Глава 27

Главный врач военного госпиталя Перта испытывал странную неприязнь к выздоравливающим, которые оставались в городе, и предлагал им следующую альтернативу: идти в приют и жить там под недремлющим оком сестры-хозяйки либо ехать в глубь страны и наслаждаться красотами природы на одной из ферм «пшеничного пояса». Лелея смутную надежду, что смогу найти с сестрой-хозяйкой общий язык, я выбрал приют.

В госпитале, где по идее мы должны были находиться на грани смерти, наши температурные листы были исчерканы невероятными кривыми, пики которых приходились на дни, когда мы тайно убегали в американский клуб. В приюте господствовали законы военного времени. Там не было списков с правилами поведения и наказаниями за их несоблюдение. Апеллировали к нашей сознательности. Нужно было непременно находиться в приюте во время всех приемов пищи, включающих несколько стаканов молока и чая. Распорядок дня составлен таким образом, чтобы мы не могли отлучиться из приюта больше, чем на два часа. После нескольких дней такой жизни меня потянуло на природу. Я решил перебраться в «пшеничный пояс», что бы из этого ни случилось.

Мы выехали сразу после рассвета и, оставив позади высокие белые дома, выходящие на берег реки Суон, покатили по асфальтированной дороге, ведущей в глубь Австралии. Вскоре достигли фруктового пояса.

На склонах холмов тут и там разбросаны небольшие усадьбы, ровными рядами росли апельсиновые деревья, пышно цвели персики и австралийские акации. Мы с удовольствием смотрели на залитые солнцем сады, вдыхали полной грудью воздух, насыщенный ароматом цветов.

За этим поясом фруктов последовали фермерские хозяйства, и пейзаж стал очень напоминать английский. Дома среди деревьев, бесконечные зеленые поля, мирно пасущиеся коровы. Мы были в этих местах раньше, когда охотились на кроликов. Нам нравилось дотемна бродить среди этих деревьев. Возле небольшого сарая знакомый фермер угощал нас парным молоком. Корова лениво помахивала хвостом, в то время как он наливал молоко из ведра в ковш. Впереди у нас была долгая дорога, поэтому мы не останавливаясь проехали по сельским районам и попали в лесистую необжитую местность, которую австралийцы называли бушем.

Утомленные жарой и однообразием пейзажа, мы почти перестали смотреть по сторонам и очень удивились, когда сквозь лесную просеку на нас хлынули яркие солнечные лучи и нашему взору открылись стоящие на поляне внушительные кирпичные постройки. Здесь, в этом лесу, они казались совершенно неуместными. Позднее мы узнали, что проезжали мимо римско-католического центра, состоящего из колледжа, церкви и фермы. Вероятно, его построили в этом укромном месте в надежде, что сатане будет труднее искушать здесь воспитанников.

Около двух часов, когда лес начал редеть и вдали показались пшеничные поля, дорога испортилась. На ней появились трещины от солнца, промоины от дождя и сильных наводнений. Поверхность дороги напоминала обветренное морщинистое лицо старого моряка. Машина замедлила скорость и завиляла. Водитель старался ехать по целым участкам дороги. Те места, где дорога совсем размыта, приходилось объезжать по тонкой серой траве. В машине было жарко. Пиво нагрелось и плохо утоляло жажду.

В двухстах милях к северу от Перта ландшафт стал более ровным. Когда мы наконец добрались до «пшеничного пояса», день уже приближался к вечеру и заметно похолодало. Мы медленно двигались по ухабистой дороге и смотрели в окно. Мимо тянулись бесконечные поля, изредка попадались небольшие рощицы. Домов почти не было. Время от времени вдали мерцали огни.

В сорока милях от места назначения дорога проходила через небольшой поселок. Грязная улица с деревянными домами напомнила о временах Дикого Запада и заставила нас крутить головами в поисках салуна с вращающимися дверями. Салун нашелся, но он оказался без дверей – их ремонтировали. Перекусив и пообщавшись с местными жителями, мы продолжали путь. Глядя на эти безлюдные места, я испытывал тревогу. Смогу ли я выдержать здесь длительное время? Мой приятель, владелец машины, через два дня должен был возвращаться в город, и впереди маячила мрачная перспектива одиночества. Однако после пребывания в салуне я приободрился и был полон решимости покорить «пшеничный пояс», прежде чем коровы вернутся с пастбищ.

В сумерках местность вокруг окрасилась в серый цвет. В свете фар уходила вдаль узкая грунтовая дорога, справа и слева серели бесконечные поля. На этом сером фоне выделялись черные силуэты высоких эвкалиптов. В тот момент, когда в наши тела начала проникать усталость, мы наконец добрались до нужной фермы, и облачко пыли, что следовало за машиной во время всего пути, улеглось. Послышался приглушенный шум голосов, кто-то крепко пожал мне руку, и в один миг мы очутились в ярко освещенной небольшой кухне, где на плите гудел чайник, а стол был заставлен едой.

Хозяин фермы с сияющим лицом поинтересовался, хочу ли я посмотреть на стрижку овец.

– Я зайду за вами в половине шестого. Мы мигом стряхнем с вас паутину этого госпиталя, – пообещал он. – А теперь лучше ложитесь спать. Завтра будет трудный день.

Раннее утро. Я неподвижно лежу на кровати и смотрю в окно на зарождающийся австралийский рассвет. Через проволочную сетку в комнату проникает холодный воздух. Стряхнув с себя приятную истому, вызванную крепким сном, встаю и надеваю грубую одежду, которую Артур, мой хозяин, оставил на стуле.

Холодный воздух заставляет съежиться. Я был уверен, что в сельской местности всегда будет жарко, но оказалось не так. Звезды на прозрачном светло-сером небе очень яркие и почти не мерцают, поэтому отыскать планеты довольно трудно. В свете зари отчетливо видны изогнутые ветви деревьев.

Перед началом нового дня нужно обязательно выпить чашку чаю. Я впервые полной грудью вдыхаю чистый, наполненный ароматом цветов воздух. Он придает сил и прогоняет остатки сна. Такое чувство, словно одним залпом выпил стакан неразбавленного виски.

Я надел тяжелую армейскую шинель, которую мне дал Артур, и последовал за ним к деревянному гаражу, где стоял старенький грузовой «додж». Мы выехали на дорогу, и я сразу забыл о войне, о двух месяцах, проведенных в госпитале, и обо всем остальном, что беспокоило меня последние годы. Осталась только эта грунтовая дорога, этот рассвет, розовые кипарисы и цветы на растущем вдоль дороги кустарнике. Вдаль до самого горизонта уходили поля пшеницы и зеленые бархатные луга, на которых паслись стада овец, этих выносливых животных, чьи предки щипали траву на равнинах Испании. Здесь я впервые увидел овец породы меринос, о которых когда-то читал в учебниках географии.

Артур рассказал о том, как его отец вместе с семьей перебрался сюда, на север. Это было время спекулятивного земледелия, когда на продаже земли можно было заработать целое состояние. Они очистили от растительности небольшой клочок земли и засеяли его. С годами площадь принадлежащих им обрабатываемых земель увеличивалась. Теперь все трое сыновей были женаты и имели свои дома. В старой усадьбе, которую расширили и обновили, жил теперь старший брат Билл с семьей. Братья все делали сами, даже обжигали кирпичи для строительства своих домов.

Мы свернули с дороги и поехали через пастбища. Восходящее солнце начало согревать землю, над которой появился легкий туман. Тени, падающие от деревьев, становились короче и темнее. Помещения, где стригли овец, находились в ложбине. В окнах этих серых строений отражалось утреннее небо, что заставило меня обернуться и посмотреть туда, где облака были оранжевыми и лиловыми. Небо над головой было светло-зеленым.

В австралийском утре была какая-то неземная прелесть. Удивительно свежее, оно поражало плавным переходом от зимней прохлады к летней жаре, как если бы вслед за декабрьским рассветом шел июльский полдень. В траве блестела роса. На зеленых лугах белели стада овец.

Двое братьев Артура приехали раньше нас. Стригали, трое веселых мужчин, прохаживались у входа. Немного позже подошли сортировщик шерсти и подсобный рабочий.

Работа начиналась в шесть часов. Без пяти шесть стригали включили небольшой двигатель, дающий ток машинкам для стрижки шерсти. Мы вошли в загон и вывели первые пятьдесят овец. Животные с опаской поглядывали на стригалей.

В первый день мне все было в диковинку, но потом я привык к этой работе, и она больше не казалась мне особо сложной. Время летело быстро.

Подготовка к стрижке начиналась после полудня, когда овец заводили в загон и отбирали самых длинношерстных. На пастбища за овцами мы ездили на лошадях. Мне дали очень смышленую кобылу по кличке Молли, которая гораздо лучше меня знала, как нужно гнать овец. Мы ехали цепочкой, склонившись в седле и отпустив поводья. Как только замечали овец, сразу разъезжались. Молли приподнимала свои маленькие темные островерхие уши, и я знал, что она с первого взгляда правильно оценит ситуацию. Кобыла терпеливо ждала, пока Джим, средний брат, скакал к стаду, чтобы отделить нужное число овец. Слышны были его крики и глухой топот копыт. Глаз у Джима был наметанный. Он на всем скаку врезался в белую массу и всегда отсекал от нее не больше трехсот и не меньше двухсот восьмидесяти животных. Потом давал нам знак взмахом руки, мы скакали к нему легким галопом и начинали медленное возвращение к загонам.

Так как стригалей не хватало, стрижку производили рано утром, когда имели обыкновение появляться на свет ягнята. Часто можно было видеть, как родившиеся день или даже час назад барашки, пошатываясь, бредут за стадом в сопровождении матерей. Самых слабых я поднимал в седло и вез. Теплые, похожие на клочок шерсти ягнята безучастно переносили эту поездку.

Мне нравились эти неторопливые верховые прогулки. Овцы неспешно шагали перед нами и беспрестанно блеяли. Солнце припекало. Сизый дым от сигарет струился в воздухе. В руках у нас были длинные ветки, которыми мы подстегивали самых непослушных овец. В отаре всегда находилась овца, у которой отстал ягненок. Она медленно шла перед Молли, жалобно блеяла и норовила вернуться к своему детенышу. Молли никогда не наступала на таких овец, но, когда ей надоедал этот траурный марш, она опускала голову и носом толкала животное вперед. Иногда потерявшая ягненка овца отрывалась от нас и бежала назад по огороженному пастбищному участку. Начиналась суматоха. Молли резко поворачивалась и неслась за ней. От криков, блеяния и топота у меня звенело в ушах. Убедившись, что ей далеко не уйти, овца возвращалась в отару, и вновь воцарялся покой.

Во время стрижки умирало много ягнят. Я часто видел на траве их мертвые тела. Еще мне попадались скелеты ягнят и овец, умерших раньше.

Нам требовалось около часа, чтобы добраться до края пастбищного участка. В течение этого времени мы несколько раз объезжали отару и ловили беглянок. Небо было лазурным. Изумрудная трава блестела в лучах солнца. На севере бесконечные пшеничные поля меняли цвет от серого до темно-зеленого. Легкий ветерок шевелил колосья злаков. Там и сям группами и поодиночке стояли высокие кипарисы со стволом, напоминающим березу, и серебристыми листьями. Иногда, завидя Джима, я подъезжал к нему, и мы перекидывались несколькими фразами.

Очень непросто провести триста овец через одну калитку. Главное – это чтобы прошла первая. Остальные двести девяносто девять послушно последуют за ней. Но почему-то ни одна из овец не желала первой проходить через калитку. Отара останавливалась перед забором, овцы поворачивались и двигались во всех направлениях, кроме нужного. Я никогда не слышал таких ярких и выразительных ругательств, какими сыпал Джим, когда, соскочив с лошади, пробирался через отару, хватал овцу и тащил ее через калитку. Тем временем мы свистели, кричали до хрипоты и гонялись за убегающими овцами.

Дорога к загонам лежала через чащу, и именно здесь овцы проявляли удивительную сообразительность, выводившую нас из себя. Они разбредались, прятались за деревьями, бежали обратно, забирались под кусты, так что нам приходилось спешиваться и выковыривать их оттуда палками. Молли знала, что нужно делать в таких случаях. Она кружилась, носилась между деревьев, стараясь выгнать овец из зарослей. Мне приходилось прикладывать большие усилия, чтобы удержаться в седле.

Отара подходила к загонам, и вновь начиналась суматоха. Осматривать овец – это все равно что играть в гольф: препятствий и помех хоть отбавляй. Нужно иметь огромное терпение. Мы больше не испытывали жалости к овцам, потерявшим ягнят, и к ягнятам, оставшимся без матерей. Одного дня этой работы хватило для того, чтобы я стал бесчувственным, как какой-нибудь свирепый фермер. Я начал испытывать к этим животным неприязнь, какую человек испытывает к низкому косяку, ударяясь о него головой.

После того как все овцы оказывались в загоне, мы облегченно вздыхали, привязывали лошадей к забору и на негнущихся ногах шли пить чай. Всю еду привозили на грузовике, но один из стригалей каждый день ходил в небольшую усадьбу, которая стояла неподалеку, и приносил горячий чай. Оплата стригалей была сдельная и зависела от количества остриженных овец. Поэтому они работали не разгибая спины. Интересно было наблюдать, как ловко рабочие стригут дрожащих животных, останавливаясь лишь для того, чтобы привести из загона новую жертву.

Пока стригали трудились, Джим занимался вновь прибывшими овцами. Хватал оказавшихся в отаре баранов и швырял их в отдельный загон. В конце узкого загона была вращающаяся калитка. Мы прогоняли овец через этот огороженный участок, а стоящий у калитки Билл быстро отделял ягнят от овец. После этого все было готово к завтрашней стрижке. Оставалось только выпустить остриженных овец и немного проехаться верхом, чтобы убедиться, что все ягнята нашли своих матерей. Так мы работали каждый день. Обычно все шло гладко, если ночью не было дождя. Стригали отказывались стричь мокрую шерсть, и мы позволяли овцам побегать час-другой на солнышке, чтобы шерсть высохла.

Попрощавшись с остальными, мы с Артуром сели в машину и поехали домой. Сзади еще некоторое время доносилось блеяние овец, а впереди в темноте приветливо светились огни фермы. Я очень устал, но после того, как принял горячую ванну и поел, почувствовал себя значительно лучше. Ночью вышел во двор и стал наблюдать за восходом луны. Воздух был насыщен запахом земли, деревьев и цветов. Где-то вдалеке жалобно кричала лиса.

Должно быть, Артура упросила мужа, чтобы он не будил меня слишком рано. В эту ночь я спал очень крепко, и, когда открыл глаза, было уже девять часов. Утро было чудесное. По веткам прыгали зеленые попугаи. Среди пастбищ, покрытых белесым туманом, словно алмазы сверкали в солнечном свете верхушки деревьев.

К востоку от фермы находился большой, акров в сто, девственный лесной массив. Позднее я узнал, что он сохранился благодаря своей почве, которая не годилась для возделывания. Зато лес вносил некоторое разнообразие в ландшафт и являлся неплохим охотничьим угодьем. Небольшом сад был усеян яркими цветами. Справа от меня, там, где туман был особенно густой, виднелась плотина. За ней находился искусственный водоем, обеспечивающий водой овец засушливым летом. Слева, совсем близко, в небольшом загоне жевали овес лошади.

После завтрака, когда начало припекать солнце, я снял с забора седло и уздечку, оставленные для меня Артуром, и пошел к лошадям. Конь, которого я выбрал, спокойно и терпеливо ждал, пока я подтягивал подпругу. Вскоре я уже ехал к месту стрижки овец под палящими лучами солнца и наблюдал за проворно бегающими по траве кроликами.

Свернув с дороги, я пустил лошадь галопом и поднялся на невысокий, окутанный легким туманом холм, где были расположены огороженные пастбищные участки. Овцы смотрели на меня с угрюмым безразличием.

Прибыв на место, я обнаружил, что стригали еще не приступали к работе, так как на рассвете прошел дождь. Они включили свои машинки только после ленча, и я с самого начала наблюдал процесс стрижки.

Овцу, отделенную от ягненка, помещали во внутренний загон, откуда выводили непосредственно перед стрижкой. В то время как сильные руки одного стригаля крутили и переворачивали овцу, другой ловко работал машинкой для стрижки. У каждого стригаля был свой небольшой загон, куда он помещал остриженную овцу через отверстие в стене. Потом этих овец считали и результаты заносили в книгу. Иногда стригали случайно ранили овец своими машинками. В этом случае порез немедленно смазывали дегтем. Некоторые из таких ран были довольно глубокими, но овцы, не способные реагировать на боль, покорно брели в загон, в то время как кровь стекала по их ногам.

Иногда мне поручали клеймить овец. Работа эта была не из приятных. Нужно было войти в переполненный загон и прижать к боку каждого животного что-то вроде огромного штампа. Случалось, я промахивался, и некоторые овцы после такого клеймения долго ходили с фиолетовым носом. Труднее всего оказывалось заклеймить последнюю овцу. Она пряталась, убегала и изворачивалась, доводя меня до бешенства. В конце концов терпение мое лопнуло и я швырнул в нее баночку с тушью.

После стрижки руно помещали на стол и отрезали жесткие и грязные края. Сортировщик, наблюдавший за этим процессом, скатывал обрезанную шерсть и бросал ее в одну из восьми корзин. После того как корзина наполнялась, шерсть прессовали, и из огромной пушистой массы она превращалась в упругие жесткие комки, которые складывали в мешки. Время от времени за этими мешками приезжал грузовик и отвозил их на железнодорожную станцию. Все это время австралийская погода радовала нас. Небо было чистым днем и ночью.

Во время поездок на работу и обратно и особенно во время прогулки, когда Артур хотел показать мне кенгуру, я открыл для себя неповторимую красоту диких цветов. Казалось, нет такого куста, дерева или сорняка, на котором не красовался бы хоть один цветок. Песок скрипел под нашими ногами, когда мы шли, любуясь этой красотой. Цветы были везде – впереди, сзади, сбоку. Пастельных тонов, белые, кремовые, розовые и желтые, они источали приятный аромат, который смешивался и разносился ветром повсюду.

В усадьбах всех троих братьев были сады, где разводили цветы. Зимой и весной они цвели и радовали глаз, а засушливым летом, когда ветер покрывал землю слоем песка, погибали. Каждый год жены фермеров сажали новые цветы, выполняя объем работ, немыслимый для английской домохозяйки. По субботам фермеры ездили друг к другу в гости. Утром я верхом отправился в город, чтобы отослать во флотилию запоздалую телеграмму, выпить пива и познакомиться с городской жизнью. Молли знала дорогу и уверенно довезла меня до районного центра, главная улица которого была застроена с одной стороны. Фермеры уже были в городе. Их жены, столпившись на широком тротуаре, вели оживленную беседу. По пыльной, нагретой солнечными лучами улице проезжали грузовики, легковые автомобили и всадники. В конце концов я отыскал бар с вращающейся дверью, но пиво в нем заканчивалось. Собиравшиеся здесь со всей округи стригали употребляли этот напиток в неимоверных количествах. В конце улицы среди зеленой травы была видна узкоколейка, уходящая на северо-восток и исчезающая среди эвкалиптов. Хотя пассажиры по этой ветке почти не ездили, для фермеров она имела исключительно важное значение. По ней везли к морю пшеницу и шерсть.

Женщины всегда с нетерпением ждали субботы, когда они могли не только встретиться и наговориться, но и посмотреть фильм в маленьком городском клубе. После кино обычно ехали ужинать к одному из братьев. В этот раз все отправились к Джиму. Сели за стол в полночь, а встали в третьем часу утра. Возвращались на машине. Полная луна нежным светом освещала дорогу и пастбищные участки. Ночь была чудная, и сознание того, что наступающее воскресенье будет выходным днем, делало ее еще более прекрасной. В этот день овцы будут просто овцами, а не глупыми грязными животными, успевшими надоесть нам за неделю хуже горькой редьки.

В эту ночь я не могу заснуть. Успокоенный тем, что вставать рано не придется, вышел во двор, подошел к краю эвкалиптовой рощи и стал наблюдать рассвет. Постепенно небо на востоке прояснилось, звезды померкли. Как только луна села у меня за спиной, наступил рассвет, окрасивший облака над горизонтом ярким оранжевым цветом. Я уже хотел вернуться в дом, когда увидел впереди темный силуэт кенгуру. Животное на мгновение застыло в нерешительности и затем скрылось в кустах. Топот его ног напоминал стук лошадиных копыт. Когда я вошел в дом, подул легкий юго-восточный ветер, принесший с собой аромат леса. Начинался новый день.

На второй неделе своего пребывания на ферме я стал по вечерам выходить в лес с винтовкой Артура в надежде подстрелить кенгуру. В предзакатные часы, когда умолкали насекомые, в лесу воцарялась полная тишина. Но она была обманчивой, я знал, что где-то в чаще затаились и ждут наступления темноты голодные кенгуру. Пройдя через лес, я подходил к краю пшеничного поля, садился под каким-нибудь деревом и ждал. Ждать приходилось долго, я успевал выкурить не одну сигарету. Время от времени тишину нарушали треск и шорох, когда пробегал по траве кролик или птица перепрыгивала с ветки на ветку. С наступлением темноты животные выходили из своих укрытий и отправлялись на поиски пищи. Кенгуру ели пшеницу на полях или перепрыгивали через забор и кормились травой на пастбищных участках. Огромные, ростом до двух метров, они передвигались прыжками, наклонялись и жевали траву, пододвигая стебли ко рту короткими передними лапами. Время от времени приподнимались, оглядывались и прислушивались, не грозит ли им опасность. Их было много, иногда до двадцати особей. Некоторые подходили очень близко, но я никогда не стрелял в них в упор. В ночной тиши оглушительный звук выстрела прокатывался по полям гулким эхом, заставляя кенгуру в панике запрыгать на своих огромных задних лапах. Они не знали, где я нахожусь, и поэтому неслись в разных направлениях. В такие минуты я испытывал некоторое беспокойство от мысли, что они могут кинуться ко мне и запросто раздавить, но в конце концов кенгуру успокаивались и вновь принимались за еду.

Я выпустил немало пуль в этих животных и, как мне казалось, часто попадал, но, обследуя место охоты утром, убеждался, что не убил ни одного. Чтобы убить кенгуру, необходимо попасть в голову или хотя бы в бедро. С пулей в теле эти животные могут пробежать много миль. Не желая возвращаться домой без добычи, я подстрелил перебегавшего дорогу кролика.

Еще я охотился на диких голубей. Эти красивые птицы весной залетали в сад и клевали семена растений, которые сажала жена Артура. Серые, с яркими розовыми крыльями, они часто садились на деревья, но были очень пугливыми. Я придумал способ перехитрить их. Чтобы они перестали меня бояться, я два дня по утрам проходил мимо эвкалиптовой рощи с палкой. На третий день вместо палки взял винтовку и подстрелил одного голубя. Но одна маленькая птица за три дня – это слишком мало, тем более что мой отпуск подходил к концу. Я начал выезжать на лошади в надежде подстрелить эму, но надеждам моим не суждено было сбыться. Эти гигантские птицы были не менее осторожными, чем голуби, и убегали, завидев меня издалека. Для охоты в австралийском «пшеничном поясе» нужна была особая сноровка.

Две недели пролетели незаметно, пришло время возвращаться в город. Артур повез меня обратно в своем новом быстром «бьюике». По грунтовой дороге мы ехали не спеша, но последние 80 миль по асфальту преодолели за пару часов. Вдали показался город. Солнце освещало высокие белые здания, стоящие вдоль реки Суон, по синим водам которой плавали парусные шлюпки. Машина сделала последний поворот, и я увидел мачты плавучей базы. Я возвращался к суете военной жизни, возвращался в настоящее. Меня не удивило, что главный врач выписал меня из госпиталя и разрешил выйти в море. Две недели, проведенные в «пшеничном поясе», сделали свое дело. Я был полностью здоров.






 

Главная | В избранное | Наш E-MAIL | Добавить материал | Нашёл ошибку | Другие сайты | Наверх