Тридцать три

— Я не могу это сделать, — сказала она. — Я стараюсь, Ричи; я боюсь до смерти, но я стараюсь. Я начинаю штопор, мой планер несется вниз, — и я теряю сознание! А когда я снова прихожу в себя, планер летит горизонтально, а Сью спрашивает: «Лесли! С тобой все в порядке?» — Она взглянула на меня подавленно и без всякой надежды. — Как она может научить меня? Как я могу научиться вращаться, если я теряю сознание?

Голливуд исчез за горизонтом на расстоянии четырехсот миль к западу от нас, мой дом во Флориде был продан, и мы жили в трейлере, который затерялся на десяти тысячах квадратных миль полыни и гор в пустыне Аризоны, возле аэродрома для планеров. Планерный центр Эстрелла. Облака на закате здесь будто пропитаны реактивным топливом и подожжены бесшумной спичкой. А планеры стоят, как гладкие цельные губки, вбирающие свет, стекающий красными и золотыми красками на песок.

— Милый маленький вук, — сказал я ей. — Ты знаешь это, я знаю это, и нам бесполезно пытаться с этим бороться; не существует ничего, что Лесли Парриш не могла бы сделать, если она твердо решит сделать это. И вот мы берем простую маленькую вещь, такую, как умение штопорить на планере. У этой вещи нет никаких шансов устоять. Ты же можешь управлять, этим летательным аппаратом!

— Но ведь я в обмороке, — сказала она мрачно. — Когда находишься без сознания, управлять самолетом довольно трудно.

Я сходил и принес из трейлера маленький веник, который нашел там в нашем небольшом шкафу. Она сидела на краю кровати.

— Вот этот веник — твой рычаг управления, — сказал я. — Давай сделаем все вместе. Мы будем кружиться прямо здесь на земле до тех пор, пока тебе не наскучит.

— Мне не скучно, мне страшно!

— Тебе не будет страшно. Итак, представь себе, что веник — это рычаг, а твои ноги находятся на рулевых педалях. Сейчас ты летишь высоко в небе, горизонтально и вперед. Теперь ты отводишь рычаг назад медленно-медленно, а нос планера при этом уходит вверх. Затем планер начинает замедляться и почти останавливается так, как тебе нужно. И тут ты возвращаешь рычаг назад, и нос уходит вниз. А ТЕПЕРЬ ты до упора нажимаешь на правую педаль, вот так, а рычаг держишь в прежнем положении. Дальше сидишь и считаешь обороты; раз: два: три: считаешь сколько раз пик Монтесумы обернется вокруг кабины. На счет «три» выравниваешь левую педаль и в то же самое время подаешь рычаг вперед, чуть дальше среднего положения. Тут планер перестанет вращаться, и его нос плавно поднимется вверх до горизонтального положения. И это все. Разве это так трудно?

— Здесь, в трейлере, не трудно.

— Сделай это еще несколько раз, и в воздухе тоже будет не трудно, вот увидишь. Со мной когда-то случилось то же самое, и я знаю, о чем сейчас говорю. Я тоже ужасно боялся штопора. Итак, еще раз. Вот мы летим горизонтально. Ты отводишь рычаг назад:

Штопор — это самый сложный урок во всем курсе основ полета. Такой страшный, что правительство много лет назад выбросило его из списка требований, предъявляемых к ученикам летных курсов: они доходили до штопора и заканчивали обучение. Но чемпион страны по планеризму Ласло Хорват, которому принадлежит Эстрелла, настаивал на том, чтобы каждый ученик изучил выход из штопора, прежде чем он перейдет к свободной программе. Сколько пилотов погибло, потому что они попали в штопор и не смогли выйти из него? Слишком много, считал он, и этого не должно происходить в его полетном центре.

— Теперь ты хочешь, чтобы планер пошел вниз, — объяснял я ей. — Это то, что должно произойти. Ты хочешь, чтобы нос был направлен прямо вниз, а мир закружился вокруг тебя! Если этого не происходит, ты делаешь что-то не так. Еще раз:

Для Лесли серьезным испытанием было столкновение с этим страхом и преодоление его, когда она училась летать на аэроплане, у которого не было даже мотора для стабилизации движения.

У меня тоже было испытание, но не связанное со страхом. Я пообещал, что научусь у нее любви, откажусь от своего устоявшегося идеала Совершенной Женщины и дам возможность Лесли подойти к себе так близко, как она меня подпустит. Каждый из нас доверял доброте другого — в этом спокойном месте не было колючек и кинжалов.

Идея поселиться в трейлере среди пустыни была моей. Если мы не выдержим изоляции от мира, то я предпочитал, чтобы наши отношения быстро зашли в тупик и мы быстро расстались. Как можно проверить друг друга лучше, чем живя вместе в маленькой комнатке под пластиковой крышей и не имея собственного дома для отступления? Можно ли предложить более серьезное испытание для двух закоренелых индивидуалистов? Если мы сможем найти радость в этом, живя так месяцами, то ясно, что мы имеем дело с чудом.

Но вместо ожидаемого раздражения мы расцвели, оказавшись вместе.

Мы вместе бегали наблюдать восход солнца, гуляли по пустыне с определителями растений и справочником туристов, летали на планерах, разговаривали по двое, по четверо суток без перерыва, изучали испанский язык, дышали свежим воздухом, фотографировали закаты солнца и начали решать задачу всей жизни: понять одно-единственное человеческое существо, находящееся рядом с тобой. Откуда мы пришли? Чему научились? Как нам создать какой-то другой мир, если нам суждено его создать?

К ужину мы надевали свои лучшие наряды и ставили на освещенный свечами стол вазу с цветами пустыни. Мы разговаривали и слушали музыку, пока свечи не сгорали до конца.

— Двое начинают скучать, — сказала она однажды вечером, — не тогда, когда они долго находятся физически в одном месте. Они скучают, если далеки друг от друга ментально и духовно.

Очевидная для нее, эта мысль так поразила меня, что я ее записал. До сих пор, — думал я, мы не могли пожаловаться на скуку. Но никогда не знаешь, что может случиться в будущем:

Настал день, когда я стоял на земле и наблюдал ее схватку с драконом. Я видел, как буксирный самолет с ревом тянул в небо ее тренировочный планер для новых занятий штопором. Через несколько минут белый крестик планера отделился от троса, которым он был связан с буксиром, и спокойно заскользил в одиночестве. Он замедлился, замер в воздухе и — шух! — нос пошел вниз, а крылья закружились, как бледное кленовое семечко, которое падало, падало — а затем мягко замедлилось, вышло из пике и заскользило в воздухе, чтобы через некоторое время вновь остановиться и завращаться вниз.

Лесли Парриш, которая так долго была невольницей у своего страха перед легким планером, сегодня справляется с полетом на легчайшем из них, заставляя его делать самое сложное: вращаться то влево, то вправо, полуповорот и выход из пике, три поворота — выход из пике. И так на всем протяжении вниз до минимальной высоты, затем подлет к посадочной полосе и приземление.

Планер коснулся земли, заскользил мягко на своем единственном колесе по направлению к белой линии, прочерченной известью на взлетной полосе, и остановился за несколько футов от нее. Крылья постепенно наклонились вниз к земле. Она справилась со своей задачей. Я выбежал навстречу ей на взлетную полосу и на расстоянии услышал торжествующий возглас, доносящийся из кабины. Радость инструктора была беспредельной:

— Ты смогла! Ты вращалась сама, Лесли! Ура!

Затем фонарь кабины быстро открылся, и вот она сидит, улыбается и робко смотрит на меня, ожидая, что же я скажу. Я поцеловал ее улыбку.

— Великолепный полет, вук, великолепное вращение! Как я горжусь тобой!

На следующий день она занималась по свободной программе.

Как восхитительно стоять и со стороны наблюдать, как твой самый дорогой друг выступает на спуске без тебя! Новый характер поселился теперь в ее теле и пользуется им для того, чтобы победить хищный страх, который таился и пугал ее десятилетиями. Теперь этот характер был заметен по ее лицу. В голубых, как море, глазах были золотые искорки, которые танцевали, как электричество в силовой установке. В ней сила, думал я. Ричард, никогда не забывай этого: ты смотришь не на обычную леди, это незаурядное человеческое существо, никогда не забывай этого!

Я справлялся со своим испытанием не так успешно, как она.

Иногда время от времени без всякой причины я бывал неприветлив с ней, молчал и отталкивал ее, сам не понимая почему.

В таких случаях она обижалась и говорила так:

— Ты был груб со мной сегодня! Ты разговаривал с Джеком, когда я приземлилась, я подбежала к тебе, а ты повернулся ко мне спиной, будто бы меня не было вообще! Как будто я была, но ты не хотел, чтобы я была!

— Помилуй, Лесли! Я не знал, что ты там. Мы разговаривали. Неужели ты считаешь, что все должно прекращаться, когда ты появляешься?

На самом деле я знал, что она подошла, но ничего не сделал, будто она была листком, упавшим с дерева или ветерком, просвистевшим мимо. Почему меня раздражали ее слова?

Это случилось вновь между прогулками, музыкой, полетами и светом свечей. По привычке я строил вокруг себя новые стены, скрывал свой холод за ними и использовал свои старые способы защиты против нее. На этот раз она не сердилась, ей было грустно.

— О, Ричард! Неужели ты обременен демоном, который так ненавидит любовь? Ты ведь обещал устранять препятствия между нами, а не строить новые!

Она вышла из трейлера и принялась в одиночестве ходить в темноте тудасюда вдоль всей взлетной полосы. Она прошагала так целые мили.

Я не обременен демоном, думал я. Стоит только раз поступить необдуманно, и она говорит, что во мне демон.

Почему это ее так задевает?

Не говоря ни слова, погрузившись в свои мысли, она возвращалась и часами писала в своем дневнике.

Шла неделя практических занятий перед соревнованиями, в которых мы решили участвовать. Я был пилотом, а Лесли — командой наземного обслуживания. Мы поднимались в пять часов утра, чтобы помыть, почистить и привести в готовность планер, прежде чем утренняя температура воздуха поднимется до ста градусов. Нужно было откатить его в очередь на взлетной полосе и заполнить его крылья водой, служившей балластом. Стоя на солнце, она держала вокруг моей шеи лед, завернутый в полотенце, до самой последней минуты перед вылетом.

После взлета она поддерживала со мной контакт по радио из автомобиля, пока ездила в город за продуктами и водой, всегда готовая подобрать меня и планер, если я вынужден буду приземлиться за сотню миль в пустыне. Когда я приземлялся, она ждала меня с прохладительными напитками и помогала мне оттянуть планер на ночь под навес. Затем она превращалась в Мэри Кинозвезду, которая подавала ужин при свечах и слушала отчет о моих дневных приключениях.

Когда-то она говорила мне, что плохо переносит жару, но теперь, глядя на нее, нельзя было сказать этого. Она проработала, как пехотинец в пустыне, без отдыха подряд пять дней. Мы преуспевали в занятиях, и в этом была ее большая заслуга. Она так же хорошо справлялась с обязанностями наземного партнера, как и с любыми другими, которые соглашалась взять на себя.

Почему я избрал именно этот момент, чтобы отдалиться от нее? Сразу после того, как она встретила меня на земле, меня снова окружили мои стены. Я начал разговор с несколькими другими пилотами и не заметил, как. — ушла. Мне пришлось самому откатить аэроплан. Это была нелегкая работа на солнце, но мне облегчила ее моя злость в связи с ее уходом.

Когда я вошел в трейлер, она лежала на полу, притворяясь уставшей.

— Привет, — сказал я, переводя дух после работы. — Благодарю за помощь.

Ответа не последовало.

— Это как раз то, что мне нужно после трудного полета.

Молчание. Она лежала на полу, отказываясь произнести хотя бы одно слово.

Наверное, она заметила, что я сержусь на нее, прочла мои мысли вновь. Меня охватила ярость.

Как глупо играть в молчание, думал я. Если ее что-то беспокоит, если ей не нравится то, что я делаю, почему бы ей просто не подойти ко мне и не сказать прямо обо всем? Если она не хочет разговаривать — я тоже не буду.

Я переступил через ее тело на полу и включил кондиционер. Затем я растянулся на кровати, открыл ни к чему не обязывающую книгу и читал ее, думая, что для нас нет перспективы в будущем, если она будет продолжать в том же духе.

Через некоторое время она зашевелилась. Еще спустя несколько минут поднялась и, бесконечно уставшая, побрела в ванную. Я слышал, как насос накачивает воду. Она выливала ее, хотя знала, что мне пришлось тащить каждую каплю из города и вручную заполнять бак трейлера. Она хотела заставить меня поработать еще больше.

Шум вытекающей воды прекратился.

Я отложил книгу. Ее очарование, прелесть нашей жизни в пустыне — неужели все это разъедает кислота моего прошлого? Неужели я не могу научиться прощать ее грехи? Она меня неправильно поняла и обиделась. Я могу быть достаточно великодушным, чтобы простить ее, не правда ли?

Из ванной ничего не слышно: малышка, наверное, плачет.

Я прошел по узкому коридорчику и постучал в дверь дважды.

— Мне жаль, вуки, — сказал я, — я прощаю тебя:

— ЧЧЧЧТТТТОООО-О-О!!! — Завопил зверь внутри. Бутылка разлетелась от ударов о деревянные стены; пузырьки, зубные щетки, расчески с силой разлетались в стороны.

— ТЫ, ПРОКЛЯТЫЙ (ХРЯС!) ИДИОТ! Я (ШЛЕП!) НЕНАВИЖУ ТЕБЯ! ЧТОБ Я ТЕБЯ БОЛЬШЕ НИКОГДА НЕ ВИДЕЛА! Я ЛЕЖУ (ШМЯК!) НА ПОЛУ, ОН, ПРОКЛЯТЬЕ, ПРОХОДИТ МИМО. Я ЧУТЬ НЕ УМЕРЛА ОТ ТЕПЛОВОГО УДАРА, РАБОТАЯ С ТВОИМ ДУРАЦКИМ ПЛАНЕРОМ! А ТЫ ОСТАВИЛ МЕНЯ ЛЕЖАТЬ НА ПОЛУ, А САМ ЧИТАЛ КНИГУ! ЕСЛИ БЫ Я УМЕРЛА, ТЫ БЫ ДАЖЕ НЕ ЗАМЕТИЛ! (ШЛЕП!) ЛАДНО! МНЕ ТОЖЕ НАПЛЕВАТЬ НА ТЕБЯ, РИЧАРД ИДИОТСКИЙ БАХ!! ПРОВАЛИВАЙ, ИДИ К ЧЕРТЯМ ОТСЮДА. Я ХОЧУ БЫТЬ САМА! ТЫ СЕБЯЛЮБИВАЯ: СВИНЬЯ! (ХРЯСЬ!)

Никогда никто за всю мою жизнь не говорил так со мной. И никогда я не видел, чтобы кто-нибудь поступал так. Она ломала все, там внутри!

Исполненный отвращения и ярости, я выскочил из трейлера, хлопнув дверью, и подбежал к Майерсу, стоящему на солнце. Жара была беспощадной, как потревоженные муравьи; но я едва ли заметил ее. Что с ней случилось? И ради нее я отказался от своей Совершенной Женщины! Какой я дурак!

Когда я странствовал, я очень просто излечивался от толпофобии: сразу же покидал ее, улетал и оставался наедине с собой. Это было таким эффективным средством, что я стал его использовать и против личнофобии, от которой оно излечивало так же хорошо. Как только кто-то переставал мне нравиться, я покидал его, и впоследствии больше не думал о нем.

В большинстве случаев этот метод выручал меня — уход был, быстродействующим средством против всех, кто досаждал мне. Исключением, конечно, в одном случае из двух миллиардов был случай, когда тебе причиняет боль твоя родная душа.

Я чувствовал себя будто вздернутым на дыбу. Мне хотелось бежать, бежать, бежать. Прыгай в аэроплан, заведи мотор, не обращай внимания ни на что, просто взлетай, поворачивайся носом в любом направлении, дави до упора на газ и ПОШЕЛ! Приземлись где-нибудь, где нужно, заправляйся топливом, снова заводи мотор, взлетай и ПОШЕЛ!

Никто не имеет права кричать на меня! Ты можешь кричать на меня только один раз. И никогда больше ты не получишь возможности делать это, потому что я сразу и навсегда ухожу. Хлопнуть дверью, уйти — и все кончено!

И вот я стоял, уже касаясь пальцами блестящей ручки дверцы кабины аэроплана.

Но на этот раз мой ум не позволил мне бежать.

Мой ум кивал мне: да, да, она рассердилась на меня. У нее есть причины, чтобы сердиться на меня. Я снова сделал что-то, не подумав.

Я отправился в пустыню, пошел, чтобы остудить свой гнев, свою обиду.

Это одно из моих испытаний. Я докажу себе, что могу учиться, если не убегу. В действительности у нас нет проблем. Она просто чуть-чуть: более эмоциональна, чем я.

Некоторое время я шел, до тех пор, пока не вспомнил, как изучал на занятиях по гражданской обороне, что человек может умереть, если слишком долго будет находиться на солнце.

Может быть, она была на солнце слишком долго? А упала на пол не назло, а от жары?

Гнев и обида исчезли. Лесли потеряла сознание от жары, а я считал, что она притворяется! Ричард, кто бы мог подумать, что ты окажешься таким дураком?

Я быстро направился назад к трейлеру. По пути я увидел пустынный цветок, не похожий на те, что мы видели раньше, быстро выкопал его из песка и завернул в страницу из своего блокнота.

Когда я вошел, она лежала на кровати и плакала.

— Мне очень жаль, вуки, — сказал я спокойно, поглаживая ее волосы. — Мне очень жаль. Я не знал, что:

Она не отвечала.

— Я нашел цветок: Я принес тебе цветок из пустыни. Как ты думаешь, он хочет воды?

Она села, вытерла слезы и грустно посмотрела на маленькое растение.

— Да. Он хочет воды.

Я принес чашку, чтобы посадить его, и стакан воды, чтобы напоить его.

— Спасибо тебе за этот цветок, — сказала она через некоторое время. — Спасибо за то, что ты извинился. И еще, Ричард, постарайся запомнить: если ты хочешь, чтобы кто-то остался в твоей жизни — никогда не относись к нему равнодушно!

Поздно во второй половине дня в пятницу она приземлилась, счастливая после полета. Она сияла и была прекрасна; она находилась в воздухе больше трех часов и села не потому, что не смогла найти восходящий поток, а потому, что планер был нужен другому пилоту. Она поцеловала меня, довольная и голодная, рассказывая мне, чему научилась.

Слушая ее, я перемешал салат, подбрасывая его над тарелкой, и разделил его на две части.

— Я наблюдал снова, как ты приземлилась, — сказал я. — Как Мэри Кинозвезда перед камерой. Ты коснулась земли легко, как воробышек!

— Как бы мне хотелось, — сказала она, — чтобы у меня не было всех этих просчетов в последнем заходе. Или чтобы я не уходила в полынь в конце взлетной полосы. Ты слишком хорошего мнения обо мне.

И тем не менее она гордилась своим приземлением, я видел это. Когда ее хвалили, она часто переводила разговор на что-то близкое, но не совсем идеальное, чтобы смягчить шок от комплимента, который теперь легче было принять.

Сейчас, кажется, можно сказать ей, подумал я.

— Вук, мне кажется, что я хочу немножко полетать.

Она сразу поняла, что я имею в виду, испуганно взглянула на меня и дала мне возможность изменить свое намерение в последнюю минуту, говоря со мной сразу на двух уровнях.

— Сейчас летать не стоит. Воздушные потоки везде уже остыли.

Вместо того, чтобы отступить, я перешел в наступление.

— Я не имею в виду полет на планере. Я хочу уехать. После завтрашних соревнований. Как ты на это смотришь? Мне нужно побыть одному некоторое время. И тебе тоже, правда?

Она положила вилку и села на кровать.

— Куда ты летишь?

— Еще не знаю. Это неважно. Куда угодно. Мне просто, наверное, нужно побыть одному недельку-другую.

Пожалуйста, пожелай мне удачи, думал я. Пожалуйста, скажи, что ты сама тоже хочешь побыть одна. Может быть, вернуться и сказать что-нибудь для телевидения в Лос-Анжелесе?

Она посмотрела на меня, и на ее лице отразился вопрос.

— За исключением нескольких конфликтов, мы провели здесь самое счастливое время в жизни, мы более счастливы сейчас, чем когда-либо раньше, и вдруг ты хочешь сбежать куда-то и побыть одному? Действительно ли ты стремишься к одиночеству, или хочешь встретиться с одной из своих женщин, чтобы потом снова вернуться ко мне?

— Это несправедливо с твоей стороны, Лесли! Я пообещал меняться — и я уже изменился. Я пообещал, что других женщин не будет, и их нет. Если бы мы не выдержали нашего испытания, если бы я захотел увидеть кого-то другого, я бы сказал тебе. Ты ведь знаешь, что я достаточно жесток, чтобы сделать это.

— Да, я знаю. — Красивые тени и полутени на ее лице не выражали ничего: ее ум сортировал, перебирал со скоростью света: причины, предлоги, возможности, альтернативы.

Я считал, что ей следовало быть готовой к этому рано или поздно. Мой циничный разрушитель — этот змей, обитающий в моем уме, — сомневался в том, что наш эксперимент продлится больше, чем две недели, а мы уже жили в трейлере больше шести месяцев, и ни дня разлуки. Со времени моего развода, — думал я, — никогда я не проводил с одной женщиной больше шести дней. Как бы то ни было, пришло время сделать перерыв.

— Лесли, послушай. Что плохого в том, чтобы нам расстаться на некоторое время? Ведь самое убийственное из всего, что случается в браке:

— О боже мой, он снова за свое! Если я должна выслушивать снова всю эту тираду о причинах, по которым ты не любишь — она подняла руку, чтобы остановить меня. — Я знаю, что ты терпеть не можешь слова «любовь», потому что весь его смысл исковеркан, как ты мне говорил уже сотню раз. Ты никогда не говоришь его, но я воспользуюсь им сейчас: вся эта тирада о причинах имеется у тебя потому, что ты не любишь никого, кроме неба и своего аэроплана! Если я должна буду снова это выслушивать, я начну кричать!

Я сидел спокойно, пытаясь поставить себя на ее место и понять ее ошибку. Что может быть плохого в том, чтобы устроить друг другу каникулы? Почему идея о временной разлуке так сильно пугает ее?

— Для того, чтобы кричать, тебе придется повысить голос, — сказал я с улыбкой; думая про себя, что если я могу шутить, когда речь идет о моих священных правилах, то значит, мы приближаемся к не таким уж и плохим временам.

Но она отказывалась улыбаться.

— Пошел ты со своими идиотскими правилами! Долго ли ты — о Боже! — долго ли ты еще будешь носиться с ними?

Меня охватил гнев.

— Если бы они были неправильны, я бы не стал тебе ничего говорить о них. Неужели ты не видишь? Они значат очень много для меня; они истинны для меня; я очень долго жил с их помощью! И пожалуйста, выбирай слова, когда говоришь со мной.

— Ты еще будешь указывать, как мне говорить! Я могу, черт побери, говорить все, что мне, черт побери, захочется!

— Ты, конечно, свободна говорить так, Лесли, но я не обязан слушать:

— О, снова эта твоя глупая гордость!

— Если и есть что-то, чего я не выношу, — то это такое обращение!

— А если есть что-то, чего я не выношу, то это когда меня ПОКИДАЮТ! — Она закрыла лицо руками, а ее волосы опустились, как золотой занавес, и спрятали от меня ее страдание.

— Покидают? — спросил я. — Вук, я не собираюсь покидать тебя! Я только хотел:

— Собирайся! И я не выношу: быть покинутой — Слова тонули в рыданиях, за золотым занавесом.

Я встал из-за стола, сел рядом с ней на кровать и придвинулся к съежившемуся комочку ее тела. Она не оттолкнула меня, она не переставала плакать.

В этот момент она превратилась в ту маленькую девочку, которая была когда-то, и никогда не исчезала и которая чувствовала себя покинутой, покинутой, покинутой всеми после развода родителей. После этого она встречалась с ними и любила их обоих, но раны, полученные ею в детстве, никогда не заживали.

Лесли добилась всего в своей жизни сама, всегда жила в одиночестве и была счастлива одна. А теперь она подумала, что после стольких месяцев, проведенных вместе со мной, она полностью потеряла всю ту свою независимость, которая связывалась у нее с самостоятельностью. У нее тоже были стены, и вот я натолкнулся на них.

— Я здесь, вук, — сказал я. — Я здесь. Она права, когда говорит о моей гордости. Я сразу же становлюсь таким отчужденным, защищая себя при первых же признаках приближения бури, что забываю о том, через какой ад она прошла. Как бы сильна и сообразительна она ни была, она по-прежнему чегото боялась.

В Голливуде она всегда была в центре внимания в гораздо большей степени, чем я когда-либо в своей жизни. На следующий день после нашего девятичасового разговора она оставила друзей, помощников, студию, политику покинула их всех, даже не попрощавшись, без объяснений, не зная, вернется ли она когда-нибудь, или же это не случится никогда. Она просто уехала. Глядя на запад, я мог разглядеть вопросительные знаки, кружащиеся над городом, который она оставила позади: «Что же случилось с Лесли Парриш?»

Теперь она в центре огромной пустыни. Вместо ее любимого старого кота, который мирно умер, ей создают теперь комфорт не-такие-уж-спокойные гремучие змеи, скорпионы, пески и скалы, а живет она ближе всего к ласковому и неистовому миру полетов. Она поставила на карту все и отбросила прочь Голливуд. Она доверяет мне в этом суровом месте; ее ничто не защищает, кроме этой теплой ауры, которая окружает нас обоих, когда мы счастливы вместе.

Рыдания стали утихать, но она, прижавшись ко мне, все еще была напряжена, как пружина.

Я не хотел, чтобы она плакала, но что я мог поделать с ее слабостями! Мы согласились на этот эксперимент, состоящий в том, чтобы провести вместе так много времени. Мы не договаривались, что не можем расстаться на несколько недель. Когда она привязывается ко мне и отрицает мою свободу быть там, где и когда я захочу, она сама становится причиной моего ухода. Она так проницательна, но почему она не понимает этот простой факт? Как только мы становимся тюремщиками, — наши узники хотят сбежать.

— О, Ричард, — сказала она устало бесцветным голосом. — Я хотела, чтобы это у нас получилось, быть вместе. А ты этого хотел?

— Да, хотел.

Хотел, но при условии, что ты позволишь мне быть самим собой, — произнес я мысленно.

— Я никогда не становился между тобой и твоими желаниями. Почему же ты не можешь?

Она расплакалась и молча уселась на другом конце кровати. Слез больше не было, но в воздухе повис тяжелый груз наших разногласий, наши острова находились так далеко друг от друга.

И вот тут случилась странная вещь: я знал, что этот момент уже был раньше. Кроваво-красное небо на западе, силуэт карликового дерева, виднеющийся сразу за окном, Лесли, подавленная весом различий между нами, — это все уже происходило в точности так же в какое-то другое время. Я хотел уехать, а она спорила со мной. Она плакала, а затем смолкла и сказала: «А ты этого хотел?» И я сказал: «Да, хочу». И следующее, что она спросила, было: «Ты уверен в этом?» Она уже говорила эти слова раньше и собиралась сказать их сейчас.

Она подняла голову и взглянула на меня.

— Ты уверен в этом?

Я перестал дышать.

Слово в слово я знал свой ответ. Мой ответ когда-то был таким:

— Нет. Честно говоря, я не уверен:

И тут все померкло: слова, закат, дерево — все поблекло. Вслед за этим коротким видением другого сейчас пришла глубокая грусть. Это была такая тяжелая печаль, что я ничего не мог увидеть из-за слез.

— Ты уже стал лучше, — сказала она медленно. — Я знаю, что сейчас ты отличаешься от того, кем был в декабре. Чаще всего ты ласков, и мы живем вместе так хорошо. Я вижу, что наше будущее, Ричард, так прекрасно! Почему ты хочешь убежать? Ты видишь это будущее, но не хочешь его, или после всего того, что было, ты совсем не видишь его?

В трейлере была почти полная темнота, но никто из нас не поднялся, чтобы включить свет.

— Лесли, я только что увидел нечто совсем другое. Не случалось ли это раньше?

— Ты имеешь ввиду, что этот момент уже был раньше? — спросила она. — «Deja vu»?

— Да. Когда ты знаешь слово в слово все, что я собираюсь сказать. У тебя не было такого чувства?

— Нет.

— А у меня было. Я точно знал, что ты должна произнести, и ты это произнесла.

— А что произошло потом?

— Не знаю, это ощущение померкло. Но я был ужасно печален.

Она протянула руку и легонько похлопала меня по плечу. Несмотря на темноту, я уловил на ее лице тень улыбки.

— Верно тебе служит.

— Я попробую догнать его. Дай мне десять минут: Она ничего не возразила. Я улегся на ковер на полу, закрыл глаза.

Один глубокий вдох (выдох).

Мое тело полностью расслаблено…

Еще один глубокий вдох (выдох).

Мое сознание полностью расслаблено…

Еще один.

Я стоял на пороге двери, которая распахнулась в иное время…


Трейлер. Закат. Лесли свернулась клубком на дальнем конце кровати, окруженная защитной оболочкой. Все так реально, как в стереофильме.

— Ох, Ричард, — сказала она устало бесцветным голосом. — Я хотела, чтобы это у нас получилось, быть вместе. А ты этого хотел?

— Да, хотел.

Хотел, но при условии, что ты позволишь мне быть самим собой, — добавил я мысленно.

— Я никогда не становился между тобой и твоими желаниями. Почему же ты не можешь?

Она расплакалась и молча уселась на том конце маленькой кровати.

Слез больше не было, но в воздухе повис тяжелый груз наших разногласий, наши острова находились так далеко друг от друга.

— Ты уверен? Уверен ли ты, что этого хотел?

— Нет! Если быть с тобой честным, то я не уверен. Я не думаю, что мне удастся взлететь при помощи всех этих пут, я чувствую себя так, словно угодил в веревочные сети. Пойдешь сюда — тебе не нравится, пойдешь туда — ты начинаешь на меня кричать. Мы такие разные, иногда ты меня просто пугаешь. Я честно участвовал в этом эксперименте, но если ты не хочешь позволить мне уйти и побыть наедине с самим собой пару недель:

Я не уверен, что я хочу, чтобы у нас вышло. Не вижу особой перспективы.

Она вздохнула. Даже в темноте было видно, как вокруг нее вздымаются ввысь стены; я был вне них.

— Я тоже не вижу особой перспективы, Ричард. Ты говорил мне, что ты — эгоист, а я не послушала. Мы попробовали — не получилось. Все должно быть по-твоему, в точности по-твоему, так, да?

— Боюсь, что так, Лесли — я едва не назвал ее «вуки», и в тот момент, когда это слово ускользнуло, я понял, что больше уже никогда его не произнесу. — Я не могу жить без свободы:

— Хватит твоей свободы, я прошу. Хватит футляров. Мне не нужно было давать себя уговорить на эту еще одну совместную попытку. С меня хватит. Будь тем, кто ты есть.

Я попытался приподнять часть груза.

— Ты сама летала на планерах. Ты теперь больше не будешь бояться полетов.

— Это правда. Спасибо, что ты мне в этом помог.

— Она встала, включила свет, посмотрела на часы. — Сегодня вечером есть рейс в Лос-Анжелес, правда? Не подбросишь ли ты меня в Феникс, чтобы я на него успела?

— Если ты этого хочешь. Или мы можем вернуться своим ходом, в Майерсе.

— Нет. Спасибо. Вечерний рейс меня вполне устроит.

Она за десять минут собрала свои вещи, запихнула их в два чемодана, захлопнула крышки.

Мы не сказали друг другу ни слова.

Я поставил чемоданы в машину и стал ждать ее в ночной пустыне. Низко на западе висела тоненькая четвертинка Луны. «Малышка-Луна смеялась в стороне от темноты», — так она когда-то написала. И вот та же самая Луна, проделав несколько оборотов, стала мрачной и угрюмой.

Я вспомнил наш девятичасовой разговор по телефону, когда мы едва спасли нашу обычную жизнь. Что я делаю? Это же самая замечательная, мудрая и красивая женщина из всех, кого я встречал в своей жизни, а я увожу ее прочь!

Но путы, Ричард. Ты ведь честно старался.

Я почувствовал, как целая жизнь, полная счастья, любопытства, учебы и радости, жизнь с этой женщиной, сдвинулась с места, наполнилась ветром, словно гигантский серебряный парус в свете луны, трепыхнулась, затем ее снова подхватил ветер и унес, унес, унес:

— Закроешь трейлер? — спросила она. Трейлер был теперь моим домом, не ее.

— Все равно.

Она оставила дверь не запертой.

— Я поведу? — спросила она. Ей никогда не нравилось, как я вожу, h(-c, ей казалось, что я делаю это слишком невнимательно и рассеянно.

— Какая разница, — ответил я. — Я сижу за рулем, я и поведу.

Мы ехали молча, все сорок миль ночной дороги в аэропорт в Фениксе. Я припарковал пикап, и пока она сдавала свой багаж, я стоял рядом молча, желая, чтобы кто-нибудь сказал то, что так и не было сказано; потом направился вместе с ней к выходу.

— Не беспокойся, — сказала она. — Дальше я сама. Спасибо. Мы останемся друзьями, хорошо?

— Хорошо.

— Прощай, Ричард. Когда едешь, будь:

Внимательнее, — хотела сказать она, будь внимательнее. Теперь уж нет. Теперь я могу ездить, как пожелаю.

— Прощай.

— До свидания. — Я наклонился, чтобы ее поцеловать, но она отвернулась.

У меня перед глазами висела серая пелена. Я сделал нечто непоправимое, словно выпрыгнул из самолета на высоте двух миль.

Она еще была в пределах досягаемости; я мог коснуться ее руки, если бы пожелал.

Она пошла вперед.

А сейчас уже поздно.

Разумный человек взвешивает, принимает решение, ведет себя в соответствии с ним. Бессмысленно возвращаться назад и переигрывать ситуацию. Однажды она так со мной поступила, — и ошиблась. Не стоит даже заводить разговор о том, чтобы повторить это еще раз.

Но Лесли, — подумал я, — я так хорошо тебя знаю, как же ты можешь меня покинуть! Я знаю тебя лучше, чем любой в этом мире, а ты знаешь меня. Ты мой самый лучший в этой жизни друг, как же ты можешь оставить меня! Разве ты не знаешь, что я люблю тебя? Я никогда никого не любил, но люблю тебя!

Почему я не смог ей этого сказать. Она все еще уходила, так ни разу и не оглянувшись. Потом она прошла в двери и скрылась из вида.

У меня в голове возник какой-то звук, похожий на шум ветра, словно тихий шум винта, полный терпеливого ожидания, что я вернусь, сяду в самолет и завершу свою жизнь.

Я долго еще смотрел на двери, стоял и смотрел, словно она могла возвратиться, выбежать из-за них со словами:

— Ох, Ричард, какие же мы с тобой дураки, какие глупые, что так поступаем друг с другом!

Она этого не сказала, и я не побежал за двери, чтобы ее остановить.

Приходится признать, что мы одиноки на этой планете, — подумал я, — каждый из нас совершенно одинок, и чем скорее мы это признаем, тем лучше для нас.

Многие люди живут в состоянии одиночества: и женатые и неженатые, постоянно ищут и не находят, в конце концов забывая, что они вообще ищут. Так я жил раньше, так придется жить снова. Но никогда, Ричард, никогда не позволяй никому подойти к тебе так близко, как ты позволил ей.

Я неспешно вышел из аэропорта, сел в пикап, не спеша отъехал от терминала.

Вот в западном направлении поднялся в воздух DС-8, может, она там?

За ним последовал Боинг-727, еще один. Вот они круто идут вверх на взлете: вот убираются шасси, втягиваются закрылки, вот разворачиваются и ложатся на курс.

В этот момент она летела в моем небе, как же это случилось, что я остался на земле?

Выбрось, это из головы. Выбрось из головы, подумаешь об этом позже.

Позже.

На следующий день мой планер оказался восемнадцатым в очереди на взлет. Крылья заполнены водным балластом, комплект необходимого снаряжения на борту, фонарь закрыт и заперт, камеры разворота проверены.

Так пусто было в трейлере всю эту бессонную ночь, так абсолютно тихо!

Неужели она и вправду уехала? Как-то даже не верится:

Я откинулся на сиденье, проверил органы управления, кивнул технику снаружи, даже не зная, как его зовут, мол, все в порядке, покачал педалями: вправо-влево, вправо-влево. Поехали, буксирный самолет, поехали.

Словно тебя запускают из катапульты, в замедленном варианте.

Усилились треск и рев самолета, к которому тянулся трос, мы проползли пару футов, затем покатились все быстрее и быстрее. С набором скорости ожили элероны, рули высоты и направления, и вот мы уже поднялись на фут и несемся над полосой, пока самолет завершает свой взлет и начинает набирать высоту.

Вчера вечером я допустил ошибку, когда сказал то, что сказал, и позволил ей уехать. Теперь, наверное, уже поздно просить ее вернуться?

Еще пять минут мы набирали высоту, следуя за буксирным тросом, затем — небольшой нырок, чтобы его натяжение ослабло, и я освободил его защелку.

Невдалеке от аэропорта есть неплохой воздушный поток, и в нем было полно планеров. Первый, кто поднялся в воздух, находит поток, а остальные тянутся за ним, словно лемминги, огромной спиралью из блестящего белого стекловолокна — целое стадо планеров, поднимающихся кругами все выше и выше в восходящем потоке теплого воздуха.

Осторожно, Ричард, гляди по сторонам! Заходи в поток снизу, следуй по кругу в том же направлении, что и все. Столкновение в воздухе может испортить тебе весь день.

Сколько я ни летал, а по-прежнему волнуюсь, хлопочу, как наседка, когда в одном месте собирается столько самолетов.

Крутой разворот. Быстрый разворот. Если попасть в самую сердцевину потока, он вынесет тебя наверх, словно на скоростном лифте: пятьсот футов в минуту, семьсот, девятьсот. Не лучший поток в Аризоне, но для первого подъема за сегодняшний день вполне сойдет.

Станет ли она со мной разговаривать, если я ей позвоню? А даже если и станет, что я ей скажу?

— Лесли, мне ужасно жаль?

— Давай пусть все снова будет по-старому?

Все это я уже говорил, я уже затаскал это «мне жаль».

На противоположной от меня стороне потока был АS-W 19, точная копия моего собственного планера, на его крыльях и хвосте было написано СZ.

Внизу под нами в поток вместе вошли еще три планера; вверху, над головой, их еще как минимум десяток. Снизу это смотрелось так, словно завод по выпуску планеров попал в смерч — эдакая бесшумно кружащаяся, парящая в воздухе скульптура.

Хотел ли я отвозить ее в аэропорт? Было ли «мне-нужно-побыть-одному» той пилюлей, которую, как я знал, она не проглотит? Был ли я в этой истории трусом? Могут ли родственные души встретиться, а затем навсегда расстаться?

Очень медленно я обошел на подъеме CZ — признак того, что я летаю хорошо, несмотря на всю мою усталость. Наши полеты проходили в треугольнике со стороной 145 миль, а под ним раскинулась раскаленная безлюдная земля, которая и есть пустыня. Когда стоишь на земле, кажется, будто вокруг — сплошная смерть, но в воздухе достаточно восходящих потоков, чтобы планер мог держаться на них хоть целый день.

Смотри в оба, Ричард! Будь внимателен. Сверху надо мной поднималась Либелла, затем Циррус и Швейцер 1-35. Я могу обойти на подъеме Швейцер, может быть Циррус, но Либеллу — нет. Скоро мы будем уже наверху, ляжем на курс, там будет попросторнее.

И что теперь? Проводить остаток своей жизни, летая на планерах? Как теперь такому эксперту по отступлениям, как я, убежать от жизни без женщины, для встречи с которой он был рожден? Лесли! Мне так жаль!

Безо всякого предупреждения мне в глаза ударил яркий луч света.

Вспышка, брызги плексигласовых осколков; кабину швырнуло вбок: мне в лицо ударил ветер; яркий красный свет.

Я повис на привязных ремнях, затем меня вдавило в сидение — перегрузка, поначалу попытавшаяся меня вышвырнуть, теперь решила меня раздавить.

Кабина понеслась со скоростью пули. Время буквально поползло.

Ричард, тебя ударили! От твоего планера почти ничего не осталось, и, если ты хочешь жить, то выбирайся из его обломков и дергай поскорее парашютный фал.

Я почувствовал, как планер перевернуло, и он, разваливаясь на части, понесся вниз.

В красной пелене передо мной мелькали то скалы, то небо. Обломки разорванного в клочья крыла облаком вертелись вокруг меня. Небо — земля — небо: Кажется, мне не добраться до замков на привязных ремнях.

С опытом совершенства не прибавилось. Медленно оценивает происходящее.

А, привет, приятель! Не подашь ли ты мне руку? Говорят, я влип в аварию. А я не влип. Просто перегрузки такие большие… Я не могу…

Говорит не могу, а подразумевает не хочу. Я хочу… Я отстегнусь…

Слушает наблюдателя в последние секунды.

Любопытный конец жизни.

ВСЕ!

В тот момент, когда я отстегнулся, кабина исчезла. Я ухватился за фал парашюта, дернул его, перевернулся, чтобы увидеть землю до того, как парашют раскроется: слишком поздно. Мне очень жаль, вук. Так жа:

Чернота.


Очнувшись на полу трейлера, я моргнул глазами, открыл их и уставился в темноту.

— Лесли:

Я лежал на полу, тяжело дыша, мое лицо было влажным от слез. Она сидела там же, на кровати.

— С тобой все хорошо? — спросила она. — С тобой все в порядке?

Я поднялся с пола, устроился рядом с ней, придвинувшись как можно ближе, и крепко ее обнял.

— Я не хочу покидать тебя, маленькая вуки, я никогда не покину тебя, — сказал я. — Я люблю тебя.

Она едва заметно пошевелилась. Наступила тишина, и казалось, что навсегда.

— Ты… что? — переспросила она.






 

Главная | В избранное | Наш E-MAIL | Добавить материал | Нашёл ошибку | Другие сайты | Наверх