Загрузка...


  • Игра на двух сценах
  • Славный город Венеция
  • Глазами веры
  • Куда девались купцы?
  • Торговля еще не умерла
  • Заново сотворить купца
  • Театры вместо кораблей
  • Вилла: удовольствия…
  • и заботы
  • Глава II

    ОТ РИАЛЬТО ДО ТЕРРАФЕРМЫ

    В знак силы нашей

    Мы Льва на постамент поставим,

    А чтобы путь его вперед был легок,

    Наш Лев крылатым будет Львом.

    (К. Гольдони. Основание Венеции)

    Только в Венеции возделывают море, вместо того чтобы пахать землю.

    (Канцлер Раффаино ди Карезини, XIV век[120])

    Игра на двух сценах

    Для путешественника XX в. Венеция ограничивается городом в лагуне; наиболее любопытный, возможно, включит в свой маршрут также окружающие ее острова: Кьоджу, Торчелло, Мурано, Бурано, Повельо, Маццорбо, Маламокко и другие крохотные острова, образующие владения дожей. Когда молодой Гольдони в 1725–1735 гг. живет с отцом в Удине, а затем в Фельтре, где исполняет должность коадъютора, когда он посещает Тревизанскую марку и Фриуль, останавливается в Брешии, Креме и Вероне и лишь потом обретает окончательное пристанище в городе дожей, он тем не менее все это время пребывает «в поле венецианского притяжения», то есть на землях, находящихся в зависимости от Венеции. Когда гонимый семейными неприятностями Карло Гоцци в 1737 г., находясь на Маламокко, садится на корабль «Ла Дженерале», отплывающий в Задар, где ему суждено провести три года, он по-прежнему пребывает «в венецианском пространстве». То же самое можно сказать и о Джакомо Казанове, который во время своих странствий в 1745 г. пересек Дарданеллы, прибыл на Корфу, добрался до венецианского квартала Пера в Константинополе и даже проник еще дальше — в сады наслаждений, окружавшие загородные дома знатных турок.

    Соглашение об основании города, заключенное между рыбаками и новыми пришельцами с материка, носило двойственный характер: с одной стороны, пришельцы брали на себя обязательство построить чудесный город, а с другой стороны, выполнив обещание, они должны были отправиться на завоевание новых земель, чтобы исконные жители лагуны по-прежнему жили на своих островах свободно и счастливо. Лев сдержал свое слово и расправил крылья. Благодаря ему Венеция стала центром целого ряда территорий, оказавшихся у нее в подчинении, и из просто города превратилась в Повелительницу, Светлейшую, в столицу сразу двух государств. С одной стороны, Венеция являлась столицей государства морского, включающего в себя около 47 тысяч кв. км прибрежных территорий: это земли, последовательно вытянувшиеся вдоль побережья Адриатики и Эгейского моря, Далмации и Истрии, часть Албании, Эпира и Пелопоннес вместе с островами Модон и Корон, этими двумя «главными очами Республики», часть Аттики, Ионические острова, остров Корфу, Занте (Закиндо), Санта-Маура (Левкадия), Кефалония, Кандия (Крит), острова Эгейского моря, европейские берега Мраморного моря и Дарданелл, три восьмых города Константинополя, и истинная жемчужина владений дожей — Кипр. С другой стороны, Венеция являлась главным городом государства сухопутного, имеющего площадь в 33 тысячи кв. км, то есть территорию, значительно превосходящую границы нынешней Венеции. Это государство простиралось от «Ады до Изонцо»[121] и включало Верону, Виченцу, Брешию, Бергамо, Ровиго, Беллуно, Крему, Кремону, Фриуль, Полезине. Говоря языком «завоевателей», в 1462 г. бывшая коммуна стала синьорией, то есть власть в Венеции сосредоточилась в одних руках. Так город-государство Венеция выступает сразу на двух сценах — на суше и на море, и оценивать его выступление только на одной из сцен невозможно, ибо одна неотделима от другой.

    Славный город Венеция

    В «Далматинке», комедии в стихах, написанной в 1758 г., Гольдони, превознося гуманное правление «венецианского льва» в Далмации, вкладывает в уста рабыни Зандиры, узницы марокканского алькальда, вот такие восторженные строки:

    Я родилась в самом сердце Далмации,
    Чьи берега ласково омывают волны Адриатики,
    Там, где справедливо правит человеколюбивый Лев,
    И население под властью его живет счастливо.
    Да, этот Лев-властитель могуч и непобедим,
    Он мудр и справедлив и милосерд одновременно,
    Умеет он вознаграждать заслуги и карать дерзость,
    В империи, где правит он, царят мир и процветание[122]

    Вряд ли к этому времени все позабыли, сколько трудов пришлось приложить венецианцам, чтобы покорить Задар. В начале XVII в. все еще существует необходимость вести непрерывную войну против пиратов-ускоков, поддерживаемых австрийцами.[123] То и дело восставало против венецианского владычества население Крита, и вплоть до XIV в. ни о какой, даже о культурной, интеграции не могло быть и речи. В конце XV в., во время конфликта между Владычицей и султаном, был осажден остров Корфу. И наоборот, благодаря беглецам с Пелопоннеса Венеция вновь заселяет Кефалонию. Остров Кипр был подарен Венеции королевой Катериной Корнаро, уроженкой Венеции, принадлежавшей к одной из самых знатных патрицианских семей. Приобретение Кипра стало поистине поворотным моментом в отношениях между двумя давними соперницами — Венецией и Генуей, корни вражды которых уходят глубоко в историю. Разумеется, говорить о «конфедерации» под эгидой Венеции, как это делает в начале XVI в. Гаспаро Контарини,[124] не совсем правомерно, однако подобные сравнения побуждают вновь вспомнить миф о Венеции как об образцовом государстве, где царит свобода.[125]

    Впрочем, не все владения Владычицы были завоеваны с оружием в руках. Корфу был куплен у неаполитанского короля Карла III в 1402 г. Так же были приобретены Санта-Маура, Итака и Занте. Как утверждают хронисты XVI в., Венеция воюет, чтобы защищаться и защищать весь христианский мир от турецкой угрозы. Ее Арсенал — настоящая крепость, оплот «веры против неверных».[126] Есть основания полагать, что отношения между Венецией и Портой Великолепной строились не на беспричинном антагонизме, а на дипломатической игре, на чередовании конфликтов и переговоров, и не исключено, что в этой игре даже присутствовала определенная интеллектуальная утонченность.[127] Когда несколько европейских государств, объединив свои усилия, вступают в столкновение с Портой, венецианцы, чьи интересы в этом конфликте поставлены на карту, не стремятся примкнуть к собратьям по вере, а всеми силами стараются избежать «всего того, что могло бы воспрепятствовать активности наших коммерсантов в Порте, ибо таковых там множество».[128] Ввязавшись в бой, венецианцы обычно первыми вступают в переговоры.

    В пантеоне богов-покровителей Венеции присутствуют Нептун и Меркурий, море и торговля, и оба они соседствуют с Венерой. Венеция — империя, но империя прежде всего торговая. Направляя свою активность на Восток, венецианцы никогда не удаляются от побережья: они захватывают порты, прилегающие к ним земли и создают прибрежные фактории, позволяющие им контролировать судоходство и обеспечивать безопасность своих купцов.[129] Результат известен. Он содержится в итоговом отчете, представленном престарелым дожем Томмазо Мочениго в конце 1423 г. с целью уговорить своих коллег оказать сопротивление воинственным планам Франческо Фоскари, прокуратора Сан-Марко. Именно мир сделал венецианцев «повелителями, бороздящими море и землю», отчеканивает дож, приступая к перечислению выгод, полученных благодаря миру: десять миллионов дукатов имеют хождение «во всем мире… прибыль от ввозимых товаров достигает двух миллионов дукатов и еще два миллиона от импорта… по морям плавает три тысячи купеческих кораблей, семнадцать тысяч моряков, триста мелких судов с восемью тысячами гребцов, сорок пять малых и больших галер, на которых отплывают одиннадцать тысяч моряков ежегодно».[130] Понятно, что любые перемены в морском государстве приведут к катастрофе, поэтому непреложной задачей является его оборона. Благодаря морю Венеция снискала славу Владычицы морей, славу, сложенную из нескольких величин, среди которых воинские доблести присутствуют в единой связке с пригодностью к торговле, предприимчивым умом и материальными богатствами, накопленными благодаря мореплаванию и последующему мудрому распоряжению ими. И, как говорил в 1502 г. в своей речи хронист и купец Джероламо Приули, «если венецианцы потеряют флот и господство на морских просторах, они утратят свою славу, и через несколько лет государство придет в упадок».[131] Венецианцы постоянно ощущали угрозу подобной катастрофы. Члены советов не всегда бывали единодушны в своих решениях, иногда, отстаивая свое мнение, государственные мужи хватались за оружие, но когда речь заходила об угрозе морскому владычеству, все без исключения понимали, что это угроза самому существованию государства.

    В начале XVIII в. в традиционной торговле с Левантом произошли изменения: появился конкурент порт Ливорно, владение великого герцога Тосканского, который в конце XVI в. провозгласил его свободным портом. В первой трети XVII в. наблюдается усиление активности английских и голландских купцов. Еще в 1502 г., утратив свои позиции в Эгейском море, венецианцы констатируют, что «все повелители мира сего отныне обладают большим могуществом, нежели мы»,[132] и тотчас приступают к осуществлению военной реформы, проводят проверку всех находящихся в подчинении у государства гарнизонов и обновляют состав управляющих факториями на Леванте.

    В XVII в., едва успев оправиться от последствий затяжного конфликта с папой римским и опустошающего нашествия чумы в 1630 г., Венеция с 1645 по 1669 г., а затем с 1684 по 1699 г. ведет долгие ожесточенные войны с турками, чтобы вернуть себе утраченные территории: Кандию, Санта-Мауру, Модон и Корон, а также территории в Морее. Чтобы раздобыть средства для ведения войны, продают все: церковное имущество, земельные участки, принадлежащие коммунам, торговые конторы, займы, налоги, дворянские титулы, каждый из которых приносит казне 100 тысяч дукатов: 4322 тысячи дукатов на военные нужды собрано только за 1668 г. Все идет в ход, чтобы отвоевать территории, составившие репутацию Республики как морской державы.[133] В 1728 г. в своих путевых заметках Монтескье насмешливо отзывается о бездарности ряда венецианских генералов, в частности о Франческо Морозини, потерпевшем поражение на Кандии; венецианцы не сумели сохранить за собой неприступные крепости, и, как указывает французский философ, огромные суммы были растрачены впустую: все попытки сохранить за собой эту провинцию оказались тщетными. Разумеется, в своих оценках Монтескье не щадит ни репутации Республики, ни патриотических чувств ее граждан.

    В 1668 г. в Венеции, несмотря на поражение при Негропонте, для поддержания боевого духа были опубликованы «Записки о королевстве Морее, выкупленном с помощью оружия Светлейшей Республикой» отца Коронелли; на титульном листе был изображен лев святого Марка с едва ли не человеческим лицом, пожирающий раненого сарацина, который безуспешно пытается поднять свой стяг.[134] И тем не менее, по условиям Карловицкого мирного договора, заключенного в 1699 г., Морея отошла к Венеции; большую роль в этой дипломатической победе сыграл полномочный посол Республики Карло Руццини.

    Глазами веры

    Активная, не считавшаяся ни с какими жертвами деятельность, развернутая Венецией в 1714–1718 гг., по выходе из войны за Испанское наследство, для защиты своих территорий в заливе от притязаний турок, принесла свои плоды, но не столько материального, сколько морального характера. Благодаря своим доблестным действиям на Корфу в 1716 г. Андреа Пизани и маршал Шулембург снискали себе место в галерее славных венецианских адмиралов и военачальников. То же самое можно сказать и об Альвизо Мочениго, захватившем турецкую крепость Имоски, отвоевавшем Превезу и Воницу. И если после заключения в 1718 г. Пассаровицкого мира Венеция все еще сохраняет свои самые ранние завоевания: «Истрию, Далмацию и Нижнюю Албанию, Корфу, Занте, Кефалонию и остров Чериго (Китира, к югу от мыса Матапан) в Ионическом море»,[135] — то от Мореи, а также от двух своих факторий на Крите ей приходится отказаться в пользу турок. Теперь морская держава имеет площадь всего лишь 22 тысячи кв. км, из которых 19 тысяч кв. км приходится на земли Далмации. Корфу, по-прежнему принадлежащий Венеции, иногда вводит в заблуждение отдельных иностранных наблюдателей, кто, подобно Лаланду, взирая на этот остров, продолжает приписывать Венеции важное политическое и стратегическое значение, кое она уже утратила:


    Остров Корфу… главный оплот христиан против турок… Венецианская республика является Владычицей Адриатического залива, имеющего двести лье в длину и пятьдесят лье в ширину… титул свой она носит совершенно справедливо, и ни одна морская держава не рискует его у нее оспаривать.[136]


    Однако другие путешественники более сдержанно отзываются о морском могуществе Венеции. Де Бросс, к примеру, сеет сомнения в реальности существования заморских территорий Венеции и дерзает утверждать, что благодаря оптическим эффектам ему удалось разглядеть их с вершины колокольни Святого Марка, однако они быстро скрылись в тумане.


    Я поднялся на высокую башню, с вершины которой легко разглядеть всю территорию, занимаемую Венецией, острова, разбросанные в море, и маленькие городки, что расположились на этих островах, корабли, стоящие в лагунах, весь италийский берег, от Комаккио до Тревизо, Фриуль, Альпы, Каринтию, Триест, Истрию и часть Далмации. Глазами, исполненными веры, я также увидел Эпир, Македонию, Грецию, Архипелаг, Константинополь, фаворитку султана и великого посланника Республики, ведущего с ней весьма вольную беседу.[137]


    Действительно, к этому времени турки стали вести себя куда менее дерзко и агрессивно; память о турецкой угрозе стала подобна памяти о предках: турок продолжают бояться, однако скорее по традиции. Подобное мнение складывается и у Гольдони, о чем он и сообщает в своих донесениях 1741–1742 гг. генуэзскому правительству во время войны за Австрийское наследство: в то время он исполнял должность консула при Сенате Республики. Позднее его взгляды по этому вопросу получили свое отражение в комедиях «Персидская невеста» (1753) и «Импресарио из Смирны» (1759). Последняя война между Турцией и Венецией завершилась в 1716 г. Однако венецианский Сенат озабочен стычками между Турцией и Австрией, происходящими «на границах венецианской Далмации»: он считает «сомнительными» мирные заверения сторон и «полагает, что правительство должно быть бдительным».[138] Вмешательство в конфликт Московии в пользу Марии Терезии и «ревность» Франции, подталкивающей турок к «нарушениям границ»,[139] усиливают опасения правительства; далматинские полки приводят в боевую готовность и даже создают особый славянский полк.[140] Однако вскоре опасения проходят. «Балио утверждает, что бояться так называемых шагов Порты больше нечего, что соответствует истине; вылазки турок на суше и на море являются исключительно результатами происков французских министров», пишет Гольдони 24 марта 1742 г. и далее отмечает, что турки, «опечаленные волнениями, происходящими в Азии, не в состоянии начать войну против Европы» (блокада Эрзурума Кули-Каном).[141] «Опечаленный турок» послужил прототипом богатого торговца Али из «Импресарио из Смирны», приехавшего в Венецию продать свои товары и набрать певцов для хора, дабы оживить «культурную жизнь» одного из турецких городов. (В XVIII в. Венеция начинает бороться со Смирной новым идеальным оружием — оперой.) Стычки, в которых в эти годы, будучи на Корфу, участвовал адъютант Казанова, действительно ограничивались волнениями среди крестьян, спускавшихся с гор с ружьями и вилами и получавших «за беспокойство» щедрую мзду. Война шла в основном в альковах и на кухнях:


    Жизнь я вел воистину счастливую, ибо и стол у меня был не менее изысканный. Подавали мне упитанных барашков… пил я только вино из Скополо и лучшие мускаты со всех островов Архипелага. Единственным сотрапезником моим был поручик. Никогда не выходил я на прогулку без него и двух своих паликари, что шли за мною для защиты от нескольких сердитых юношей, воображавших, будто из-за меня их оставили возлюбленные белошвейки.[142]


    И тем не менее, хотя турки и «опечалены», они продолжают представлять угрозу как для Европы, так и для Венеции, ибо между Портой, с одной стороны, и Австрией и Московией — с другой еще сохраняются напряженные отношения. Поэтому опасения Венеции по-прежнему справедливы. К тому же страх перед турками является своеобразной составляющей былой морской славы Республики. Вот почему на протяжении века, несмотря на благоразумное решение о соблюдении нейтралитета, принятое после заключения мира в Пассаровице, Республика восстанавливает, обновляет и расширяет, не считаясь с затратами, свой Арсенал, хотя все наблюдатели единогласно считают, что он уже стал для нее обузой. Расходы на поддержание Арсенала колеблются от 250 до 300 тысяч дукатов. К тому же управление Арсеналом осуществляется из рук вон плохо: работники, получающие довольно высокое жалованье, проводят время в праздности и «с каждым днем становятся все более леностными», что, по свидетельству одного из французских наблюдателей, «окончательно разрушает сие учреждение и уменьшает могущество Венецианского государства».[143] Тем не менее «запасов оружия у Венеции хватит на десятитысячную армию», каждый день «производится новое оружие, и теперь его уже должно хватить на армию в тридцать тысяч человек; также имеется две тысячи бронзовых пушек и все необходимое для оснастки и корпусов… чтобы построить двенадцать военных судов».

    В начале XVIII в. на содержание Арсенала тратилось больше, чем поступало доходов со всех заморских территорий: объявленные расходы в два раза превосходят доход, получаемый с трех оставшихся островов (Корфу, Занте и Кефалония приносят 132 258 дукатов), и в три с половиной раза — доход от провинций Далмации (11448 дукатов) и Истрии (57842 дуката).[144] Поддержание в хорошем состоянии боевых кораблей с полным вооружением и строительство новых военных судов требуют от Венеции больших затрат, и в 1749 г. венецианские суда оказываются вполне эффективными в борьбе с берберскими пиратами.


    Пять галер и восемь галеонов охраняют Адриатический залив… два галеаса и восемь галеотов патрулируют между островами Корфу и Занте, фрегат с пятьюдесятью пушками и два сорокапушечных корабля, снаряженных Республикой, в течение четырех месяцев… будут курсировать от Занте и Чериго до устья Босфора… еще один военный корабль, на вооружении которого может находиться от семидесяти до восьмидесяти пушек, под командованием его светлости Марчелло совместно с двумя фрегатами, на каждом из которых находится от пятидесяти до шестидесяти пушек, станут патрулировать… вплоть до Гибралтарского пролива.[145]


    Даже Монтескье признает, что в случае необходимости венецианцы смогли бы без труда снарядить двадцать боевых галер, хотя в целом галер у Республики значительно больше. В 1570 г., перед битвой при Лепанто, когда половина союзнического флота приняла решение отступить, Арсенал сумел выставить против турок более ста галер. В 1786 г. галер у Республики не намного меньше, вот почему инструкции, полученные французским посланником в Венеции графом де Шалоном, начинаются следующими словами: «Наблюдать за состоянием дел в государстве, обладающем морскими силами в таком объеме, в каком ими обладают все государи этой части Европы, вместе взятые; помнить, что державе, с которой государство сие будет поддерживать союзнические отношения, союз такой может быть весьма полезен, особенно ежели в этой части Европы вспыхнет война».[146] Победы Анджело Эмо над тунисскими пиратами при Сфаксе, Бизерте и Сусе (1784–1785) — одна из причин подобных инструкций. Но как бы то ни было, Бонапарт поступает с символом Венеции так же, как и с городскими кварталами (сестьере): в октябре 1797 г., после заключения Кампоформийского мира, он переправляет во Францию две тысячи пятьсот артиллерийских орудий, обнаруженных им в Арсенале. Когда Арсенал захватывают австрийцы, они находят там только железный лом.[147]

    Куда девались купцы?

    Уже в 1502 г. Алевизо Гритти, составляя проект организации снабжения города зерном, включил в него и «колонии» (Корфу, Котор, Далмацию), полагая, что заморские территории не способны прокормить себя, ибо не имеют достаточных посевных площадей. «Содержание двух провинций… обходится государственной казне Светлейшей в гораздо большую сумму, нежели та, что составляет доход, с этих провинций получаемый», — в свою очередь утверждает Карло Гоцци.[148] По его мнению, реформировать сельское хозяйство в этих провинциях невозможно, ибо территории их «большей частью заняты горами, а следовательно, почва там каменистая и неплодородная». Даже если отдельные долины и кажутся приспособленными для земледелия, то местные жители-морлаки, эти надменные варвары, не склонные к возделыванию земли, сделают напрасной любую попытку ввести там культурное земледелие: ревностно преданные своим традициям, морлаки отличаются пассивностью и инертностью, особенно когда речь заходит о новшествах. Описание этих земель у Карло Гоцци достаточно безрадостно. Казанова, по его собственным словам, приятно провел там время, но тем не менее, повествуя об этих краях, и он не избежал унылых красок. Однако даже из рассказов не слишком объективных очевидцев вполне можно понять, что Венеция весьма охотно поддерживала принадлежащие ей заморские земли в неразвитом состоянии, используя их как место ссылки, куда в наказание за проступки, сочтенные аморальными или опасными, Республика отправляла своих подданных. Отсутствие заинтересованности Венеции в своих бывших территориях просматривается также в текстах менее полемических и более конструктивных. В записке о рыбной ловле на островах Леванта, составленной в 1760 г. неким монахом на службе у генерального проведитора моря, говорится, что активность островных жителей осталась в прошлом, а рыба, вылавливаемая рыбаками, не покрывает даже местных нужд, ибо ловля ее производится кустарным способом и не пользуется ни покровительством, ни поддержкой правительства.[149]

    Что делает в Задаре Карло Гоцци? Он обучает «основам математики и искусству воинской фортификации»[150] Джованни Паоло Гольдони, брата Карло, «изначально предназначенного для военной службы»[151] и вступившего там в драгунский полк. Казанова пишет об этих краях как о месте ссылки. Все это свидетельствует о том, что Далмация и острова Леванта в те времена представляли собой своего рода военные базы и источник пополнения армии. Будучи торговой республикой, Венеция не имеет ни постоянной сухопутной армии, ни профессиональных офицеров. «Нация не уделяет достаточного внимания воинской службе, поэтому среди народа занятие сие считается низким. Служба на море предоставляет единственную возможность послужить родине с оружием в руках. Венеция имеет всего один сухопутный армейский корпус и нерегулярные отряды ополчения, состоящие из двадцати тысяч человек, которые призываются по необходимости, в основном во время крупных кампаний; ополченцы не имеют постоянных подразделений, не учатся военному делу и не получают содержания от правительства. Ополчение состоит преимущественно из крестьян, несущих службу в гарнизонах, пока регулярные войска участвуют в боевых действиях, однако большая часть этих крестьян гибнет от болезней и неприспособленности, ибо там, где правительство не поддерживает воинский дух, насадить его весьма непросто», — отмечается в «Записке о венецианской политике» от 1754 г.[152] Генеральному вербовщику Республика выплачивает по двадцать дукатов за каждого завербованного здорового мужчину; рекрутов набирают как на материке, так и на морских островах. В Далмации, в частности, формируется специальный корпус солдат, именуемых пандурами (Panduri), которые в качестве ежедневного довольствия получают на один ливр черствого хлеба {pane duro), откуда и пошло их название; также они получают премии — от 4 до 24 цехинов за каждого беглого разбойника или каторжника, которого они доставят властям, живого или мертвого. Корпус этот прекратил свое существование только в 1788 г.

    Финансовые отчеты подтверждают оценку Гоцци. Заморские территории обходились Венеции недешево: в начале века только на содержание ополчения на трех островах Леванта пошло 200 тысяч дукатов, и еще почти 32 тысячи дукатов — на роты далматинцев, в то время как все земли в целом, включая Истрию, принесли доход всего лишь в 201 530 дукатов.[153]

    Обозреватели более не верят ни в превосходство венецианских купцов, ни в эффективность торговли, осуществляемой Венецианской республикой. «Республика льстит себе… когда утверждает, что способна оживить свою умирающую торговлю», — отмечают во Франции, когда Дольфин, венецианский посланник в Константинополе, в 1727 г. предлагает освободить от вывозных пошлин все шелковые и шитые золотом ткани, производимые в Венеции и отправляемые морем в Левант. И даже обязательство плыть в сопровождении конвойных судов (mude), предоставляемых государством купеческим судам для защиты против пиратов, всегда появляющихся неожиданно, перестает соблюдаться. Обязательство это, по мнению многих, стало всего лишь способом «побуждать купцов продолжать заниматься своим ремеслом, кое им уже наскучило».[154] Это суровое суждение, весьма распространенное в ту эпоху, неоднократно подтверждается в сочинениях Гольдони.

    Если мы хотим составить представление о состоянии венецианской торговли с Левантом по намекам, рассыпанным по комедиям Гольдони, оценка явно будет отрицательной. Конечно, есть Левант из «Персидской невесты», однако там мы скорее сталкиваемся с романтической экзотикой и эксплуатацией мифа о султанских гаремах и обычаях турецкой жизни — экзотические наслаждения, процветающие в западных факториях, поистине стали легендарными, — нежели с секретами коммерческих предприятий. Это Левант, каким его представляет де Бросс, а не Левант, — часть славной истории Республики. В «Бабьих сплетнях» есть персонаж по прозвищу Саламина: этот негоциант, уроженец Рима, разбогатевший в Венеции, стал жертвой берберских пиратов; освободившись из плена, он вернулся в Венецию вместе с моряком, носящим символическое имя Пандуро. Но Саламина основал свою торговлю более двадцати лет назад, и истоки его богатства уходят в прошлое.[155] Есть еще левантиец Изидоро, комический персонаж из «Домоседок», владелец мореходной компании, которую должен унаследовать его племянник Тонино. Тонино родился в Венеции, прожил в ней всю жизнь, и когда дядя предлагает ему отправиться на Риальто и начать учиться торговому делу, а затем отплыть в Левант, тот отвечает: «Я боюсь моря, от одного вида воды я делаюсь больным. Я даже не езжу в Местре, потому что боюсь переплывать Канал».[156]

    Торговое сообщение с Левантом, похоже, постепенно отходит в область мифического прошлого. Венецианцы забывают о своей священной связи с морем. Потомственные купцы и аристократы, те, кто прежде правил городом, вкладывали значительные средства в строительство кораблей и закупали различные товары, создавая сильные торговые предприятия, уходят из коммерции,[157] и, разумеется, театр не может пройти мимо этого явления, которое многие считают необратимым. С середины XV в. патриции постепенно впитывают в себя дух европейского дворянства и, как следствие, перестают заниматься торговлей, считая это занятие плебейским.[158]

    На сцене образ купца воплощает Панталоне деи Бизоньози; в комедии дель арте середины XVI в. Панталоне подхватил эстафету у Старца из классических комедий. Его первое имя — Великолепный, он говорит на венецианском диалекте и носит красно-черное платье цвета советов Республики. На основании этого можно сказать, что персонаж сей родом из благородных обитателей лагуны и олицетворяет связь, существующую между венецианским правительством и коммерческим предпринимательством, между общественными интересами и интересами частными. Однако, кроме этих качеств, Панталоне, как известно, отличается скупостью и сладострастием и вдобавок заядлый домосед, на что указывают его огромные домашние туфли.

    Итак, социальные роли распределяются следующим образом: «Аристократ применяет свои интеллектуальные способности либо в литературной сфере, либо занимается делами общественными, либо служит Марсу… читтадино — представитель второго сословия — занимает должность секретаря в городской администрации или полностью посвящает свое время коммерции, простонародье же трудится исключительно в сфере ремесла».[159] Хуже всего, что новый купец-читтадино более не заботится о поддержании былой славы государства и не соблюдает десять заповедей образцового негоцианта, записанные, к примеру, в бумагах купца из Рагузы Бенедетто Котрульи в конце XVI в.: не играть в азартные игры, приравненные к «смертному греху, ибо они ведут к божбе, обману, воровству»; «соблюдать умеренность в еде и питье», чтобы тебя не одолели лень, слабоумие и телесная немощь; избегать ссор, не вступать в разговоры с людьми дурными и бесчестными; не прибегать к помощи чернокнижников, а слушаться разумных советов; не заниматься контрабандой; не обманывать своих партнеров; не водить дружбы с людьми, которые разоряют тебя; избегать мотовства, «порока еще более отвратительного, чем скупость».[160] Короче говоря, торговцу надлежит преследовать одну-единственную цель: приобретение богатства во благо и для процветания государства.

    «Добрые правила теперь у купцов не в чести, ибо они пристрастились к роскоши», — пишет в 1741 г. Гольдони в своих письмах[161] о разорении мантуанцев и целой серии «банкротств», связанных со смутным военным временем. Через некоторое время он создает комедию «Банкротство»,[162] где выводит на сцену разорившегося на темных махинациях Панталоне, эгоистичного и бессовестного, готового бросить жену и сына, лишь бы только скрыться от правосудия. Впоследствии драматург, наоборот, станет идеализировать торговца Панталоне и создаст образ венецианского купца, дорожащего честью и былой коммерческой славой Республики. «В своих комедиях характеров я вернул этому персонажу достойную репутацию, и теперь он олицетворяет честного купца из моей Венеции», — пишет драматург в своих «Итальянских мемуарах».[163]

    Выводить на сцену положительных героев — изначальный постулат театральной программы Гольдони, его обязательство перед обществом, и во исполнение этого обязательства отцы в его пьесах, эхом вторя заповедям Котрульи, горячо увещевают своих блудных сынов, игроков, ветреников и сладострастников, усиленно подражающих испорченным нравам аристократии, вспомнить о том, что прежде «торговля была занятием почетным, и ею не гнушались благородные кавалеры… и было это полезно для всех, а также много способствовало обмену товарами между народами».[164] Таким образом, Гольдони призывает аристократов возобновить коммерческую деятельность, которой занимались их предки. «Меня упрекали за то, что в своей пьесе я заставил благородного дворянина без особой необходимости заниматься торговлей, но я отвечу:…необходимо всеми силами развивать подобные стремления, дабы постепенно принадлежность к коммерческому сословию стала не менее престижной, чем к дворянскому».[165] И таких взглядов придерживался не он один.

    Торговля еще не умерла

    И все же Венеция продолжала вести торговлю с Левантом, и предприимчивые купцы в ней еще не перевелись. В 1725 г. торговля солью, осуществлявшаяся через Корфу, принесла три миллиона французских ливров прибыли, иначе говоря, одну шестую всех доходов Республики.[166] Недавние исследования прибыльных торговых операций, осуществленных на территориях, принадлежавших Республике, свидетельствуют о предприимчивости заграничных купцов: удачной была торговля далматинца Джероламо Манфрино, крупного экспортера табака; выдающихся коммерческих успехов добилось семейство греческих негоциантов Перулли. После заключения мира в Пассаровице Перулли сделали состояние на традиционной торговле солью, а также на начинавшей бурно развиваться торговле табаком; в орбиту их коммерческих интересов входили острова Санта-Маура и Корфу. Перулли также активно торговали изюмом, производимым на Занте, и он стал одним из основных источников дохода Владычицы. Члены этого семейства занимали ответственные должности в коммерческих предприятиях Республики, а в 1703 г. купили себе дворянский титул.[167]

    Примеры эти наглядно показывают, как нишу, прежде занятую купцами-венецианцами, постепенно занимают купцы заграничные. Как свидетельствуют прошения о присвоении дворянских титулов, в 1686 и 1699 гг. некоторые мелкие торговцы с материка, и в частности из Бергамо, сумели сделать состояние на торговле с Левантом. Например, глава торгового дома Периско смог выложить за дворянский титул требуемые 100 тысяч дукатов, которые он заработал, основав около шестидесяти лет назад коммерческие предприятия «в Венеции и Константинополе, где вел дела к великой выгоде правительства и общественных финансов… оказывая помощь различным балио, присылаемым в Оттоманскую Порту, в сфере управления крупными капиталами». То же самое можно сказать о семействе Челлини, глава которого был уроженцем Бергамо; один из членов этого семейства даже стал консулом Венеции в Амстердаме. Коммерческая активность Челлини охватывала территории от Англии и Фландрии до острова Занте: они выковали настоящую «драгоценную цепь выгодных торговых связей». Примерно такую же карьеру сделал и купец из Бергамо Доменико Бьякка, купивший в 1686 г. дворянский титул: он исполнял роль посредника, торгуя изюмом, полученным на Занте, с голландскими купцами. Нелишне упомянуть и братьев Коттони, получивших дворянство в 1699 г.; в соответствующих документах секретарь Сената назвал их «честными и предприимчивыми греческими негоциантами», начинавшими свою деятельность на службе у Республики простыми посредниками и сумевшими добиться дворянских титулов «благодаря успеху своих коммерческих предприятий», кои с великим умом вели они в «чужих краях».[168]

    Таким образом, земли Леванта являются не только военным полигоном и местом вербовки рекрутов: они приносят доход от коммерческой деятельности. Историки говорят даже о начавшемся в конце XVII в. «возрождении» морской торговли в Венеции. После семидесяти лет застоя, обусловленного непрерывными войнами, которые велись в Леванте, в сфере коммерции наступило оживление, о чем свидетельствует открытие в 1721 г. консулатов, закрытых во время военных действий между Мореей и Кипром, а также открытие в 1754 г. представительства в Алеппо. Об оживлении торговли говорит и увеличение числа венецианских торговых судов, совершавших рейсы с 1735 по 1751 г.[169]

    Разумный нейтралитет, соблюдаемый Венецией, благоприятствует транзиту товаров из Леванта на предприятия Ульма, Аугусты, Нюрнберга, Франкфурта-на-Майне, Кельна (сахар, шелк, хлопок).[170] Венеция регулярно снабжает Европу изюмом с Ионических островов и греческими винами, везет из Алеппо шелка, которые затем поступают на мануфактуры Бассано и Виченцы, Франция продолжает импортировать венецианское шитье и венецианское стекло, красную камедь с Корфу и берегов Персидского залива, которая идет транзитом через Венецию. Пессимистические высказывания, содержащиеся в «Записке» 1727 г. одного из французских наблюдателей, в 1753 г. подкрепляются данными о балансе импорта и экспорта Республики и балансе товарооборота, с указанием наименований товаров и цен. Основной вывод, к которому приходит составитель, заключается в том, что «торговля Республики в Леванте осталась на прежнем уровне в части ввозимых туда наименований товаров, однако количество сбываемых ею там товаров уменьшилось». Среди экспортируемых товаров «венецианский штоф двух видов, один с простыми шелковыми цветами, другой с цветами золотошвейными; сукна тонкие и прочные, цвету малинового, именуемые Саия; сукна плотные, цвету такого же, именуемые парангоновыми; сукна, произведенные в Сондрио, такие же, какие производят во Франции; а еще зеркала, стекло, бумага, скобяные товары, холст, нитки и стеклянные изделия всевозможного предназначения».[171]

    Республика импортирует «тонковолокнистый египетский хлопок, хлопковую пряжу, кофе, верблюжью шерсть, шерсть, воск, табак, золу, шелк, аптекарские товары, кипрское вино, набивной ситец, кожи (соленые, высушенные и выделанные), изделия из кожи, дубовую кору для дубления кож, кошениль».

    В «Записке» не указаны объемы товарооборота, ее составитель оценивает торговлю Республики в целом, во всех факториях, и полагает, что «товарооборот составляет несколько миллионов, с которых Республика имеет чистого доходу 25 % или что-то вроде того», а также, в частности, отмечает, что «венецианский штоф в Порте весьма хорошо расходится».

    В то время как Гольдони, получивший в 1741–1742 гг. задание вести учет прибывающих в порт генуэзских кораблей, удивлялся, как мало кораблей прибывало с островов, Пьетро Градениго в своих дневниковых записях отмечает, что в 1747–1749 гг. товары, составившие благосостояние порта, регулярно прибывают и отбывают как на венецианских, так и на иностранных судах. К примеру, только с марта по сентябрь 1748 г., то есть за относительно короткое время, он отмечает прибытие шестидесяти трех купеческих судов; корабли идут из Трапани, Константинополя, Смирны, Занты, Корфу, Салоник, Афин, Задара, а также из Португалии и Испании — Лиссабона, Кадиса, Валенсии, из Италии — Неаполя, Мессины, Ливорно, и даже из Лондона и Марселя и ряда других городов. Среди прибывших судов есть итальянские, а также шведские, английские и голландские, перевозящие разнообразные, хотя и традиционные грузы: оливковое масло с Корфу и Кефалонии, соль, воск, золу, хлопковую пряжу, выделанные козьи шкуры, высушенную кожу акул и скатов, аптекарские товары (опиум, александрийский лист, ревень для изготовления слабительного, сассапарель), душистые смолы, мягкий камень для получения талька и, как обычно, пряности (прежде всего шафран), корицу, какао, кофе, сладости, красители для тканей (индиго, кошениль, куркума для желтых тканей), продукты для дубления кож (поташ), специальные камни для полировки металла и твердых камней и другие различные товары: зубы акулы, сыры, экзотические породы деревьев, например красное дерево.

    Отмеченное «возрождение» относительно и не распространяется на весь век целиком. Товарный баланс XVIII столетия не сможет превзойти товарный баланс XIV–XV вв. Тем не менее Венеция умело использует конъюнктуру, к примеру замедление экспансии английского торгового флота во время войны за Австрийское наследство, что позволяет ей сохранять неплохой уровень торговой активности. В некоторых областях Республика даже проявляет инициативу С 1736 г. она пытается решить проблему берберских пиратов, заменив тихоходные и плохо приспособленные для отражения атак конвойные суда на navi atte, «суда боеспособные». Корабли эти имеют более длинный киль, в состав экипажа входят от сорока до шестидесяти моряков, а на борту находятся двадцать четыре орудия, которые можно быстро подготовить к началу боевых действий. Эти меры на какое-то время устрашают пиратов — до 1755 г. Затем берберы становятся более агрессивными, и морской флот венецианцев снова оказывается «в чрезвычайном затруднении», ибо негоцианты снова перестают вкладывать в него деньги, даже в navi atte.[172] Не желая смириться с создавшимся положением, Венеция начинает военные действия. Ряд побед, одержанных одна за другой Анджело Эмо в 1763–1765 гг., соглашения, заключенные с алжирским, тунисским и марокканским беями, позволяют улучшить ситуацию на море и значительно увеличить транзит кораблей — по крайней мере до 1784 г.[173] К мерам военного характера присоединяются усилия по обновлению торгового флота, изрядно устаревшего за XVII столетие, по улучшению портовых причалов и очистке дна фарватеров в лагуне между береговой линией и бассейном Сан-Марко, чтобы в порт могли заходить даже большие корабли.[174]

    Заново сотворить купца

    Правительство Республики часто обвиняли в оголтелом и слепом протекционизме, ибо оно заставляло иностранные суда платить не только установленные таможенные сборы, но и дополнительные суммы за «превышение установленного объема водоизмещения судна»; деньги, полученные в результате этих платежей, Республика использовала для удовлетворения нужд своих граждан. В Венецию заказан вход торговым кораблям из независимого порта Рагуза — кроме судов, перевозящих зерно. В портах Далмации запрещено строить корабли с большим водоизмещением.

    Венеция пребывает «в кольце запретов», читаем мы в «Записке», составленной в 1753 г. одним из французских наблюдателей. Впрочем, все тогдашние наблюдатели отмечали, что подобная протекционистская политика умаляла значение порта, и ему уже было не под силу конкурировать, например, с Ливорно, превратившимся в свободный порт, а тем более с Триестом, который Австрия также стремилась превратить в свободный порт для судов, везущих грузы из Германии — железо и дерево из Штирии и Каринтии — в Италию. Вдобавок Австрия строит в Триесте сахароочистительные заводы, что довольно сильно беспокоит Венецию. В «Записке» французского наблюдателя от 1753 г. утверждается, что коммерческие осложнения Республики имеют причиной излишнее увеличение пошлин и налогов за право входа в гавань, а также «двусмысленные тарифы», устанавливаемые «заинтересованными» патрициями; именно на них ложится ответственность за то, что Триест «перетянул к себе добрую часть коммерческих грузов, которые прежде шли через Венецию». В создавшейся ситуации начал интенсивно развиваться портовый город Анкона.[175]

    На деле венецианская государственная система достаточно гибкая, и причины сопротивления либерализации достаточно сложные. Венеция никогда не ставила преград иностранным товарам и часто изыскивала «экономические обоснования» для их ввоза. В 1661 г., на время войны,[176] венецианский порт был объявлен «свободным портом». В 1670-м «пятеро мудрецов по торговым делам» писали: «Полагаем необходимым и чрезвычайно полезным создать условия для свободного перемещения товаров, дабы затем купцы без труда и препятствий могли ими торговать», подтверждая, таким образом, что опасно не дозволять негоциантам «переправлять товары так, как им того хотелось бы, и теми путями, какие они выбирают, ибо торговля — это дитя свободы, а не принуждения».[177] В 1745–1750 гг. вышел ряд указов, смягчающих протекционистские меры, в частности указ о снижении пошлины, взимаемой с иностранных судов. Начиная с 1736 г. стали снижаться таможенные пошлины на импорт и экспорт льна и иные продукты (горную смолу, сурьму, корицу, кошениль, кофе), а в 1749 г. Венеция предпринимает ряд мер по борьбе со своим конкурентом — Триестом. В том же году снижают пошлины на сахаросодержащие культуры, импортируемые венецианцами из Португалии, дабы облегчить продвижение собственных товаров на португальском рынке.

    Отнюдь не все встречают эти меры с энтузиазмом, и зачастую правительству вновь приходится идти на уступки сторонникам протекционистской политики. В 1737 г. таможенный чиновник Джанандреа Бон, желая обрисовать причины «упадка венецианской торговли», высказывает свое несогласие со снижением таможенных пошлин, о которых говорилось выше, и утверждает, что они, напротив, наносят существенный ущерб, ибо снижается налог на транзитные товары, например на шерсть из Албании и Испании, в то время как потребление шерсти возрастает, и мануфактуры на материке оказываются поставленными в условия жесткой конкуренции.[178] Многие не согласны с политикой меркантилизма, поощряющей личное обогащение, и считают, что честная коммерция должна развиваться на благо государства.[179] Действительно, результаты предпринятых реформ не стали определяющими. Когда, к примеру, были снижены пошлины на португальский сахар, французы, на которых эти льготы не распространились, тотчас предприняли ответные меры, чтобы защитить свои торговые интересы в этом секторе. «В результате подобной диспропорции может возникнуть угроза полного уничтожения этой отрасли торговли между Францией и Республикой», — говорится в инструкции, полученной господином де Верни, отбывавшим с посольством в Венецию; ему было поручено предпринять соответствующие шаги для восстановления равенства, чтобы «венецианские купцы были вольны выбирать, какой сахар им больше по вкусу: португальский или французский», и даже пригрозить, что «коли венецианцы будут упорствовать, то король, несомненно, повысит пошлины на товары, вывозимые из Франции».[180]

    Таким образом, провал мер, предпринятых Венецией в 1740–1745 гг. для оживления торговли, объясняется не только нерешительностью правительства или же незаинтересованностью купцов, но и положением на международной арене, где Венеция, стесненная своим географическим положением и занятой ею позицией нейтралитета, особым влиянием не обладала; поэтому либеральные меры становились практически бесполезными, а иногда и опасными.[181] Зажатая в тиски уверенности в превосходстве собственной системы и одновременно вынужденная констатировать ее кризис, Венеция, поистине, мечется между протекционизмом и либерализмом, не будучи в состоянии изменить систему, приносившую ей баснословные выгоды во времена ее господства на море.

    Однако в необходимости развивать торговлю, одновременно перестраивая ее структуру, не сомневался никто. Тем не менее торговля со странами Европы позволяла «новым купцам» получать большие прибыли. Среди прошений о предоставлении дворянского титула за 1698–1699 гг. имеется прошение семейства дель Лино, «очень богатых негоциантов, торгующих аптекарским товаром и содержащих лавку под вывеской „Ангел“ у подножия моста Риальто». Составляя прошение, глава семьи ставил себе в особую заслугу налаживание и поддержание торговых связей с Испанией и Голландией:


    Торговля полезным сырьем, из коего получается благороднейшая продукция, была начата нашими предками еще в прошлом веке; традиции, ими заложенные, мы с честью продолжили и продолжаем, поддерживая регулярные торговые связи с Голландией, а также иными странами, где имеется морская торговля. Один из наших племянников имеет нынче свой торговый дом в Испании, откуда торговые суда его добираются до берегов самой Индии, и все это делается к великой выгоде и процветанию Республики.


    Среди желающих возвыситься имеется и захиревший благородный род Карминади. Выходцы из Милана, они владели небольшими земельными наделами подле Бергамо, а затем сколотили состояние на торговле с Португалией, поставляя туда стеклянные изделия и искусственный жемчуг. Семейство Редзонико, получившее дворянство в 1678 г., торговало «со всей Италией», в том числе с Генуей. Семейство бывших мясников Курти, получившее дворянство в 1688 г., сделало баснословное состояние на торговле крупным рогатым скотом с Венгрией, где им даже был пожалован баронский титул.

    Впрочем, процесс получения купеческими семьями дворянства и последующий уход их из коммерции нельзя назвать безоговорочным, как полагают некоторые. Просматривая налоговые декларации и бухгалтерские книги торговых домов, принадлежавших «богатым негоциантам, не погрязшим в роскоши», можно убедиться в их коммерческой активности и рентабельности основанного ими дела. Так, рассматривая истоки состояния семейства Кверини Стампалиа, убеждаешься в перманентности коммерческой деятельности этой фирмы, которая к концу XVII в. даже повышает свою активность: негоцианты вкладывают деньги в закупку сахара в Лиссабоне, из Франции и Фландрии везут большие партии зерна (риса, пшеницы), в Амстердаме покупают на 5 тысяч дукатов тканей и продают эти ткани в Константинополе.[182] А торговый дом, принадлежавший семье Трон, имел в Венеции склад, где в 1738 г. хранилось слоновьих бивней на 500 дукатов, шерсти на б тысяч дукатов, железных изделий на 1800 дукатов, на 2800 дукатов льна и на такую же сумму шерсти из Апулии.[183]

    Являются ли упомянутые нами семейства исключениями? Трудно сказать. Во всяком случае, прежде чем делать какие-либо выводы об упадке венецианской торговли и о вводимых в Республике новшествах, следует все как следует продумать. «Нам не хватает преимуществ, предоставляемых „иностранной“ торговлей, а торговля национальным [продуктом] день ото дня сокращается», пишет граф Перулли, подводя итоги 1755 г. В своей «Записке» он призывает разнообразить товарную номенклатуру и развивать связи с Аликанте, Кадисом, Лиссабоном, Лондоном и Амстердамом, дабы не отстать от конкурентов на европейском рынке. Стремление к открытости породило целый ряд идей, поток которых не прекращался до самого конца века: предлагались различные нововведения в области организации торговли, либерализации и одновременно централизации экономики, и все они имели целью создание современного Купца.

    Благодаря прессе новомодные английские и французские экономические теории ни для кого не были секретом. Был знаком с ними и Гольдони. Пытаясь вразумить своих соотечественников, драматург предлагает венецианским купцам образ идеального коммерсанта, созданного по английским и голландским образцам и не являющегося ни дворянином, ни читтадино. «В Лондоне негоцианты пользуются уважением правительства и никогда не допускают, чтобы сильный угнетал слабого», — заявляет миледи Бриндес в комедии «Английский философ»[184] (1754), посвященной английскому консулу Джозефу Смиту — просвещенному меценату, страстному коллекционеру, библиофилу, другу и покровителю Гольдони. Английский моряк Фрипорт в сделанном Гольдони в 1762 г. переложении «Шотландки» Вольтера становится мудрым купцом, исполненным сострадания к несчастным неутомимым труженикам, чуждым разрушительных страстей; он успешно ведет дела на Ямайке и убежден, что будущее за Америкой, «страной, где все создано для того, чтобы делать деньги». Постоянно читая газеты, Фрипорт полагает, что в прессе печатается слишком много новостей военных и слишком мало новостей торговых, хотя торговля, по его мнению, «изливает бальзам на душу публики и является источником всеобщего благосостояния». Совершенно ясно, что в рассуждениях его кроется хвала купцам. Однако самое большое впечатление производят на Гольдони голландцы. В пьесе «Купцы» (1753) голландец Райнемур спасает «венецианского негоцианта» Панкрацио, разорившегося по вине сына, неудачно распорядившегося деньгами, на которые он не имел права. Голландский негоциант Филиберт из «Забавного приключения» (1760) выступает в защиту «добрых голландских купцов», против презрительного отношения к ним со стороны тех, кого называет «финансистами»: люди эти, по его словам, «вышли из грязи и обогатились за счет дешевой популярности у черни», они «признают только одного бога — наживу». Его речь — это протест Гольдони против меркантилизма, явившегося на смену коммерции. Господин Райнемур позволяет одурачить себя собственной дочери, но Гольдони убежден, что этот иностранный негоциант, проживающий вдали от Венеции, а потому не наделенный царящими в ней пороками, обладает необходимыми для негоцианта нравственными устоями, честностью и доверием партнеров, — то есть всем, что, по его мнению, утратили венецианские коммерсанты, как патриции, так и «читтадини»: чтобы стать «полезными людьми, подлинными купцами», им требуется приобретать все эти качества заново.[185]

    Следом за Джованни Табакко историк Франко Вентури указал на разнообразие мер для улучшения торговли, предложенных «патроном» Венеции (как его тогда называли) Андреа Троном, сенатором, прокуратором Сан-Марко, консерватором по убеждениям, однако, как и многие консерваторы того времени, вполне готовым к проведению реформ.[186] В 1784 г. в обширном итоговом докладе, сделанном им в Сенате, он со всей страстью обрушился на тех, кто бросил занятие коммерцией. Однако упреки его были достаточно традиционны, равно как и доводы в поддержку торгового дела: он утверждал, что торговля является «одной из главных основ величия, могущества и счастья государства». Желая вернуть господство Венеции над Адриатикой, он вновь призывает венецианских патрициев отбросить смехотворные предрассудки и не слушать тех, кто полагает занятие торговлей оскорбительным и унизительным для благородного патриция и умаляет блеск его рода, в то время как прежде «чем более блистательным был род, тем больше средств вкладывал он в торговлю». И, что еще важнее, он обратился к патрициям с призывом, чтобы те, сообразуясь со своими средствами и наклонностями, принимались строить корабли и «торговать с заграницей, создавая компании и поощряя стремление открыть или же произвести новый продукт…». Будущее, по его мнению, не за теми державами, что прежде делали погоду в Средиземном море, а за иными, «новыми далекими землями, такими, как Россия, Пруссия, Балтия, Причерноморье и… Америка», и с ними надо устанавливать отношения.[187]

    Нельзя сказать, что речь эта составлена ретроградом. Ранее, в 1700-е гг., обеспокоенный возрастающим могуществом Триеста и воодушевленный искренним желанием возродить торговлю, Трон поддержал создание торговых компаний по образцу голландских, таких, какие он видел в этой стране, когда бывал там в составе посольств. Ряд инициатив также свидетельствует о том, что речь его не осталась без внимания. В Республике еще существуют изобретательные негоцианты. В 1779 г. в Лиссабоне ремесленник-стеклодув Джорджио Барба высматривает, как американцы подготавливают муку для длительной транспортировки, чтобы она не испортилась в пути, и предлагает перенять этот метод.[188] Промышленный шпионаж существует уже давно, и многие реформаторы охотно пользуются получаемыми сведениями. Принять меры по оживлению экономики, организовать прием чужеземных негоциантов в Венеции подобно тому, как их издавна принимают в торговых центрах Англии, Франции и Голландии, словом, сделать все необходимое для развития торговли потребовал в 1776 г. Габриэле Марчелло, «мудрец по торговым делам».[189] В 1786 г. был опубликован новый венецианский судоходный кодекс, упрощавший надзор за соблюдением всех необходимых условий при строительстве новых судов и за реорганизацией корабельного дела, а также фиксировавший меры, способствовавшие поддержанию бодрости духа у моряков и усиления их ответственности за исполняемое дело. Каждому моряку было позволено брать на борт свой собственный груз, включая два бочонка вина, двести фунтов соленого мяса, четыре головки сыра по пятьдесят фунтов каждая, а также разных товаров на сумму десять дукатов и оливковое масло. Таким образом, моряки также становились заинтересованными в прибыльности предприятия.[190]

    В 1783–1797 гг. благодаря дипломатическим контактам были установлены торговые отношения с Соединенными Штатами.[191] Пророчество гольдониевского негоцианта Фрипорта начинало сбываться.

    Театры вместо кораблей

    «Лучше получать маленькую прибыль, чем не получать ничего и омертвлять имеющиеся у тебя деньги», — заметил в конце XV в. Джероламо Приули, повествуя о венецианских купцах, вернувшихся из заморских плаваний и тотчас вложивших заработанные деньги «в недвижимость». Что же это за «недвижимость», приносящая «маленькую прибыль», но позволяющая аристократу сохранить за собой свой статус предпринимателя? В городе это театры, а за пределами лагуны, на материке, — виллы.

    Увеличение числа театров в Венеции в XVII в. и триумф оперы свидетельствуют не столько об эстетических устремлениях или же об усилиях культурной политики правительства, сколько об одной из сторон экономической деятельности аристократических семейств. Общедоступные театры все платные и принадлежат частным лицам. В конце XVIII в. между городскими театрами устанавливается определенное равновесие, и, как подчеркивает архитектор Франческо Милициа, равновесие отрицательное, в коем и следует искать причину их плохого состояния: «Республика так и не удосужилась построить ни одного общедоступного театра. Театры, существующие нынче, были сооружены по случаю, на средства богатых патрицианских семейств; большинство театральных зданий возведено на местах зданий сгоревших или же окончательно развалившихся. Следовательно, они втиснуты между домов и выходят на самые мерзкие и узкие улицы города».[192]

    Издавна Венеция была признанной творческой лабораторией театрального искусства. В XVI столетии патриции, организовав любительскую труппу, без колебаний обращались к величайшим инженерам и архитекторам своего времени, как, например, к флорентийцу Вазари или уроженцу Виченцы Палладио, чтобы заказать им сооружение или оформление временного зала, где затем великосветские театралы разыгрывали спектакли или устраивали пышные празднества. Сансовино упоминает о существовании двух таких залов в приходе Сан-Кассиано. Идея постановки театрального дела на профессиональную основу, равно как и использования театра с экономическими целями, зародилась в Венеции. Первая актерская труппа, набранная по контракту, согласно которому каждому из ее членов обеспечивались известная доля от сборов, стабильная занятость и поддержка членов труппы, а взамен требовалось четкое исполнение условий контракта, появляется в Падуе около 1545 г. В этом контракте, несомненно, присутствует коммерческий дух. С него начинается рождение профессионального театра, труппы, во главе которой стоит директор, а каждый из актеров имеет свое постоянное амплуа[193]: Панталоне, доктор (второй старик), влюбленные, двое слуг — Арлекин или Труффальдино, Бригелла или Скапен, капитан, субретка. Унаследовав эту строгую — и одновременно коммерческую — структуру, с заранее оговоренными комическими ситуациями и традиционными приемами актерской игры, Гольдони хочет «очистить ее от пыли» и подарить Венеции живой театр. Театральная реформа идет, так сказать, в ногу с реформой коммерческой.

    Патриции, унаследовавшие весь багаж гуманистической культуры, утонченные и подготовленные к театральным экспериментам, быстро сообразили, какие богатства открывает новый театральный жанр — опера, уже стяжавшая лавры при дворах Флоренции и Мантуи, а также в театральных залах Рима; но опера — это не только богатство художественное, это еще и богатство экономическое, и оба они связаны неразрывно. Стремление овладеть обоими богатствами становится двигателем прогресса и побуждает строить новые корабли и театральные залы. В Венеции каждый театр, по сути, имеет два названия: название прихода, где он расположен, и имя семейства, которое его финансирует: Микеле и Трон покровительствуют театру Сан-Кассиано, Джустиньяни — театру Сан-Моизе, семейство Вендрамин (будущие покровители Гольдони) — театру Сан-Лука. Крупными театральными антрепренерами являются представители древнего патрицианского рода Гримани. В XVII столетии Гримани строят не менее трех театров: Сан-Джованни-э-Паоло, Сан-Самуэле (для которого Гольдони работает с 1734 по 1743 г.) и Сан-Джованни Кризостомо. Микеле Гримани, которого Гольдони считал «любезнейшим человеком в мире… патрицием по происхождению и уважаемым за свои таланты»,[194] являлся владельцем театра Сан-Джованни Кризостомо, куда в 1737 г. Гольдони пришел в качестве управляющего. Также по инициативе Гримани основан театр Сан-Бенедетто, разместившийся в доме, купленном Гримани у семьи Венье.

    В XVII в. исключение составляют театр Сан-Аполлинаро, построенный по заказу супружеской пары читтадини и сданный внаем некоему либреттисту, и театр Сант-Анджело, организованный по инициативе сценографа Франческо Сантурини незадолго до его отъезда к Венскому двору; однако избранное им строение, «пребывающее в развалинах», сдается двум патрициям, Марчелло и Капелло. Иногда инициаторами создания театра становятся ассоциации патрициев или богатых читтадини: например, в XVII в. ассоциацией был построен театр Новиссимо, а решение о строительстве театра Фениче было принято обществом патрициев, исключенных из управления театром Сан-Бенедетто.

    В отличие от князей-меценатов, вкладывавших деньги в театры ради развлечения или же с целью создания собственного политического имиджа, спонсоры, финансирующие театры, стремились прибыльно вложить деньги. Разумеется, у властей новый вид коммерции восторгов не вызывал, ибо его трудно было контролировать. В XVIII в. владелец театра Сан-Лука Франческо Вендрамин, патрон Гольдони, напрямую заключал контракты с актерами и авторами, но его случай является скорее исключением из правил. Обычно собственник театрального зала доверял его управление импресарио, который мог быть выходцем из среды мелкого дворянства, читтадино, или, как это все чаще случалось в XVIII в., артистом — либреттистом, музыкантом или сценографом, — а иногда и вовсе дельцом с темным прошлым. Импресарио занимался подбором либреттистов и музыкантов, набирал певцов, танцоров, хореографов, сценографов, составлял репертуар на сезон, заключал контракты, организовывал репетиции, проводил необходимые работы в здании театра, обновлял декорации, ремонтировал помещения.

    Но в Венеции любое публичное зрелище имеет свой денежный эквивалент. Инвестиции не только могут, но и должны стать источником дохода; следовательно, театры — увеселения платные. Изначальные капиталовложения могут быть весьма и весьма значительны. Однако когда речь заходит о затратах, на первый план выступают затраты моральные, ибо получить разрешение на использование земельного участка под застройку можно только в результате долгих и тяжких переговоров. Например, чтобы построить театр Фениче, пришлось долго убеждать власти, которые в 1756 г. решили приостановить в городе строительство театральных зданий. Далее идут затраты финансовые. Постройка театра Сан-Бенедетто потребовала предварительных капиталовложений в размере 26 500 дукатов, 11 тысяч из которых пошли на покупку земельного участка. Стоимость театра Фениче составила 408 377 дукатов, часть из которых была заработана продажей лож. Кроме того, не следует забывать, что театры часто горели; так, ущерб, нанесенный пожаром театру Сан-Бенедетто в 1774 г., был оценен примерно в 81 тысячу дукатов.

    Доходы от театров зависели от театральных сезонов, каковых в Венеции было три: первый, довольно короткий, приходился на осень, самый продолжительный совпадал с карнавалом, а последний приходился на празднование Вознесения Богородицы и иногда продолжался целое лето. Продолжительность сезона также зависела от импресарио. Так, например, в 1714–1715 гг. театром Сант-Анджело руководил Антонио Вивальди, чьи успехи на этом поприще были более чем сомнительны. Гольдони встретился с ним в 1735 г.; в ту пору Вивальди из-за рыжего цвета волос называли Красным Священником; драматург считал его «великим скрипачом, прославившимся своими сонатами»,[195] однако подверг критике его протеже, певицу Аннину Жиро, дочь французского парикмахера. Практически все импресарио имели слабость оказывать покровительство молодым певицам, даже таким безголосым, как Жиро; впрочем, сей недостаток был не самым предосудительным. Более серьезным недостатком, по мнению благородного Бенедетто Марчелло, композитора и автора «Модного театра» — злой сатиры на современную оперу, критиковавшей, как говорили, непосредственно Вивальди, было невежество, которое общественное мнение не без основания приписывало многим импресарио, а также их злоупотребление своей властью над артистами и полная беспомощность в качестве управляющих.[196] Ибо даже самые образованные не всегда справлялись с этим непростым занятием, именуемым театральной антрепризой. Гаспаро Гоцци, брат известного драматурга Карло Гоцци, талантливый писатель и переводчик, в 1746–1748 гг. вместе с женой, поэтессой Луизой Бергалли, руководил театром Сант-Анджело и делал это отнюдь не лучшим образом: под его началом театр, не сумевший выработать толковой репертуарной политики, учитывающей вкусы публики, был поставлен на грань банкротства.[197] Результаты деятельности Антонио Медебака, их преемника на посту руководителя труппы, были столь же плачевны. Театр выжил исключительно благодаря безумному пари, заключенному Гольдони: тот пообещал за один только 1750 г. представить на суд публике целых шестнадцать комедий. Выигранное пари стоило автору нервного истощения, зато касса театра изрядно пополнилась.[198] Иногда непосредственный владелец театра управлял своей собственностью с гораздо большей пользой для всей труппы; к таким разумным руководителям принадлежал Франческо Вендрамин. Покинувший в 1753 г. театр Сант-Анджело Гольдони перешел в театр Вендрамина, который во всем его устраивал:


    Тут не было директора; актеры делили между собою часть сбора, а владелец театра, получавший только выручку с абонированных лож, назначал им содержание соответственно их заслугам и старшинству. Именно с этим патрицием я и должен был иметь дело; ему я представлял свои пьесы, которые он тут же оплачивал, еще до прочтения их. Гонорар мой почти удвоился; кроме того, я имел полное право печатать свои произведения и не был обязан следовать за труппой во время ее поездок по «твердой земле». Одним словом, положение мое стало несравненно выгоднее и почетнее.[199]


    В 1756 г. Гольдони как автор получает 100 дукатов за восемь написанных комедий, к которым добавляется еще 200 дукатов в качестве компенсации за обязательство не писать более ни для какого иного театра.[200] Поэтому он считает Вендрамина любезным и доброжелательным директором. Однако спустя три года полновластие импресарио во всем, что касается набора актеров, авторитарная правка текстов и проволочки с выплатами авторского вознаграждения породили в их отношениях определенное напряжение.[201]

    Театры вели между собой настоящую войну. Когда в 1748 г. Гольдони переходит из Сан-Самуэле в Сант-Анджело, в Сан-Самуэле в качестве автора подряжают некоего аббата Кьяри, плодовитого сочинителя стихотворных опусов, предназначенных в основном для женской части общества. Яростное соперничество между Гольдони и Кьяри породило множество интриг и поистине бессчетное количество листовок, так что в спор сей вынуждены были вмешаться государственные инквизиторы, которые, усмотрев в нем подходящий повод, установили театральную цензуру. Война шла на литературном поле; сражались две драматургические концепции (так называемая «слезная» комедия и комедия характеров) и две точки зрения на функцию театра (театр воспитывающий и театр, потакающий нашим чувствам), отчего баталия эта — прежде всего для Гольдони — стала поистине судьбоносной. Впрочем, для тогдашних импресарио качество продукции как для театра в прозе, так и для лирического театра, в сущности, особого значения не имело.[202] Но ярость, с которой противники обрушивались друг на друга, не могла объясняться только эстетическими причинами. На карту было поставлено слишком много политических и экономических интересов.

    Жесткая конкуренция, приведшая к сокращению числа театров, заставила выжившие исповедовать принцип жесткой специализации по театральным жанрам — серьезная опера, комические интермедии, опера-буффа или комедия; соответственно у каждого жанра были свои поклонники, число которых определялось посещаемостью театров. Серьезная опера, создавшая славу Республике в XVII в., перестала быть монополией Венеции. Эстафету принял Неаполь: его сиротские дома, ставшие по совместительству консерваториями, готовили для сцены кастратов, чьи ангельские голоса составляли опасную конкуренцию сироткам из Пьета и прочих приютов Венеции. Напротив, после 1740 г. в области музыкальной комической драмы Венеция вводит новшество — так называемые мелодрамы, представленные, в частности, сочинениями Гольдони и Галуппи.

    Преда. Портрет Карло Гольдони.



    Г. Пробст. Вид на Канал Гранде.



    Ф. Гварди. Площадь Святого Марка.



    Д. Каналетто. Прием французского посла. (Справа — Дворец дожей)



    Дворец дожей. Лестница гигантов.



    Дворец дожей. Зал Большого совета.



    Дворец дожей. Зал Сената.



    Н. Назари. Дож Марко Фоскарини



    Часовая башня



    Д. Каналетто. Перспектива



    Ф. Гварди. Канал Джудекка



    Ф. Гварди. Городской вид



    Б. Белотто. Школа Сан-Марко



    Г. Белла. Женская регата.




    М. Марьеши. Вид с обелиском.



    Д. Каналетто. Кампо Сан-Витале.



    М. Марьеши. Вид  с мостом



    Ф. Гварди. Венецианский дворик



    Гревемброк. Народные типы — персонажи комедий Гольдони.



    Гревемброк. У ростовщика и у гадалки.


    Сцены из комедий Гольдони



    Д. Тьеполо. Бродячие акробаты.



    А. Ватто. Любовь во французском театре.



    А. Ватто Любовь в итальянском театре.



    Театр Сан-Джованни Кризостомо стал патрицианским театром, ставящим в основном серьезную оперу, трагикомедию, сатирическую трагедию и пасторальную драму, в то время как Сан-Моизе делал сборы, давая «мелодраму» (dramma giocoso) и оперу-буффа. Подобно театрам Сан-Лука и Сант-Анджело — двум театрам, где триумфально ставились пьесы Гольдони, — театр Сан-Кассиано также в основном ориентировался на комедию. Сан-Самуэле чередовал серьезную оперу, интермедии и комедии. Публика, посещавшая театры, была самая разная, поэтому стоимость билетов варьировалась от простой цены до удвоенной: четыре лиры (восемьдесят сольдо) в Сан-Джованни Кризостомо, где цены всегда были высоки; две лиры, а в конце столетия две с половиной лиры в Сан-Моизе и три четверти лиры (пятнадцать сольдо) в Сант-Анджело; бенефисы бывали нерегулярно. Число мест в зрительном зале в каждом театре было разное. Сан-Моизе с его восемью сотнями мест считался не слишком доходным, тем более что лирическая драма требовала дорогостоящих декораций, которые приходилось постоянно обновлять.

    Кроме того, виртуозы, певцы, чей триумф пришелся на XVIII в., становились все более и более требовательными. В 1730 г. Фаустина Бордони, одна из тогдашних оперных див, получила за сезон, на который приходились праздники по случаю Вознесения Богородицы, 5625 дукатов за выступления в театре Сан-Самуэле. Ее партнер получил 3 тысячи дукатов, тогда как выплаты актеру комедии в конце XVII в. в том же самом театре не превышали 350 дукатов за роли первых любовников, 320 за роль Панталоне и 300 за роль первой красавицы. За другие амплуа тариф идет по убывающей: субретка получала 200 дукатов, второй старик (доктор) — 150 дукатов, оба дзанни (слуги) — от 135 до 195 дукатов.[203] К суммам, выплачиваемым актерам, следовало прибавить накладные расходы, связанные с обеспечением безопасности (жалованье сторожам и охранникам), освещением, наймом скамеечек (для зрителей партера), расходы на приглашение иностранных актеров; например, в 1678 г. в Сан-Самуэле накладные расходы составили 400 дукатов. За короткий весенний сезон 1730 г. во время празднования Вознесения состоялось всего восемнадцать оперных спектаклей, в создании которых участвовали певцы, выступающие как в основной постановке, так и в интермедиях, исполнение которых в антрактах было обязательным, композиторы, исполнители-музыканты, танцовщики и хореографы. Таким образом, бюджет достиг 25 136 дукатов, а так как сборы были невелики, то дефицит составил 2 тысячи дукатов.[204]

    Впрочем, если автор обладал гением Гольдони, высокая прибыль обычно была обеспечена. В 1739 г. театр Сан-Лука уже несколько лет влачил жалкое существование. Затем под умелым руководством Вендрамина он буквально возродился: осенний сезон и карнавал 1759/60 г., когда, в частности, были показаны гольдониевские «Влюбленные», «Импресарио из Смирны», «Война и Грубияны», принесли около 15 250 дукатов. Сезон 1761/62 г. после показа последних великих комедий Гольдони «Дачная трилогия», «Кьоджинские перепалки», «Один из последних вечеров карнавала» принес почти 30 тысяч дукатов, в то время как расходы на спектакли снизились.[205]

    Однако неумелое, «дефицитное» руководство театрами встречалось гораздо чаще, нежели прибыльное, поэтому в 1784 г. правительство обязало каждого импресарио, и прежде всего импресарио оперных театров, которых становилось все больше, в начале своей постановочной деятельности вносить залог в 3 тысячи дукатов. В следующем году этот же залог увеличился до 4 тысяч дукатов в осенний сезон и сезон карнавала и снизился до 2 тысяч дукатов на Вознесение.[206] Недовольство владельцев заставило законников на короткое время отступить, тем не менее залог как таковой сохранился. Сложности управления театральным хозяйством и постоянный контроль со стороны государства приводят к тому, что на протяжении столетия инвестиции частных лиц в театральное дело неуклонно сокращаются и в конце концов сходят на нет; на первое место выдвигаются инвестиции групповые, как это было при строительстве театра Фениче.

    Франческо Вендрамин справедливо оставил за собой право пользоваться доходами с аренды лож. В театрах обычно бывало от четырех (как в Сан-Лука) до шести рядов лож (как в Сан-Кассиано после реконструкции в 1759–1763 гг.), где в среднем размещалось по сто семьдесят отдельных кабинетов. Стоимость аренды ложи изменялась в зависимости от театра и расположения ложи. Например, в 1752 г. во время сезона карнавала французский посланник де Верни заплатил за аренду ложи в театре Сан-Самуэле 50 дукатов (310 лир) и 30 дукатов (186 лир) — в театре Сан-Кассиано.[207] Удачным вложением денег считалась покупка ложи еще до завершения строительства: таким образом покупатель одновременно финансировал сооружение театра. Приведем пример. В 1770 г. семейство Корнер владело несколькими ложами в различных театрах: в Сант-Анджело, Сан-Лука, Сан-Моизе и Сан-Бенедетто; ложи эти располагались в разных местах зрительного зала (в партере, первом, втором и третьем ярусах). Ложа в первом ярусе в Сант-Анджело принесла ему в тот год от 236 до 365 дукатов; ложа в партере в Сан-Моизе — 458 дукатов. Только за сезон карнавала 1770 г. общий доход семейства от владения ложами достиг почти 2 тысяч дукатов,[208] в то время как одна ложа при покупке стоила от 2 тысяч до 3 тысяч дукатов. Спекуляция процветала. Рассказывают, что в 1780 г. благородная патрицианка Чечилия Трон уступила свою ложу за 80 дукатов, за что враги ее сочинили на нее не слишком деликатную эпиграмму: «Браво, Трон! / Тебе за ложи платят / Дороже, чем за „сокровище“ твое». Незамедлительно последовал остроумный ответ; впрочем, иначе и быть не могло, ибо свое «сокровище» она не продавала, а допускала к нему исключительно по согласию.[209] И подобных пикантных эпизодов в «войне лож» было немало. В целом же вопрос торговли ложами был весьма болезненным, и в XVIII в. вокруг него бушевали страсти, шло соревнование кошельков, а инквизиторы метали громы и молнии.

    В венецианских архивах хранится множество бухгалтерских и юридических документов вполне серьезного содержания, подтверждающих большую экономическую и политическую роль театральной антрепризы.

    Вилла: удовольствия…

    Если верить Монтескье, то «нет ничего красивее, чем дорога от Падуи до Вероны. Одно и то же поле дает вам и зерно, и вино, и шелк, и дрова, не говоря уж о фруктах с деревьев».[210] Он мог бы прибавить, что Падуанская равнина — это край виноградников и оливковых рощ, плодородная почва, на которой прекрасно произрастают пшеница и фруктовые деревья, рис, конопля, шелковица, имеются превосходные пастбища для скота, не говоря уже о многочисленных горячих источниках, как, например, источник Абано (Абано-Терме), где принимали ванны желающие успокоить нервы.[211] Плодородные илистые почвы Полезине простерлись вокруг городка Ровиго, а берега озера Гарда, что к югу от Ровиго, прославились своим особым микроклиматом, делавшим их «особенно очаровательными».[212] Он также мог бы сказать, что материк является «экономическими легкими» порта Венеция, однако Венеция плохо вознаграждает свои «легкие» и совершенно их не ценит. Материк поставляет сырье и изделия, питающие торговлю. Там энергично развиваются мануфактуры: в Брешии изготовляют оружие, в Бергамо, Вероне и Брешии производят текстиль, шелк и шерсть. На материке отмечается значительный прирост населения. Там проживает 75 % всего населения Венецианской республики (Владычицы подвластных ей территорий), иначе говоря, 2 210 тысяч жителей (в то время как общая численность населения равна 2 860 тысяч). Процент плотности населения на материке весьма высок.[213] Во всех городах материка, кроме Падуи и Кремы, после 1764 г. наблюдается быстрый рост населения, в то время как Венеция теряет четыре тысячи жителей. Понятно, почему венецианцы, отложив в сторону сухие бухгалтерские отчеты и позабыв о своих делах, в массовом порядке отправляются обустраиваться на этих плодородных землях с целью извлечь из них свою «маленькую прибыль».

    Но не тяга к земле толкает венецианцев массово переселяться на материк. Поначалу это переселение, начавшееся в конце XV в., находит объяснение вполне в духе гуманистов: чтобы достичь счастья, человек должен соблюдать равновесие между физической и умственной деятельностью. Деревенская жизнь позволяет ощутить себя творцом и одновременно возвысить свой ум, то есть обрести мудрость. На свежем воздухе среди садов тело здоровеет, и если даже человек, живущий в деревне, продолжает играть, любить застолье и дружеские беседы, развлечения эти не принесут ему вреда. Благородные гуманисты доводят до совершенства «культуру загородных вилл», утонченную, элитарную, нашедшую свое отражение в неоклассических дворцах Палладио, таких, как Ротонда и Мальконтента, построенных вдоль канала Брента. Их владельцы, эти «пионеры переселения», не видят никакого противостояния между Венецией и материком.

    Однако в XVIII в. равновесие нарушается. Речь идет уже не о выборе стиля жизни, а о моде. О том свидетельствует нарастание строительства вилл: в XVI в. было построено 252, в XVII в. — 332, а в XVIII в. — 403, из них 150 на территории Вероны и 147 в провинции Виченца.[214] «Местре сейчас, — объясняет персонаж из „Ловкой служанки“, — это маленький Версаль. Там начинается канал Мальгера, он орошает всю местность и течет до самого Тревизо».[215] В XVIII в. конкуренцию берегам Бренты начинает составлять Терральо. По сути, начинается освоение новых территорий, только в районах менее гостеприимных, нежели Падуанская равнина или окрестности Вероны. Так, в Фельтре «значительно холоднее, и там чаще бывают заморозки», объясняет Гольдони, «город лежит в гористой, обрывистой местности. В течение всей зимы он до того заносится снегом, что в узких улицах двери домов совершенно закрыты и жители вынуждены выходить через окна антресолей».[216] Тамошняя земля бедна на природные богатства, зато прекрасная охота и орехи; также там выращивают кукурузу, и она «произрастает прекрасно»; и, разумеется, там нет никакой коммерции, ибо все портовые города далеко. Но там можно «совершать чудесные пешие прогулки».[217]

    Некоторые венецианцы-мизантропы, подобно Гаспаро Гоцци, ценят деревню за ее умиротворяющую атмосферу. Свою виллу в Визинале, а точнее, во Фриуле он называет «убежищем». Именно там, в «буколической простоте», он мечтает принимать друзей, ибо деревенская обстановка, по его мнению, способствует поддержанию человеческих отношений:


    Когда вы приедете, двенадцать, а может, и пятнадцать соловьев, прячущихся в живой изгороди, встретят вас своей песней… Каплуны, утки и куры составят ваш эскорт, а индюки распустят хвосты, словно павлины… Предводителем их станет молоденькая, прихрамывающая крестьянка добрейшая душа, так любящая своих подопечных, что каждый раз, когда приходит пора свернуть шею одной из куриц, она непременно пустит слезу. Вы будете пить вино цвета рубина, которое быстро протечет по вашему организму, из глотки в мочевой пузырь, а из мочевого пузыря сразу на землю. Хлеб у нас здесь белый, словно первый снег, и от всего этого на сердце царит такая радость, что все время хочется петь, и если ты этого не делаешь, то не потому, что тебе не весело, а потому, что у тебя занят рот.[218]


    Подобная любовь к уединению и деревенской жизни не была нормой; старый гольдониевский Панталоне из «Ловкой служанки» считает молодого Флориндо грубым и некультурным только за то, что юноше нравится в одиночестве бродить по лугам, заходить в хлева и делить трапезу со своими крестьянами.[219] Для большинства венецианцев сельская жизнь не является более «невинным развлечением», восстанавливающим силы, она превратилась в «манию, страсть», которая призвана освободить венецианца от принуждений города, но при этом — высшая нелепость! — прихватив с собой «городскую роскошь и суету» и разрушая славное прошлое и коммерцию.[220] Первая комедия Гольдони, написанная на тему «дачного безумия», — это «Момоло на Бренте» (1739), впоследствии переработанная и получившая весьма примечательное название «Расточитель» (1755): автор особенно настаивал на этом названии. Герой комедии, озабоченный только тем, чтобы получше угостить своих друзей, ведет тяжбу, и в случае проигрыша ему грозит потеря ренты и всех своих владений; его собственный управляющий вместе с крестьянами дурачит его, и он спасается только благодаря преданности и проницательности своей невесты. Загородный дом, созданный для «пользы и удобства городских жителей», по мнению Гольдони, превратился в «фетиш, требующий непомерных затрат, порождающий в своем владельце страсть к безудержной роскоши и даже подчиняющий его себе целиком».

    Идеальный загородный отдых, ради которого некоторые гольдониевские молодые читтадини готовы освободить излишне строгого дядюшку от его накоплений, выглядит следующим образом:


    Мы выехали за город, числом двенадцать человек. Мужчины и женщины, господа и слуги, экипажи и лошади… Прибыв на место, мы нашли превосходную трапезу; после трапезы мы поиграли в фараон. Тут сон начал одолевать некоторых из нас. Мы с братом были увлечены игрой и продолжали играть, в то время как остальные отправились на поиски кроватей и как только таковую отыскивали, тут же на нее падали и мгновенно засыпали; я вынужден был спать на одной кровати с моей горничной, а брат мой — на канапе. На следующее утро одни встали поздно, другие рано. Прогулки, утренний туалет, завтрак: каждый делал, что хотел. К полудню все собрались выпить шоколаду, а потам стали играть и играли до тех пор, пока на стол не подали суп. После трапезы одни отправились гулять, другие продолжили игру, третьи… И так все дни… Поздний отход ко сну, превосходная еда, азартная игра, несколько любовных интрижек во время танцев, несколько прогулок, немного сплетен… это был самый замечательный отдых в мире.[221]


    На головы отдыхающих столь «диким» образом сыплются проклятия, ибо они не только «расточительны», но и абсолютно свободны, в том числе и от соблюдения правил городской жизни. Например, мерилом времени для венецианца являются его торговля, его дела. Он не может просто так, совершенно случайно, заснуть на свободной кровати рядом с собственной служанкой или же заняться тем, что подсказывает ему сиюминутное настроение. Свобода, к которой стремятся любители загородного отдыха, несовместима с порядком. Если первоначально торговец уезжал из города, чтобы обратиться в земледельца, то теперь о подобном превращении нет и речи. «Наши предки ездили туда собирать доходы; сейчас же туда ездят растрачивать их», — напоминает Гольдони[222] и тут же подчеркивает, что горожане — владельцы земельных участков относятся к крестьянам надменно и с презрением. В «Феодале», к примеру, маркиза Беатриче открыто насмехается над своими гостьями — женами фермеров и земледельцев, потому что те не имеют понятия о новомодных напитках — кофе и шоколаде.[223] А две крестьянки из «Дачной жизни» (1756), развращенные мелкими подарками, которые делают им праздные аристократы, гости хозяина, только и мечтают, как бы попасть в город и затеряться на его улицах. Надо отметить, что крестьяне вообще чрезвычайно редко появляются в гольдониевских комедиях о жизни на виллах.

    Пользуясь своим положением драматурга, Гольдони высказывает публике свое отношение к «дачной» моде, умело соединив осуждение — позицию, можно сказать, официальную, и позицию человека, пожившего в деревне и оценившего прелести тамошней жизни.[224] В самом деле, в деревне Гольдони-человек мог удовлетворить свое пристрастие к игре, к спектаклям, хорошей еде и к conversazione, обмену мыслями между умными людьми. Он любил загородную жизнь и с удовольствием проводил время, например, на вилле своего деда в Тревизанской марке, где нередко «давали комедию и оперу». На вилле графа Лантьери, расположенной в немецкой части Фриуля, в Виппахе, он искал утешения после очередной любовной драмы, отважно атакуя поистине раблезианские пирамиды, где в основании были уложены кусочки баранины, косули или телячьей грудинки, поверх которых «громоздились зайцы и фазаны, покрытые куропатками, бекасами и бекассинами или дроздами, и вся эта пирамида завершалась жаворонками и винноягодниками».[225] Столь же гостеприимная обстановка царит в 1755 г. в Баньоло, на вилле его друга графа Видмана: там Гольдони со страстью предается игре, о чем и рассказывает в одном из своих стихотворений, называя себя «самым порочным» из всех собравшихся. Тем не менее он рад, что наконец может удовлетворить свою страсть, вдобавок с благословения патрициев, чей почти идеальный образ он рисует в том же стихотворении: «Там царит взаимная любовь и безупречная гармония. Исполненные доброты патриции предоставляют всем гостям полную свободу. И все живут как братья».[226]

    Попадая за город, многие действительно давали выход своим страстям. Из переписки молодого аристократа Марка Антонио Микьеля с матерью следует, что тот задержится на даче дольше обычных двух «сезонов» (середина июня — середина июля и середина сентября — середина ноября).[227] В письмах Микьеля есть упоминания о пышных спектаклях, трапезах и охотах, которые он организует с не меньшим энтузиазмом и беззаботностью, чем гольдониевский Расточитель. Однако письма эти также свидетельствуют о лицемерном характере лихорадочной активности их автора и о том вреде его психике и чувствам, который она наносит. Например, в октябре 1779 г. Микьель более чем меланхолично рассуждает о гнетущем его глубоком одиночестве:


    Мы прекрасно исполняем нашу роль. Но все притворяются, а как может нравиться жизнь, где все — сплошное притворство. Бездна отчаяния отверзается передомной. Один, без друзей, без родных, ненавидимый теми, кто должен был бы меня любить, преданный теми, кто должен был бы благодарить меня…


    Спустя пять лет он, пытаясь скрыть отвращение, наблюдает за тем, сколь раскованно ведет себя в деревне его супруга, Джустина Ренье; впрочем, он вскоре расстанется с ней.


    У меня все хорошо, я с удовольствием слушаю, как Доменико поет французскую песенку, прославляющую дизентерию. Супруга моя развлекается, изображая ярмарочного торговца: когда наступает ее очередь сдавать карты, она рассыпает их по столу и, освободив живот от корсета, дабы дать свободу дыханию, хорошо поставленным голосом выкрикивает, обращаясь к своим партнерам: «А ну, подходи, налетай!»


    На гравюрах, изображающих «наслаждения реки Бренты» или Терральо, представлены великолепные палладианские фасады вилл, украшенные неоклассическими портиками, и внешние лестницы, соединяющие различные уровни эспланад, окруженных французскими садами и павильонами, в число которых мог входить и конный завод. Это настоящие дворцы в миниатюре, с парадными гостиными, над украшением которых трудились лучшие художники (например, в создании интерьеров виллы Вальмарана принимали участие отец и сын Тьеполо), в них есть просторные столовые, кухни, многочисленные гостевые спальни, а иногда даже дамские будуары, где гостьи могли привести себя в порядок. Сохранилась, к примеру, опись мебели виллы Фарсетти; изучив ее, можно убедиться, что на вилле могло разместиться не менее сорока четырех приглашенных, в распоряжении которых было пятнадцать игорных столов со всеми надлежащими удобствами, туалетные комнаты и обогревательные приборы на случай пасмурных осенних дней.[228] Существовали также виллы простые, незатейливые — казини; они были скромных размеров, без дополнительных пристроек, а то и вовсе без прилегающего земельного участка. Обычно такие виллы принадлежали амбициозным читтадини, стремившимся во что бы то ни стало не отстать от знати, или же «прекрасным господам», по уши залезшим в долги. Эти господа, предварительно отпустив всех слуг, удалялись в деревню «дня на два или три», чтобы поститься и каяться, а «потом вновь возвращались в Венецию и продолжали вести привольную жизнь».[229] К таким «прекрасным господам» принадлежали и братья Гоцци.

    и заботы

    Традиция вкладывать средства в земельную собственность уходит далеко в прошлое. В конце XV в., в период политических и экономических конфликтов с Левантом число приобретаемых земельных участков резко возросло. В XVII в. политические обстоятельства, в частности необходимость финансировать военные действия против Леванта и, как следствие, вынужденная продажа имущества, принадлежавшего коммунам, способствуют развитию этого процесса, равно как и массовая распродажа церковных владений в 1770–1793 гг. В семьях негоциантов определенный процент от прибыли всегда отводится на приобретение земельной собственности за пределами города, даже если немедленной отдачи от этой земли не будет. Некоторые старинные фамилии еще в эпоху Средневековья обзавелись загородными владениями: Корнаро имеют земли в Тревизанской марке и на Падуанской равнине; Кверини с 1255 г. являются феодальными землевладельцами. Исследования истории родовых поместий аристократов показали, что нет оснований говорить о внезапном, «модном» стремлении нобилей вырваться на природу: речь идет об инвестиционной политике, где приоритетными вложениями считаются вложения в земельную собственность, причем приобретения осуществляются не всегда на легальной основе (в ход идут шантаж, угрозы, устрашение мелких землевладельцев и крестьян и даже убийства). Наряду с загородными участками приобретаются городские наследственные владения (дома, лавки и складские помещения, сдаваемые купцам, театры) и вкладываются средства в движимое имущество (финансирование коммерческих грузов, займы купцам или даже попавшим в стесненное положение патрициям, помощь благотворительным заведениям, финансовая помощь в уплате общественного долга).

    Среди недвижимости, принадлежавшей в 1740 г. семейству Кверини Стампалиа, имеются лавки и склады по крайней мере в восьми приходах Венеции, а также в Падуе, Колонье и Пальманове,[230] и шестьдесят сельских поместий, в частности вокруг Венеции, Тревизо, Падуи и в Полезине, общей площадью около пятисот десяти гектаров. В 1770 г. они приобретают еще один дом в Падуе и десять казини возле Тревизо. Отметим, что речь идет о вполне среднем родовом состоянии, ибо, если посмотреть, какой недвижимостью владели, например, Контарини из Пьяццолы или Лоредан из Санто Стефано, обнаружится, что в их распоряжении находились сто пятьдесят домов и лавок в Венеции и примерно двести тысяч гектаров земли. Принадлежавшие им поместья были во всех провинциях, подвластных Республике. Последний дож, Лодовико Манин, построил у себя в поместье в Стра настоящий миниатюрный Сан-Суси; всего этому дожу принадлежало почти шесть тысяч гектаров земли. Доходами с таких владений, разумеется, не пренебрегали. До конца жизни Катерина Корнер пользовалась доходами от недвижимости: одна только годовая арендная плата за поместья на материке (в Броло, Пьяченце и Пьомбино) вместе с платой, собираемой с доходных домов в Венеции, Мурано и Маццорбо, доходила до 30 тысяч дукатов.[231] Недвижимость приносит более верный доход, нежели театр, поэтому спрос на нее постоянно растет: в конце XVIII в. Кверини довели площадь принадлежавших им на материке земель до двух тысяч шестисот гектаров, а количество домов и лавок — до ста семидесяти двух.

    Число венецианских патрициев, владевших недвижимостью в деревне, значительно превосходило число местных аристократов-землевладельцев. В 1770 г. 30 % земель были приобретены в собственность венецианскими патрициями и только 16 % — патрициями с материка; оставшиеся земли были распределены между представителями различных сословий, образовавшими эмбрион сельской буржуазии.[232] Большинство венецианской знати держит управляющих и сдает свои земли в аренду — в отличие от местных владельцев, что, по сути, свидетельствует о незаинтересованности «городских» собственников в земле. Нередко случается, что управляющий — castaldo — оказывается не слишком честным. Управляющий Траппола из комедии Гольдони «Расточитель», которому хозяин его, Момоло, препоручает все полномочия, использует полученные им деньги, чтобы соблазнить служанку и наполнить собственные амбары хозяйским урожаем.[233] К счастью, так бывало не всегда. С 1780 по 1789 г. Даниеле Дольфин, посол Республики в Париже, а затем в Вене, каждую неделю получал подробный отчет о состоянии своих земель и о выращенном и проданном урожае от своего лакея Джованни Балларини.

    Взяв на себя обязанности управляющего, Балларини постоянно был в курсе всех дел и лично следил за работой строительных подрядчиков, фермеров и арендаторов:


    Последние три дня я курсировал между Минканой и Падуей, занимаясь вещами, требующими, по крайней мере, двухмесячной работы. Дела не слишком важные, однако их очень много, и они бесконечны… Я заказал двадцать восемь тысяч каштанов… Помимо обнаруженных мною неухоженных земель, начинающихся сразу же за садом и огородам, я также увидел заброшенные и заросшие травой виноградники, где множество лоз погибло от отсутствия ухода, а также вследствие того, что изначально были неправильно посажены на заболоченных участках; и это не говоря уже о прочих нарушениях. И я приступаю к выполнению указаний Вашего превосходительства. В понедельник я поеду в Кавардзере, [затем] в Венецию, дабы получить весточку от Вашей светлости и написать ответ, потом отправлюсь в Падую и в Минкану, 25-го буду в Тратте и в конце концов вернусь в Минкану, чтобы присмотреть за посадками.[234]


    Прикидывая, какой доход можно получить от продажи зерна, Балларини то сожалеет, что оно упало в цене, то, наоборот, поздравляет себя с удачной сделкой; он беспокоится за молодые каштановые деревца, посадку которых благодаря его надзору удалось завершить вовремя, и сообщает, сколько ему удалось сэкономить при починке крыши дома и восстановлении настенных росписей интерьеров.

    Таким образом, не все землевладельцы были столь беспечны, как волокита-маркиз Монтефоско из пьесы Гольдони «Феодал». Например, члены семейства Пизани, владеющие шестью сотнями полей возле Баньоло, интенсивно выращивают рис. В промежуток между 1759 и 1784 гг. они получили четыре тысячи тонн белого риса и на специальных баржах перевезли его по каналу Брента на свои склады в Венецию. Продажей этого риса они занимались сами. Каждый год им присылали образцы рисовых метелок, чтобы они могли ознакомиться с качеством выращиваемой ими культуры. Пизани проявляли живой интерес ко всяческим новшествам в области выращивания риса (были приобретены специальный гребень для сбора риса и голландские машины для осушения полей) и стремились совершенствовать его производство.[235] И этот пример — не единственный. Землевладельцы начинают применять машины для посева и обмолота зерна, на многих полях устанавливают системы орошения, пробуют выращивать картофель, сеют новые культуры; экспериментируют главным образом на маленьких полях, сдавая их в аренду крестьянам с условием хорошенько ухаживать за опытными посадками; практикуется чередование посадок на одном поле. Владельцы перестраивают хлева, чтобы улучшить содержание крупного рогатого скота, потребность в котором особенно велика.

    На вилле Ангвиллара, принадлежащей семейству Тронов, хозяйство ведется превосходно.[236] Глава семьи, Никколо Трон, как только ему удается выкроить время после работы в Совете, встречается со своими управляющими и подробно расспрашивает их о ходе ирригации и мерах по улучшению плодородия засушливых участков: он хочет превратить их в поля для выращивания риса. Его сыновья, Андреа и Винченцо, наследуют его интерес к сельскохозяйственным работам. В противоположность Момоло они постоянно контролируют деятельность своих управляющих, принимают решения относительно приобретений, работ, введения новшеств, распределения доходов, взаимоотношений с крестьянами. В частности, в 1793 г. Винченцо отправляет одному из своих управляющих в Тревизо патерналистское по форме и четкое по содержанию распоряжение предоставить крестьянам возможность получать свою долю прибылей, чтобы таким образом побуждать их трудиться лучше:


    Так как крестьяне из лености, по бедности или из ложных предрассудков не склонны к введению новшеств в свой труд, приказываю: приобретите на рынке или в ином месте двенадцать коров горной породы и сделайте так, чтобы паслись они отдельно… Мне хотелось бы, чтобы из молока этих коров сделали масло, продали его и половину выручки отдали бы тому; кому коровы сии были отданы в аренду, дабы тот убедился в выгоде нововведений.


    После 1764 г. в «Итальянском журнале», издаваемом Франческо Гризелини, стали печатать множество материалов из европейской прессы, посвященных сельскому хозяйству, что, несомненно, способствовало подогреванию интереса к сей области деятельности.[237] За десять лет было опубликовано более тысячи статей, посвященных злакам, рогатому скоту, фуражному зерну, шелковичным червям, откорму скота, разведению пчел, насекомым-вредителям, свободе торговли зерном, экспорту сельскохозяйственной продукции.[238]

    Наряду с возникновением явного интереса к сельскому хозяйству можно также отметить строительство «идеальных» вилл, подобных вилле Пьяццола на Брейте, «оснащенной и снабженной всем, что необходимо для коммерции и жизни гражданина», или же вилле Прато делла Балле, сооруженной в 1767 г. по планам прокуратора Андреа Меммо на месте осушенных болот. В этом поместье, вызвавшем восторги Гёте, жилые и хозяйственные постройки, а также павильоны для коммерческой деятельности были расположены вокруг просторной эспланады, пересеченной двумя перпендикулярными аллеями и служившей торговой площадью.[239]


    Примечания:



    1

    С. Goldoni. Componimenti poetici, octaves pour le mariage de leur Excellences Zorzi et Barnarigo. 1765, in: Tutte le Opere (далее: TO, с указанием тома и страницы). Milan, Mondadori, 1953, vol. XIII, 899.



    2

    G. В. Basile. Le Conte des contes, trad. F. Decroisette. Strasbourg, Circe, 1995, Le Corbeau, IV, 9, 374.



    12

    A Fabiano. I «Buffoni» alia conquiste di Parigi. Milan, Paravia, 1998.



    13

    Componimenti poetici. La table Ronde, TO, XIII, 472.



    14

    Мемуары, II, XXXIII, 310.



    15

    P. Gallarati. Une dramaturgie dans les fers: les idees de Goldoni sur le drame en musique, in: Musiques goldoniennes, et. reunies par F. Decroisette. Outremonts, univ. Paris. VIII, 1995, p. 15–22.



    16

    Влюбленные, 1759. К читателю. TO, VII, 355.



    17

    Кофейная, 1751. К читателю. ТО, III, 5.



    18

    Основание Венеции. К читателю. ТО, X, 389.



    19

    Два венецианских близнеца, 1748. К читателю. ТО, II, 170.



    20

    P. М. Vescovo. La riforma nella tradizione, in: Carlo Goldoni, 1793–1993. Venise, Regione del Veneto, 1995, p. 136–155.



    21

    Благоразумная дама, 1751. К читателю. ТО, III, 714.



    22

    Мемуары. Предисловие, 3.



    23

    Мемуары, I, VII, 64.



    120

    G. Cozzi, M. Knapton. La Repubblica di Venezia nell'eta moderna. Dalla guerra di Chioggia al 15717, in: Storia d'ltalia, a. c. G. Galasso. Torino, UTET, 1986, vol. XII, t.1, p. 15.



    121

    C. Tentori. Saggio sulla politica civile… vol. II, p. 199.



    122

    Далматинка, 1757, I, 3.



    123

    G. Cozzi. Il Doge Niccolo Contarini, e il patriziato veneziano. Venezia, 1958, p. 325 sqq.



    124

    La Repubblica e i magistrati di Venezia. Venezia, Scotto, 1544 (1931, Paris).



    125

    U. Tucci. Miti e realta di Venezia negli scritti degli economisti, Storia della cultura veneta, V. 2, Verona, Neri Pozza, 1984–1986, p. 435.



    126

    F. Sansovino. Venezia Citta nobilissima… p. 2.



    127

    L. Valensi. Venise et la Sublime Porte. Paris, Hachette, 1978.



    128

    Relatione del Sig. re M. A. Barbaro ritornato da Constantinopoli, l'anno 1573. BN, Ms. it., 878, f. 5.



    129

    A. Tenenti. Il sistema maritimo veneziano tra Adriatico e Levante, in: Venezia e l'Oriente vicino, a. c. Calogero Muscara. Venezia, L'Altra Riva, 1991, p. 95.



    130

    P. Braunstaein, R. Delort. Venise, portrait historique d'une cite. Paris, Le Seuil, 1971, p. 125.



    131

    G. Cozzi, M. Knapton. La Repubblica di Venezia… p. 85.



    132

    G. Cozzi, M. Knapton. Storia della Repubblica di Venezia dalla guerra di Chiogia alia conquista della terraferma. Torino, UTET Libreria, 1986, p. 82.



    133

    E. Sestan. La politica veneziana nel Seicento, in: La civilta veneziana nell'eta barocca. Firenze, Sansoni, 1959, p. 37–66.



    134

    Padre V. Coronelli. Memorie istoriografiche del regno della Morea raquistato dall'armi della Ser.ma Repubblica di Venezia. Venezia, Ruinetti, 1688.



    135

    C. Tentori. Saggio. Prospetto generale… vol. II, p. 207.



    136

    Voyage d'ltalie… vol. III, p. 8, 9.



    137

    Lettres d'Italie… p. 173.



    138

    Goldoni. Lettres au Senat de Genes, lettre IV, 18 fev. 1741. TO, XIV, 1-12.



    139

    Lettre LXI, 24 fev. 1742, ibid., 100.



    140

    Lettre LX, 17 fev. 1742, ibid., 97.



    141

    Lettre LXV, 24 mars 1742, ibid., 103.



    142

    Казанова Д. История моей жизни / Пер. И. Стаф. М., 1990. Т. II. Гл. IV. С. 78.



    143

    Memoir sur l'etat politique de la Republique de Venise, 6 janvier 1754, AMAE, M. et D., ED., Venise, 36, f° 29. Memoir concernant le commerce de la Republique de Venise dans le Levant, mai 1753, ibid., Venise, 35, n° 52, f° 239.



    144

    Relazione della citta e Repubblica di Venezia. BN, Ms. it., 796, n° 19, bilan et salaires des offices, f° 520 sqq.



    145

    Armement de la Republique pour lutter contre les Barbaresques, 14 juin 1749, AMAE, M. et D., F.D., Venise, 35, f° 194.



    146

    Memoir pour servir d'instruction au sieur de Chalon, 30 sept. 1786, ibid, Venise, 22, f° 89 r.



    147

    G. Zanelli. L'Arsenale di Venezia. Venezia, CIG, 1991, p. 191.



    148

    Memoirs inutiles… 109.



    149

    F. Vecchiato. L'Europa del pensiero nei riformatori veneziani, in: Venezia e l'Europa. Soldati, mercanti, riformatori, a. c. F. Vecchiato, Verona, Libreria universale, 1994, p. 175.



    150

    Memoirs inutiles… 94.



    151

    Мемуары, I, XIX, 165.



    152

    Memoir sur l'etat politique de la Republique de Venise… 36, f° 14.



    153

    Relazioni della citta, BN, Ms. it., 796, bilans.



    154

    Memoir sur le commerce de Venise, AMAE, M et D., F.D., Venise, 35, f° 94–95.



    155

    Бабьи сплетни, 1750, II, 20 / Пер. И. В. и А. В. Амфитеатровых. — В кн.: Гольдони К. Комедии. Т. 1. СПб., 1922 (далее пьеса цитируется по этому изданию).



    156

    Les Bonnes Menageres, 1755,1,10, trad H. Hatem. Strasbourg, Circe, 1994.



    157

    F. C. Lane. Venise, Une Republique maritime. Paris, Flammarion, 1985, p. 92.



    158

    U. Tucci. Mercanti, navi monete nel 500 veneziano. Bologne, II, Mulino, 1980, chap. II.



    159

    L. de Linda. Le relationi et descrittioni universali et particolari del mondo, Venezia, Combi e La Nou, 1664/1672, p., in: Tucci, op. cit., p. 70. C. Donati. L'Idea di nobilita in Italia, secoli XIV–XVIII. Rome-Bari, Laterza, 1988.



    160

    B. Cotrugli. Della mercatura e del mercante perfetto. Brescia, Bozzola, 1602 (1573).



    161

    4 fevrier 1741, lettre IV. TO, XIV, 8.



    162

    Банкротство, 1745.



    163

    Prefazioni all'edizione Pasquali (Memoirs italiens), t. XIII, a. c. P. Bosisio, Milano, Mondadori, 1993, p. 884.



    164

    Кавалер и дама, 1749, II, 11.



    165

    Человек со вкусом, 1750. К читателю. ТО, III, 417.



    166

    Remarques sur le gouvernement de Venise, 1725, Le Dran, AMAE, M. et D., F. D., Venise, 35, f° 79.



    167

    S. Noto. Ultime vele veneziane verso Ponente, in: Venezia e l'Europa… p. 242.



    168

    B. Cotrugli. Della mercatura e del mercante perfetto. Brescia, Bozzola, 1602 (1573).



    169

    R Cessi. Storia della Repubblica di Venezia. Bibl. storica del Principato, vol. XXIII–XXIV. Florence, Giunti, 1981 (1944–1946), p. 674.



    170

    P. Lanaro Sartori. Venezia e le grandi arteri del commercio internazionale, in: Mercanti e vita economica nella Repubblica veneta (sec. XIII–XVIII), 2 vol., Banca Popolare di Verona, 1985, II, p. 273.



    171

    Memoire concernant le commerce de la Republique, M. et D., F. D., Venise, 35, f° 225.



    172

    S. Noto. Ultime vele… p. 253.



    173

    F. C. Lane. Venise… p. 557.



    174

    A. Tenenti. Il sistema maritimo… p. 95 sqq.



    175

    Considerations sur les causes de la decadence du Commerce de la Republique, mai 1753, AMAE, M. et D., F. D., Venise, 35, f? 234–235 v.



    176

    F. C. Lane. Venise… p. 553.



    177

    A.S.V., Savi alia Mercanzia, reg. 140, c. 180 v., in: U. Tucci. Miti e realta… p. 456.



    178

    Relazione storica dell'origine, progresso, e decadenza del commercio de veneziani, scritta da Gianandrea Bon del magistrato de sopra dazij per ordine pubblico 1737, copie de Vittorio Molino il giov., BMV, Ms. CI. VII, cod. 1531,74.1.



    179

    (G. A. Constantini). Massime generali intorno al commercio ed alle interne ed esterne relazioni о sia principi universali per ben coltivarlo per terra e per mare, in: Venezia, per G. Abrizzi, 1749, op. cit.



    180

    Memoire pour Monsieur de Berni, comte de Lion, 1752. AMAE, M. et D., F. D., Venise 35, 210.



    181

    S. Noto. Ultime vele… p. 238–243.



    182

    R. Derosas. I Querini Stampalia. Vicende patrimoniali dal Cinque all'Ottocento, in: I Querini Stampalia, un ritratto di famiglia nel 700 veneziano, a.c. G. Busetto, M. Gambier. Venise, Fondazione Querini Stampalia, 1987, p. 43 sqq.



    183

    G. Tabaco. Andrea Tron (1712–1785). La crisi dell'aristocrazia senatoria a Venezia. Trieste, Universita degli Studi, 1957 G. Gullino, I patrizi veneziani e la mercatura negli ultimi tre secoli della Repubblica, in: Memoria e vita economica… p. 366 sqq.



    184

    Английский философ, IV, 14.



    185

    Купцы. К читателю. ТО, IV, 695.



    186

    Venturi. Settecento riformatore. La Repubblica di Venezia (1761–1797). Torino, Einaudi, 1990, p. 141 sqq.



    187

    Discours au Senat 29 mai 1784, cit. in: Mercanti e vita economica… p. 451, note 2.



    188

    F. Vecchiato. L'Europa del pensiero… p. 169.



    189

    Ibid., p. 167.



    190

    Scarabello. II debattito e l'azione per le riforme, in: G. Cozzi, M. Knapton, G. Scarabello. La Repubblica di Venezia nelI'eta moderna, dal 1517 alia fine della Repubblica, in: Storia d'ltalia, a. c. G. Galasso Torino, UTET, 1992, vol. XII, t.II, p. 594 sqq.



    191

    P. del Negro, F. Ambrosini. L'Aquila e Leone, i contatti diplomatici per un accordo commerciale fra gli Stati Uniti d'America e la Repubblica Veneta 1783–1797. Padoue, Programma 1+1+, 1989.



    192

    F. Milizia. Trattato completo formale e materiale del teatro. Venise, Pasquali, 1794, p. 78.



    193

    S. Ferrone. Attori, mercanti, corsari. Torino, Einaudi, 1993.



    194

    Мемуары, I, XXXV, 314.



    195

    Memoires italiens, preface XIII, in: Bosisio… p. 890 sqq.



    196

    Il teatro alia moda ossia metodo per bon comporre l'opere italiane all'uso moderno. Venise, s. ed., 1720.



    197

    A. Beniscelli. I due Gozzi tra critica e pratica teatrale, in: Gasparo Gozzi, il lavoro di un intellettuale nel Settecento veneziano. Padue, Antenore, 1989, p. 266.



    198

    Мемуары, II, XI, 122.



    199

    Ibid., II, XVII, 182.



    200

    Lettre a Giuseppe Arconato Visconti, 30 oct., 1756. Lettre varie. TO, XIV, 195.



    201

    Lettres a F. Vendramin, aout/sept. 1759, ibid., 218–262.



    202

    L. Zorzi. Il teatro e la citta. Turini. Einaudi, 1977, p. 261–262.



    203

    N. Mangini. I teatri di Venezia… p. 71.



    204

    Ibid., p. 124.



    205

    Ibid, p. 117.



    206

    Ibid, p. 97.



    207

    Ceremonial fait par moi Albinoni, maitre de chambre des ambassadeurs de France, 1752, B. A., Rondel, ms. 65, 55 f.



    208

    Loyer des loges dans les theatres de Venise de propriete Corner. Miscellanea di Ca Corner da 1731 a 1788, BMCV, Ms. P. D. / C. 2615. 3.5.



    209

    L. Zorzi. II teatro e la citta… p. 277.



    210

    Voyages de Gratz a La Haye… p. 546.



    211

    Les Bains de Abano, dramma giocoso, 1753.



    212

    Мемуары, I, XXVII, 139.



    213

    M. Brusatin. Venezia nel 700… p. 546.



    214

    Ibid, p. 52.



    215

    Ловкая служанка, 1753, I, 5 / Пер. H. К Георгиевской. В кн.: Гольдони К. Комедии. Т. 1. М, 1959 (далее пьеса цитируется по этому изданию).



    216

    Мемуары, I, XX, 177.



    217

    Memoires italiens, preface IX, in: Bosisio… p. 824.



    218

    Lettere diverse, a Federigo Seghezzi, 1741, in: Opere scelte, a.c. E. Falqui, Milan, Rizzoli, 1939, p. 791–792.



    219

    Ловкая служанка, II, 16.



    220

    Дачная лихорадка, 1761. К читателю. ТО, VII, 121.



    221

    Самодуры, 1755,1, 3.



    222

    Мемуары, II, XXIII, 222.



    223

    Феодал, 1751, II, 5 / Пер. А. К. Дживелегова. В кн: Гольдони К. Комедии. Гоцци К. Сказки для театра. Альфьери В. Трагедии. М., 1971 (далее пьеса цитируется по этому изданию).



    224

    F. Decroisette. Le villegiature prima delle Villegiature, Il Castello di Elsinore. Turin, Costa e Nolan, n? 32, 1998, p. 35–50.



    225

    Мемуары, I, XVII, 145.



    226

    Componimenti poetici. Goldoni en villegiature. TO, XIII, 341.



    227

    P. Mometto. La vita in villa. Storia delle cultura veneta, V, 1, p. 615 sqq.



    228

    Ibid., p. 621.



    229

    Честная девушка, III, 12.



    230

    R. Derosa, I. Q. S. Vicende patrimoniali, in: I Querini Stampalia, un ritratto… p. 46.



    231

    Etat sommaire des biens a partager en deux parts egales, de Caterin Corner, BMCV, Ms. P. D. / C, 2615, 2.



    232

    A. Tagliaferri. Il Friuli occidentale e Venezia nel Settecento, in: G. Gozzi, il lavoro di un intellettuale, op. cit., p. 7.



    233

    Расточитель, II, 1.



    234

    G. Ballarini. Lettere al Cav. Dolfino in Francia (1780–1786), BMCV, Ms. P. D. / C, 2615, 2.



    235

    G. Gullino. I patrizi veneti… p. 432.



    236

    Lettere di V. Tron, 21 fev., 1793, in: G. Gullino, I patrizi veneti… p. 434.



    237

    F. Venturi. Settecento riformatore… p. 42–70.



    238

    R. Gullino. Le dottrine degli agronomi e il loro influssi sulla pratica agricola, in: Storia della cultura veneta, V, 2, p. 379–410.



    239

    M. Brusatin. Venezia nel'700… p. 52–53 et p. 119. sqq.







     


    Главная | В избранное | Наш E-MAIL | Добавить материал | Нашёл ошибку | Другие сайты | Наверх