Могущество денег

Отныне имя короля Франции было Генрих II. Маттео Дандоло, наблюдая за ним, покрытым славой, нашел Угрюмого красавца «веселым, с румяным лицом прекрасного цвета». Смятение, которое он ощутил, сидя у изголовья кровати умирающего отца, не помешало ему насладиться этой переменой, означавшей также освобождение.

Не считая любви, с самого рождения этот двадцативосьмилетний мужчина не знал радостей жизни. Лишенный матери, лишенный отцовской любви, он провел в ужасной тюрьме четыре года, которые наложили тягостный, неизгладимый отпечаток на его детство. В дальнейшем он чувствовал постоянное превосходство своих братьев, неприязнь отца, его женили на непривлекательной женщине, с неохотой признали его законное положение, затем постоянно удаляли от дел, оскорбляли, угрожали ему. Не слишком выдающиеся умственные способности не позволяли ему понять, почему его манера поведения, взгляды и друзья раздражали короля, он никогда не прекращал чувствовать горький вкус несправедливости. Изгнание его лучшего друга, нападки на его любовницу, ловушки, расставленные для него Крепийским договором, поддерживали в его душе гнев и досаду.

И внезапно тучи рассеялись, внезапно озлобленный, проявляющий нетерпение принц стал единовластным правителем первого королевства под Солнцем!

Радость, подмеченная Дандоло, была настолько велика, что ей удалось стереть печать меланхолии на челе принца, которая казалась неизгладимой. Конечно, Генрих II не стал таким же оригиналом и весельчаком, каким был Франциск I. Но на протяжении всего правления лишь только воспоминания заставляли его лицо помрачнеть. Бывший Мадридский пленник никоим образом не мешал сам себе наслаждаться счастьем, доставшимся ему в качестве реванша.

Этот злопамятный, не способный на понимание и жалость к своим врагам человек был бесконечно нежен с теми, кому оказывал свое предпочтение. Наилучшим возможным извинением тому, что он не скорбел, могло стать то, что печальный мальчик, в одночасье превратившийся в творца, находил особое счастье в перспективе осыпать дарами своих друзей. Что касается его Дамы, он намеревался возвысить ее над всеми женщинами мира. Не это ли наибольшее наслаждение для образцового влюбленного?

Если бы Генрих оказался менее послушным и не уничтожил бы несколько писем своей любовницы, мы бы узнали, что чувствовала Диана, добившаяся всего, о чем только можно мечтать. Как странно распорядилась судьба в отношении этой холодной красавицы, этой безупречной супруги, этой набожной и нетерпимой матроны, коронованной любовным чувством, которое было причиной супружеской измены, в возрасте, когда большинство ее ровесниц уже заботились о душе!

Ведь речь шла именно о коронации. Титул королевы должен был достаться Екатерине. Но наследница Сен-Валье никогда не встала бы в один ряд с теми бесстыжими созданиями, которые были обязаны доставлять удовольствие господину, робели перед соперницами и вымаливали милости. Король говорил: «Моя Дама». Его подданные отныне стали называть ее Мадам. Так именовали Анну де Боже, Луизу Савойскую, словом, «правительниц» королевства. Альваротти, посол Феррары, по прошествии некоторого времени посчитал совершенно естественным, что такой же титул принадлежал отныне фаворитке.

Бывшая воспитанница дочери Людовика XI достигла практически такого же могущества, как и та, кто давала ей эти «Наставления».

«Чтобы добиться чего угодно, нужно вначале найти способ это сделать».

Она нашла способ добраться до тех вершин, на которых сейчас находилась, и теперь думала, как добиться исполнения всех своих явных или тайных желаний.

«Должно всегда иметь приличный внешний вид, быть холодной и уверенной в обращении, скромно глядеть, тихо говорить, быть всегда неизменной и спокойной, не отступать от принятого решения».

Об этом Диана также не забывала. Она никогда не теряла голову, не впадала в заблуждение. Никакие миражи не могли отвлечь эту четко мыслящую реалистку.

Ее супруг, усопший много лет тому назад, продолжал жить в ее разумных размышлениях. Он также преподал маленькой девочке незабываемый урок. Свидетель потрясений, случившихся на протяжении четырех правлений, он воспользовался своим опытом не столько для того, чтобы добиться серьезного политического могущества, сколько для увеличения своего благосостояния, содержания своей семьи и безупречной защиты и первого, и второго. Диана последовала его примеру с упорством, хитростью и методичностью, также передавшимися ей от престарелого нормандского сеньора.

На рисунке,101 медали102 и двух эмалях103 мы видим, пожалуй, самые близкие к истине изображения охотницы, которая, начав свое правление, завершала полувековой отрезок своей жизни.

За пятнадцать лет черты ее лица ничуть не изменились. Надбровная дуга несколько округлилась, как будто чтобы лучше защитить глаза, от нацеленного на добычу взгляда которых ничто не ускользало. На тонком, благородном носу понемногу начала появляться кривинка, которая станет более заметна позже. Тонкие и сжатые губы не добавляли ее лицу, отмеченному печатью спокойного величия, никакой чувственной мягкости. На нем читались и ум, и энергичность, и упорство, и умение подчинять себе людей. Она была, безусловно, красива благородной и яркой красотой женщины, «которая не искала силы в слабости своего пола», а находила ее «в несгибаемой стойкости своего характера».104

Диана не теряла времени на мелкое тщеславие, на ничтожные удовольствия, которые надолго увлекли бы другую. Несмотря на турниры, рыцарские романы, дворянскую гордость, доведенную до крайней степени, всем уже правила та сила, которая обрела свое непреодолимое могущество в начале века, сила денег. Именно к деньгам устремилось это дитя Возрождения, готовое отвергнуть Амадиса Галльского точно так же, как и прославлять его. Алчность стала первой страстью, которой она предалась. Второй страстью стала месть.

* * *

Франциск I умер, и новый король тотчас же покинул Рамбуйе. Вместе с женой он переночевал в монастыре, затем отправился в Сен-Жермен. Там не случилось ничего, что привело бы к изменениям в государстве, или в составе правительства, но все же произошел дворцовый переворот.

Генрих пригласил к себе Монморанси, объяснив, что отныне тот будет для него «отцом и главным советником». Они встретились 2 апреля и провели два часа с глазу на глаз. Молодой правитель, абсолютно несведущий в делах государства, испытал с новой силой доверие и преклонение перед мощью и находчивостью, воплощением которых был коннетабль. По крайней мере, именно таким в его глазах представал этот воин с сильной шеей, мощными запястьями, мрачным лицом, особое безобразие которому, как казалось, придавали глаза, близорукие, с несколько расходящимся взглядом, а также его знаменитый нос (некогда этого человека называли Курносый Монморанси).

Привязанность Генриха была так же сильна, верна и слепа, как и его любовь. Монморанси вышел из покоев своего бывшего ученика обладающим неограниченной властью. Диана, которая накануне была готова поздравить вновь обретенного друга, была шокирована его столь быстро обретенным абсолютным превосходством. Она думала, что одна будет направлять по своему разумению помыслы и действия своего слабовольного любовника, но обнаружила, что ей придется делить эту привилегию с другим. Она была очень раздосадована, но как ловкий политик не показала и виду даже на мгновение. Было бы безумием начать междоусобную войну в тот момент, когда вокруг изгоняли людей старого двора и делили трофеи, оставшиеся после них. С другой стороны, необходимо было без промедления создать противовес чрезмерному доверию, которым пользовался коннетабль.

В распоряжении Дианы уже был этот противовес, а именно Гизы с их способностью к единению. В то время как все вместе следили за агонией Франциска I, обаятельный архиепископ Реймса ухаживал за своей покровительницей, уже тогда доказывая ей, какую выгоду она получит, допустив преданную когорту к рычагам власти. В некоторое замешательство всех ставило обещание, данное Генрихом своему отцу, закрыть лотарингцам доступ в Совет. Что ж, для успокоения его совести за дверь выставили старого герцога Клода, немодного, ставшего помехой седобородого старика. И действительно, король согласился поверить в то, что умирающий опасался этого почтенного полугерманца, а не его сыновей, ставших настоящими французами.

Был еще молодой Жак д'Альбон де Сент-Андре, дорогой товарищ, вернувшийся из изгнания, куда его привела его преданность. Он и его отец, мудрый Жан д'Альбон, стали бы очень полезными советниками.

Окруженный происками этой женской дипломатии, коннетабль не имел никакой возможности защищаться. Впрочем, времени и так было очень мало для того, чтобы взять реванш и броситься в погоню за сокровищами.

Ночью того же 2 апреля гром грянул для служителей Франциска I. Кардинал Турнонский, адмирал д'Аннебо, Лонгваль, Жиль-бер Байар, Гриньян, Полен, Сен-Сьерж, Монревель, Вервен, маршал де Бье и многие другие были отстранены от должностей, некоторые заключены в тюрьму.

Были организованы Советы. В Деловой совет, или Узкий совет, настоящее правительство, вошли коннетабль, престарелый кардинал Жан Лотарингский, граф д'Омаль, архиепископ Реймский, отец и сын Сент-Андре, Аркур, герцог Бульонский, зять Дианы, и д'Юмьер, ее кузен. Канцлер Оливье, два секретаря финансов, Боштель и Клод де Лобепин, остались на своих должностях.

Реальную власть преимущественно удерживали четверо из этих министров. Лобепин писал: «Эти пятеро (Диана, Монморанси, оба Гиза и Сент-Андре) были выбраны для управления, руководства делами… Это и было то поле, та самая нива, на которую бросили семена возмущения и нашего пристрастного отношения друг к другу».

Из этих пятерых Сент-Андре предназначалась наименее заметная, но очень важная и прибыльная роль. Друг и наперсник короля, он мог незаметно оказывать на него серьезное влияние, кроме того, быть примирителем, посланником, то есть посредником между людьми, превосходящими его своим могуществом.

Сент-Андре был «очень сообразителен, приятен в обхождении, держал себя с большим достоинством», «умело сражался в бою, тонко и хитро вел дела». Эти качества, увы! с лихвой компенсировались «похотливостью и транжирством разного рода», алчностью, коварством и жестокостью, какой не было равных.

Что касается Монморанси, он ни минуты не сомневался в том, что сможет один управляться с государственным механизмом. Он не допускал и мысли, что кто-то другой мог иметь к этому хоть какую-нибудь способность. Умный, трудолюбивый, решительный, он действительно мог возглавить любое административное ведомство. На войне и на кабинетных совещаниях он был одинаково усерден, всегда твердо следовал своим принципам, был постоянно несгибаемо горд. Но Вольтер польстил ему, сказав, что он был «в высшей степени мыслителем». Его мысли, как и его взгляды, не отличались особой дальновидностью, он был находчивым человеком, но не гением дипломатии, его благоразумие не походило на мудрость великого министра. Этих талантов, которые могли бы сделать его ценным служителем правителя широких взглядов, не было достаточно для жестокого, жадного, высокомерного и к тому же боязливого деспота, одиозного персонажа, каким он всем виделся. По крайней мере его преданность государству наделяла его неоспоримым преимуществом перед соперниками.

Коннетабль открыто называл Карла Лотарингского «большим теленком». Испытывая к Гизам зависть и ненависть, он, возможно, не слишком хорошо понимал этих молодых подстрекателей, которых можно бы было посчитать фантазерами, если бы они так методично, терпеливо, ожесточенно не боролись за осуществление своих честолюбивых планов. Если Монморанси хотел стать самым богатым и могущественным сеньором во Франции, то они стремились занять трон, получить тиару.105

Впрочем, такие необъятные планы были их слабым местом. Выдающийся стратег и утонченный гуманист, герой, популярный в народе, здравомыслящий, бодрый и находчивый, Франциск Лотарингский, как и его брат, стал бы настоящим государственным мужем, если бы оба они не ставили интересы своей семьи выше интересов страны.

Столкнувшись лицом к лицу с двумя этими вражескими силами, Диана поняла, какого метода борьбы нужно придерживаться. Отныне ее каждодневной задачей и заботой стало поддержание равновесия между ними. Это равновесие гарантировало сохранность ее собственной власти, поэтому нужно было оказывать милости каждому, чтобы никто не почувствовал себя в более низком положении, то есть не потерял почву под ногами, что могло быстро привести к падению.

С этой ночи 2 апреля 1547 года все правление Генриха оказалось полностью размечено. Клод де Лобепин написал:

«Подобно тому, как на небе мы видим два больших светила, солнце и луну… точно так же Монморанси и Диана в этом государстве оказывали неограниченное влияние, один — на корону, другая — на самого государя».

И автор мемуаров Таванн добавил:

«Коннетабль был кормчим и капитаном корабля, руль которого находился в руках госпожи де Валентинуа».

Более верным представляется менее поэтичное сравнение. Государство являло собой весы, коромыслом которых был слабый монарх, поддерживаемый волей своей любовницы; два ненасытных семейства находились на чашах, которые фаворитка постоянно приводила в равновесие, противопоставляя «высочайшему покровительству, которым пользовался Монморанси, опасное величие Гизов». День исчезновения короля и его Эгерии стал бы днем возрождения феодализма, который считали погребенным вместе с коннетаблем Бурбонским.

На тот момент «милая Франция» напоминала Сад Гесперид. Франциск I, охраняя ее, увеличил ее территорию (Савойя, Бюже, Пьемонт), укрепил, централизовал и сделал доступной для веяний Возрождения. Конечно, кровопролитные войны не проходили бесследно, несомненно, стремление государства увеличивать налоги вызывало бунты, Реформация подрывала благополучие страны, но какое государство могло бы сравниться с Францией, какой город мог бы поравняться с Парижем с населением в пятьсот тысяч жителей, «который превосходил, по словам Марино Кавалли, все европейские города… и был достойной столицей первого христианского королевства»?

Согласно традиции, которая отнюдь не была близка к исчезновению, роскошь, которая вызывала потрясение у иностранцев, к несчастью, компенсировалась нехваткой денежных средств у народа. Франциск I увеличил сумму расходов с двух миллионов четырехсот тысяч до четырех миллионов шестисот тысяч ливров, так никогда и не покрыв изначальную нехватку средств на возврат денежных заемов, потраченных на благоустройство столицы и на содержание королевской резиденции. Незадолго до смерти создатель Шамбора, Лувра и Фонтенбло был вынужден продать украшения алтарей вплоть до серебряной решетки, которой при Людовике XI была обнесена могила святого Мартина. Но даже тогда он не подумал о том, чтобы уменьшить свиту своих придворных. Генрих II и его приближенные еще меньше задумывались о режиме экономии, о котором забыли со времен Людовика XII и вспомнили лишь при Сюлли.106 Разница состояла лишь в том, что жажда наживы на какое-то время заменила собой расточительность.

* * *

Вопрос об управлении государством был решен, и можно было переходить к дележу добычи. Монморанси, которого утвердили на должности коннетабля и главного распорядителя двора, достались управление Лангедоком, сто тысяч экю107 недополученного жалованья и двадцать пять тысяч жалованья ежегодного; его племяннику Оде де Шатильону, который уже был архиепископом Тулузским, — епископство-пэрство Бове и через какое-то время кардинальский сан; другому его племяннику, Гаспару де Шатильон-Колиньи, — должность генерал-полковника пехоты; Франциску Лотарингскому — возведение в герцогство-пэрство графства Омаль, губернаторство в Нормандии и Дофине, равенство титула с первым принцем крови (Антуаном де Бурбон-Вандомским), Карлу Лотарингскому — кардинальский сан (он получил его в июле и с тех пор стал называться кардиналом де Гизом), приносящее немалый доход право судопроизводства, множество аббатств или пребенд; Сент-Андре — разнообразные чины, масса свободной земли, губернаторства в важнейших областях — Лионне, Оверни, Бурбонне, затем — маршальский жезл; между коннетаблем, Омалем и Сент-Андре были поделены две десятых части церковного имущества стоимостью в восемьсот тысяч ливров, то есть два с половиной миллиарда франков (в ценах 1955 года).108

Королева получила какие-то крохи, выплату двухсот тысяч ливров и должность командующего галерным флотом для своего кузена Пьера Строцци.

Ослепленные алчностью Монморанси, Гизы и сама Диана принялись оспаривать между собой богатейшее аббатство Сен-Тьерри-ле-Реймс, которое приносило двенадцать тысяч ливров дохода. Король примирил их, отдав его маршалу де Вьейвилю. Это был практически единственный его самостоятельный поступок, так как, вновь по словам д'Лобепина, «они вчетвером (не считая Сент-Андре) раздирали его, как лев свою добычу».

Нужно отметить, что характеры этих хищников благоприятствовали их сближению. Если жадность Монморанси превосходила его честолюбие, то Гизы, несмотря на свою любовь к золоту, ценили славу выше богатства. Поэтому именно им легче было найти общий язык с фавориткой, которая, как и ее прежний компаньон, отдавала предпочтение только деньгам.

Диана выбрала для себя подарки, которые недвусмысленно намекали на ее господство: для начала, как если бы другой королевы и вовсе не было, драгоценности короны, к которым добавился бриллиант стоимостью в пятьдесят тысяч экю, вырванный у госпожи д'Этамп; земельное владение Бейн, замок Лимур, также бывшие в собственности ее соперницы. Затем произошло неслыханное: при каждой смене правления обладатели различных должностей обязаны были платить налог, чтобы быть «подтвержденными» обладателями этих должностей. Вся прибыль после его уплаты — огромная сумма в сто тысяч экю, по Брантому, триста тысяч, по Сен-Морису, — отправилась не в государственную казну, а в сундуки Мадам, которая, кроме того, получила весь доход от выплаченной пошлины на колокола.

«Король, — сказал Рабле, — повесил колокольни на шею своей кобылы».

Во Франции было множество «невозделанных земель», то есть земель, у которых не было неоспоримых владельцев; каждый из этих случаев подлежал судебному разбирательству. Красавица прибрала их к своим рукам. После чего, вспомнив о непреклонности своего веропослушания, она присвоила также имущество, конфискованное у протестантов или отобранное у евреев. Оценка примерно в три миллиарда современных франков первых подарков, сделанных Угрюмым красавцем своей любовнице, не будет преувеличением.

В июне фаворитка получила также поместье и замок Шенонсо. Эта история стоит нашего более пристального внимания, так как невозможно подобрать лучшего примера, чтобы показать, как вела себя вдова Великого Сенешаля в случаях, когда дело затрагивало ее интересы.

Перестроенный финансистом Тома Бойе в 1513 году, приобретенный Франциском I в 1535-м, восхитительный Шенонсо с тех пор принадлежал короне и, согласно королевскому эдикту от 30 июня 1539 года, являлся неотчуждаемым имуществом. Поэтому царственный Амадис окружил этот недозволенный законом поступок предосторожностями, которые сделали бы честь опытному юристу.

В письмах, предназначавшихся для огласки, король ссылался на неоценимые услуги, за которые его «досточтимый господин и отец, да спасет его Господь, обремененный делами и затрудненный ведением важных сражений вплоть до самой своей кончины, не смог соответственно вознаградить Людовика де Брезе». Это вознаграждение он с радостью передавал, наконец, «своей милейшей, любезной кузине». Контракт, санкционирующий это деяние, содержал ответы на все возражения, которые, так или иначе, могли возникнуть.

Но последний пункт контракта содержал в себе подвох: он позволял получающей выгоду стороне оспорить соглашение, заключенное в 1535 году между Франциском I и Антуаном Бойе, наследником Тома, если доходы от поместья не достигали той суммы, которая послужила базой для определения продажной цены.

Третьего июля Диана отправилась на поклон к Его Величеству уже как владелица замка Шенонсо.

Все же она не была спокойна: проклятый эдикт 1539 года представлял для нее угрозу, пока ее земля считалась ранее принадлежавшей короне. Существовал только один способ избавиться от этого «домениального пятна»: потребовать аннулирования сделки по продаже 1535 года, обвинив несчастного Антуана Бойе в том, что он преувеличил сумму доходов от Шенонсо.

Уличенному в этом мошенничестве бедняге пришлось бы вернуть девяносто тысяч ливров, которые он получил двенадцать лет тому назад, чего он никак не смог бы сделать. Тогда бы его имущество конфисковали, поставили на торги, и ничто уже не помешало бы Мадам с чистой совестью приобрести собственность, превратившуюся в частную. Таков был макиавеллевский план, разработанный божественной Орианой.

В суде Бойе показал, что оценкой занимался не он, а люди короля. Когда стало ясно, что парижский Парламент удовлетворился таким ответом, король тут же передал дело в Анжуйскую Палату, от услуг которой отказался, так как она оказалась тоже слишком снисходительной. Когда процесс начался в Большом Совете, то есть на чрезвычайном суде, Бойе понял, в чем дело, и сбежал в Венецию.

Тем не менее дело рассматривалось и дальше в течение многих лет. Из-за беззаконного отказа в правосудии оно завершилось так, как того хотела Диана, и 8 июня 1555 года она смогла, наконец, купить Шенонсо с аукциона, заплатив пятьдесят тысяч ливров (сумма затем была возмещена из казны). Так как Большой Совет одобрил этот акт, невзирая на прерогативы Парижского Парламента, король был вынужден издать специальный эдикт, даровавший Большому Совету такую же власть, какой обладали другие суды с их юрисдикцией. И он заранее отменил все приговоры судов, препятствующие осуществлению этого нового права.

Тем временем документы, подтверждающие право владения, оставались в руках Бойе. Он приехал и отдал их, согласившись с условиями сделки, которая позволяла ему вернуться во Францию и вновь обрести свою должность.

«Так закончилась эта комедия, которая ничего не принесла в королевскую казну, отняла у Бойе часть его состояния и стоила ему пяти лет изгнания».109

Отныне Мадам считала себя мирной собственницей великолепного поместья, откуда начиная 1547 года она не переставала доказывать свое неограниченное могущество.

Приобретать, укреплять, обеспечивать: эта тройная забота никогда не оставляла ее. Ее вторая дочь уже давно вышла из того возраста, в котором обычно выдавали замуж девиц такого знатного рода. Дело было в том, что Диана собиралась с ее помощью скрепить могущественный союз Гизов и Пуатье, на тот момент особенно полезный для семьи зятя, но и способный в дальнейшем сделать неуязвимой семью тещи. Ощутив в самый последний момент угрызения совести, Франциск Лотарингский, по свидетельству Брантома, обратился за советом к Колиньи. Суровый сеньор заявил, «что он ценит немного доброй славы больше, чем много богатства». Эти слова были «очень неприятны для обоих братьев», но, в конечном счете, не изменили их решения.

Как только не стало Франциска I, союз был поспешно заключен, и Луиза де Брезе стала маркизой Майеннской. Ее супруг, молодой Клод де Гиз, обладал многими прекрасными качествами, которые несколько затмевали блеск его старших братьев. Ему удалось добиться дружбы Мадам и, кроме того, укрепить ее доверие к членам его семьи.

С самого начала нового правления итальянские послы отмечали как важный факт то, что Карл Лотарингский обедал за одним столом с Дианой и что оба они образовывали вместе с Франциском нечто вроде Секретного совета. Нунций называл отпрысков Гиза «любимчиками и фаворитами». Мадам считала, что величие выдающегося дома без таких сынов не было бы столь непоколебимым.

Накопив за несколько недель такое состояние, была ли ученица Анны де Боже и Великого Сенешаля удовлетворена? Ничуть нет. Частного состояния, каким бы огромным оно ни было, ей было недостаточно. Ее завораживали государственные финансы, контроль над ними был ей необходим.

Дюваль, государственный казначей, к собственному несчастью, не понял, каким был каприз этой красивой женщины. Его изгнали и заменили неким Блонде, который так не церемонился. Каждое утро после холодного душа и скачки по лесу Диана принимала его у себя и получала информацию о денежных поступлениях, расходах, «сделках», особенно о судебных делах, за которыми следовали уплаты штрафов или конфискации. Бывшей супруге Сенешаля Нормандии очень нравились процессы, результат которых приносил выгоду тем, кто, как казалось, никак не относился к делу. Никто так изящно, как она, не наживался на сутягах.

Наряду с Екатериной Медичи, Диана была достойна стать одним из персонажей Бальзака.


Примечания:



1

Года все еще отсчитывали от Пасхи до Пасхи.



10

Карл де Валуа, граф Ангулемский (ум. 1496), правнук Карла V, троюродный дядя Карла VIII.



101

Национальная библиотека.



102

Национальная библиотека.



103

Коллекция Эдуарда Ротшильда.



104

G. Guifоrey.



105

Потомки Валуа-Анжу, они уже нацелились на корону Обеих Сицилий.



106

Сюлли. Максимильен де Бетюн, герцог де (1559–1641) — сюринтендант финансов Генриха IV.



107

Примерно четыреста пятьдесят миллионов современных франков.



108

По оценке Люсьена Ромье и Жана Эритье.



109

Charles Terrasse: Le secret de Chenonceau.






 

Главная | В избранное | Наш E-MAIL | Добавить материал | Нашёл ошибку | Другие сайты | Наверх