Любовь

Король провел несколько дней в доме Жана-Батиста Гонди, расположенном в предместье Сен-Жермен-де-Пре. Затем он отправился в Реймс, где пышный обряд коронации заставил его забыть о пережитом унижении.

Это была одна из самых блистательных церемоний за всю историю монархического правления. Генрих, вероятно, по наущению Дианы, приказал восстановить все прежнее обрамление церемониала, воспроизвести все украшения и костюмы. Он появился в уборе, на котором жемчугом было вышит знаменитый вензель, где начальная буква его имени объединялась с полумесяцем, тонко намекая на чествование его любовницы.

Так Диане была оказана доселе не виданная ею честь, которую не должно было оказывать ни одной фаворитке. Чтобы воздать ей почести, Христианнейший король не остановился даже перед тем, чтобы напомнить о своей супружеской измене в святейший момент помазания на царство!

Именно в этот памятный день — 26 июля 1547 года — Генрих стал первым королем Франции, увенчанным закрытой короной, до сих пор хранимой для германского Цезаря, так как Капетинг считал себя отныне «императором в своих землях».

Насытившись роскошью и великолепием, Генрих отправился отдохнуть в Фонтенбло, где несколько месяцев вкушал восторг любви, которой он мог подчинить всю Францию. Диана, безусловно, не позволила ему публично выказать отношения, не подходящие к ее роли, которую она так и продолжала играть. Множество людей продолжало верить в то, что верный супруг Медичи видел в этой, вскоре уже пятидесятилетней, красавице «мудрую даму, хорошего советника, полного мужества»,112 «безупречную подругу». И все бы вечно пребывали в неизвестности, теряясь в догадках, если бы не бестактность Сен-Мориса и, в особенности, посла Феррары, Альваротти, которому Гизы выдавали интимные секреты своей покровительницы.113

Вопреки мнению Марино Кавалли, Генрих очень «интересовался женщинами». Глядя на знаменитую картину Франсуа Клуэ, на бюсты Генриха, мы видим, что он был мощным, статным, широкоплечим, выглядел старше своих лет. На его лице сохранился отпечаток меланхолии, рожденной в испанских крепостях. Во взгляде — который передастся его сыну, Карлу IX, и будет уже вызывать определенную тревогу — сквозит некое стеснение, замешательство, просачивающееся, мрачно и упрямо, через тесно сжатые веки.

В 1554 году Джованни Капелло еще утверждал:

«Похоже, что он больше занят своими мыслями, чем своими нуждами… Все его развлечения скромны, или, по крайней мере, для получения недозволенных удовольствий он очень хорошо умеет прятаться».

Генрих очень хорошо умел прятаться. Все его существо преображалось рядом со ставшей для него женщиной незаменимой, и каждый раз он восхищался тем, что когда-то ее покорил.

«Странная любовь, к которой примешивалось нечто вроде боязливого уважения, сентиментальной верности»!114

Король проводил подле своей любовницы «треть дня»! «Его Величество, — написал Альваротти 1 мая 1547 года, — после обеда удаляется в свою комнату, и вместо сна уходит навестить вдову Сенешаля». И 8 июля:

«Его Величество занимается только тем, что в любое время ухаживает за вдовой Сенешаля, после обеда и вечером, после ужина, то есть они должны проводить вместе, по крайней мере, восемь часов; если она оказывается в покоях королевы, он посылает за ней; все это доходит до такой степени, что все жалуются и заключают, что это еще хуже, чем было при покойном короле».

Напрасно Монморанси исподтишка пытался усмирить любовный пыл Угрюмого красавца, настаивая на том, чтобы он делал еще больше физических упражнений для поддержания стройности.

Вот, согласно Сен-Морису, каким необычным образом вел себя Генрих со своей фавориткой. Сначала он отчитывался ей о государственных делах, которые рассматривались накануне (Диана всегда отдавала первенство серьезным делам). Затем «он садился к ней на колени с цистрой в руках, играл на ней и часто спрашивал у коннетабля или у Омаля, хорошо ли охраняют так называемого Сильвия (Диану), время от времени прикасаясь к ее соскам и внимательно глядя на нее, как человек, удивленный ее расположением». Красавица смеялась, защищалась и говорила, что «теперь-то у нее появятся морщины».

Так как она требовала от Генриха, чтобы он сжигал ее письма, мы не знаем, какие чувства она к нему испытывала. Но у нас есть несколько записок со знаком, дышащих страстью ее рыцаря. Страдала ли она вдали от него?

«Милая моя, я умоляю Вас сообщить мне о состоянии Вашего здоровья… чтобы в соответствии с этим я мог спланировать свои дела; так как если Вы и дальше будете плохо себя чувствовать, я не хотел бы отсутствовать там, где Вы будете находиться, чтобы постараться быть Вам полезным, ведь я об этом беспокоюсь и также я не смогу долго прожить, не видя Вас… Я надеюсь, что Вы представляете себе, как мало удовольствия я получаю от пребывания в Фонтенбло, не видя Вас, ведь вдали от Вас, от которой зависит мое счастье, вряд ли я могу испытывать радость, подписывая это письмо, опасаясь, что оно слишком длинное и заставит Вас скучать, читая его, и смиренно испрашивая Вашей милости как тот, кто хочет навсегда ее сохранить».

Когда она сообщила ему новости о себе, он тотчас же ее отблагодарил: это «было для меня самым приятным, что только может быть в мире, и я умоляю Вас держать свое обещание, так как я не могу жить без Вас, и если бы Вы только знали, как я тут провожу время без Вас, Вы бы меня пожалели».

Во время кампании, которая закончилась взятием Трех Епископств:

«…Я умоляю Вас помнить о том, что я знал только одного Бога и только одну подругу, и уверяю Вас, что Вы Можете ничуть не стыдиться и назвать меня Вашим слугой, и так, я Вас умоляю, всегда меня и называйте».

Когда он уже был уверен в том, что сможет передать ей один из замков несчастной Этамп:

«Я очень рад тому, что выиграл дело о Лимуре, не из любви к себе, но к Вам, и я бы хотел, чтобы он стоил в десять раз больше, и уверяю Вас, что Вам никогда не удастся получить все те блага, которых Вам желает тот, кто любит Вас больше, чем себя самого».

Десятого августа, в день, когда ей исполнялось пятьдесят девять лет:

«Я умоляю Вас, моя милая, принять это кольцо в знак моей любви… Я умоляю Вас всегда помнить о том, кто никогда не любил и не полюбит никого, кроме Вас».

Стихи, которые он ей писал, иногда говорили о ревности, от которой он хотел уберечься:

И я не могу поверить, что меня обманут,
Будучи уверен в такой твердости.
Невозможно, чтобы на моем месте оказался кто-то другой,
Когда во мне живет такая уверенность.

Иногда они выдавали его смирение:

Увы! Бог мой, как я сожалею,
О времени, потерянном в юности;
Сколько раз я себе желал,
Чтобы Диана была моей единственной любовницей;
Но я боялся, что она, богиня,
Не захочет спуститься сюда
И обратить внимание на меня…

Безмерно осторожная вдова Сенешаля проявила очень большую непредусмотрительность, заставив его уничтожить ее ответные письма. Без всякого сомнения, эта переписка заставила бы нас составить о ней более лестное впечатление, чем те письма, которые показывают нам ее постоянно занятой судебными процессами, делами и заботой о своем благосостоянии. В действительности, ни ее стиль, ни почерк не говорят о ее сентиментальности. Фраза, абсолютно лишенная изысков, ведет мысль прямо к цели. Ее построением управляют безупречная логика и решительная воля. Если перо Генриха оставляет нерешительно-робкие следы, то рукой Дианы оставлены знаки, подчеркивающие ее силу, уверенность, властность. И ее подпись «завершает мысль, как магическое слово, сияющее неумолимой мощью».

Лишь четыре стихотворных строчки, написанных Генрихом, и одно стихотворение, автором которого является Диана, показывают нам Мадам такой, какой мы хотели бы ее видеть.

Вот эти строчки:

Она, видя, что я вот-вот уеду, (на войну)
Сказала мне: «Друг мой, чтобы избавить меня от тоски,
Уезжая, увы! оставь мне свое сердце
Вместо моего, в котором нет ничего, кроме тебя!»

И, с другой стороны, нежное прощальное приветствие красавицы:

Прощай, отрада моего сердца,
Прощай, мой господин и повелитель,
Прощай, истинно благородный рыцарь.
Прощайте, многочисленные королевские банкеты,
Прощайте, эпикурейские кушанья,
Прощайте, великолепные пиры,
Прощайте, два голубиных поцелуя,
Прощай, то, чем мы втайне занимаемся,
Когда наслаждаемся друг другом,
Прощай, прощай, тот, кого любит мое сердце,
Прощай, высочайшее блаженство.

Как бы то ни было, они являлись образцовыми возлюбленными, готовыми стать легендой, которая терялась в глуши турских лесов. Это была пара, страстью и верностью вознесенная над человеческими существами, пара, сияющая «в серебряных лучах небесного светила, которое Теокрит сравнивал с женской чувственностью».115 Пара, в которой мужчина всегда оставался «служителем» своей верной спутницы. Только она несла свое торжество сквозь поэзию, произведения искусства, символы.

Бог явил Вас нам, как чудо,
Чтобы Вы смогли овладеть душой
Этого великого короля.

воскликнул Иоахим Дю Белле.

«Sola vivit in illo — Она жила только в нем», можно прочесть на деревянных панелях королевских жилищ. А надпись на восхитительной медали, в которой, наконец, проявилась бесконечная гордость этой женщины, гласит: «Omnium victorem vici — Я победила победившего всё» — и им может быть и король, и Время, и Любовное чувство.

Эта удивительная история надолго еще останется в памяти как воплощение не союза двух неразлучных существ — Тристана и Изольды, Ромео и Джульетты — но апофеоза, чудесного возвышения женщины на склоне лет.

В глазах потомства Диана затмит своего боязливого обожателя. Не будет героя, будет лишь героиня у этой истории, достойной сравнения с «языческими сказаниями, порожденными небом и воображением, которые окружают победным лучом колыбель человечества».116

О том, как относилась королева-золушка, Екатерина Медичи, к страстям своего мужа и его пассии, мы можем судить по рассказу Брантюма из его «Галантных дам», рассказу, конечно, совершенно неправдоподобному и написанному много позже, но зато точно отразившему умонастроение и самочувствие французской королевы. Несмотря на анонимность персонажей, не угадать их невозможно:

«Один всем известный король любил в свое время прекрасную собой, высокочтимую и знатную вдовую даму, и любил столь пылко и безрассудно, что многие почитали его околдованным, ибо он, позабыв о приличиях, презрел свою супругу, с которой виделся лишь урывками, тогда как даме его сердца доставались все самые прекрасные цветы из его сада; это сильно досаждало королеве, полагавшей себя не менее красивой, обходительной и вполне достойной наиболее лакомых кусочков с мужнина стола; небрежение то весьма ее печалило. И вот она поверила свои горести одной приближенной даме и затеяла вместе с ней непременно хоть в какую-нибудь дырочку, да подглядеть любовную игру мужа своего, короля, с его любовницей. Почему и приказала провертеть множество отверстий в стенах спальни помянутой дамы и собралась понаблюдать в них все, что будут совершать любовники: что ж, взору их предстало чудеснейшее зрелище: красавица дама, белокожая, хрупкая, свежая, полуобнаженная, в одной лишь сорочке, то нежно, то шаловливо, то страстно ласкала своего любовника, отвечавшего ей тем же; сперва они миловались в постели, потом, сойдя с нее, ложились, дабы освежиться, обнаженными прямо на мягкий ковер; так же поступал и еще один принц, мой знакомый; я знаю с его слов, что они с женою, наикрасивейшей женщиной в мире, спасаясь от летнего зноя, занимались любовью на полу.

Итак, королева при виде всего этого, с досады горько заплакала: стеная, причитая и жалуясь на то, что муж не обходится с нею тем же манером и не безумствует, как с любовницей.

Наперсница принялась утешать свою госпожу, говоря, что нечего ей горевать, коли она сама решилась увидеть все воочию; мол, чего хотела, то и получила, а слезами горю не поможешь. На что королева отвечала: "Увы мне, Вы правы: я вздумала смотреть на то, чего видеть мне никак не следовало; зрелище сие поразило меня в самое сердце". Однако же вскорости она вполне утешилась и более уж не огорчалась, хотя по-прежнему занималась подглядыванием за любовниками, тешась сим зрелищем, а может быть, и кое-чем другим».117

Понимая, что даже на троне она зависит от прихоти своей соперницы, ученица Макиавелли стала вести себя, как раньше. И была за это вознаграждена. «Королева, — написал Лоренцо Контарини, — в самом начале своего царствования не могла выносить любви и расположения, которые король выказывал герцогине (Диане), но позже, по настоятельной просьбе короля, она смирилась и стала терпеливо к этому относиться. Королева даже не прекратила наносить визиты герцогине, которая, со своей стороны, оказывала ей неоценимые услуги в плане воздействия на короля, и часто именно она советовала ему идти спать с королевой».

Эти ночи, которые Екатерина проводила с супругом, благодаря политическим ходам или скуке холодной богини доставляли королеве истинную радость, что доказывают проявления ее печали, следовавшие за тем, как ее муж отдалялся от нее. Во время военных кампаний короля те письма, которые его любовница адресовала сопровождающим Генриха, «напоминали письма жены, которая, конечно, волнуется, но уверена в чувствах отсутствующего мужа; письма супруги Генриха как будто написаны влюбленной любовницей».118

«Я говорю с Вами, как жена», — писала тогда коннетаблю та, которая однажды будет ассоциироваться в умах людей со следованием государственным интересам. И герцогине де Гиз, которая поехала к своему мужу: «Дай Бог, чтобы я оказалась рядом с моим супругом!» Она гневалась на того, кто был ответственен за поражение, но лишь потому, что «он причина тому, что она совсем не видела короля».

Как только ее супруг отправлялся к войску, она одевала траур, заставляла делать то же своих приближенных и проводила все время в «очень пылких молитвах».

«Я так его любила, что постоянно испытывала страх», — с пафосом призналась она, когда стала вдовой.119 «Мать и покровительница королевства», которую ее противники станут называть госпожой Сатаной и госпожой Змеей, была обречена на нешуточные страдания: влюбленная в человека, равнодушного к ней, ревнивая и обманутая, гордая и подвергавшаяся публичному унижению, она должна была существовать рядом с той, которая была для нее омерзительна, и постоянно разыгрывать для нее роль подруги.

«Я постоянно испытывала страх…»

Став правительницей, она спокойно будет взирать на огонь битвы, покушения, чуму. Ожидая своего часа, она дрожала перед ужасной кузиной, которая была во власти уничтожить эту коронованную Золушку.

Какое-то время ее пожирала смертоносная ярость, жертвами которой позже станут другие. И герцог де Немур предлагал ей тогда плеснуть в лицо фаворитке «сильно дистиллированной водой», то есть серной кислотой. Но Екатерина быстро взяла себя в руки и заставила себя забыть об этом искушении.

К счастью, с помощью хитрости и лицемерия ей удалось убедить своего врага, что жить в согласии было в интересах их обеих. С 1536 года Мадам не изменила своего отношения к своей драгоценной сопернице. Она выказывала ей чрезвычайное почтение и, в случае необходимости, расточала нежную заботу… за которую, впрочем, получала плату! Однажды в качестве вознаграждения за ее «добрые услуги» ей выплатили сумму в пять с половиной тысяч ливров.

Успокоившись на какое-то время, Екатерина немедленно сообщала коннетаблю о том, что она пользуется «добрым расположением» короля. Она использовала каждую возможность, старалась убедить придворных и в особенности своего «кума» в этом «добром расположении». То есть возможность потерять это расположение все время существовала.

Чтобы обезопасить себя, королева старалась незаметно выставлять достоинства фаворитки в выгодном свете, и одновременно стала орудием воздействия Дианы на короля. Именно к супружескому ложу богиня неумолимо подводила своего раба, который иногда был не прочь погулять на стороне. Скрыться было очень трудно. Несчастный Генрих оказался пленником этих двух женщин, которые одна за другой получили за его счет неограниченную власть.

Никто не подозревал о гении Екатерины. Гением Дианы можно восхищаться, учитывая то, что она смогла «аккуратно поддерживать разлад между царственными супругами, долготерпение оскорбленной жены, снисходительность придворных и народа перед официальной супружеской изменой. Казалось, что каждый в этом государстве был подготовлен к уважению, которое он должен был испытывать к персоне фаворитки, начиная с мужа, насаждавшего это влияние, заканчивая женой, которая ему подвергалась, и смиренно склонявшимися подданными, всегда упоминавшими имя королевской любовницы вместе с выражениями своей верности и любви… Диана в некотором роде являлась вершиной любовного треугольника, завершая его гармонию».120

В сентябре 1547 года Екатерина произвела на свет девочку Клод, которую фамильярно называли Мадемуазель д'Ане, так как всем было прекрасно известно, где она была зачата. И почти каждый год она рожала то принцев, то принцесс с очень пухлыми щеками, унаследовавших черты «морды Медичи», у которых, у всех по очереди, кроме маленькой Марго, будут проявляться пугающие пороки.

Эти дети не приносили королеве ни счастья, ни уважения. Диана, от которой решительно ничего не ускользало, завладела также и этим. Будучи правительницей государства, она, в первую очередь, хотела распространить свое влияние на королевскую семью. Эти сыны святого Людовика, рожденные, в какой-то мере, по ее приказу, принадлежали ей. Мадам царила в их покоях, занималась их корью, их похлебками, выбрала для них гувернера (своего собственного кузена, господина д'Юмьера), поменяла их кормилицу, чье молоко показалось ей подозрительным. На картине, авторство которой приписывается Франсуа Клуэ, показано, как одного из новорожденных представляют фаворитке, которая как будто осеняет его своим божественным покровительством. Екатерина томится на заднем плане, Генриха на картине нет.

В то же время Диана не вынуждала Медичи постоянно находиться в той тени, которая всегда окутывала Элеонору Австрийскую. Признавая необходимость пойти на некоторые уступки, она согласилась потакать «тому честолюбивому настрою королевы, который позволял ей находить огромное удовольствие в том, что она являлась правящей особой».121 Банкирша была необыкновенно величественна и искусно руководила образом жизни двора. Даже за столом она как будто бы давала аудиенцию. Кроме того, ей было дозволено образовать свой кружок, который вскоре получил известность.

Напускную суровость первых дней правления Екатерина долго не выдержала. Рядом с четырьмя добродетельными светскими дамами вскоре появились очаровательные молодые девушки, намного менее благонравные, но принадлежащие к знатнейшим семьям королевства. Вскоре стали приезжать также девушки из Италии, Фландрии, Шотландии. Именно они образуют в дальнейшем знаменитый «Летучий эскадрон», который, прежде чем стать подмогой королеве в ее политике, позволял ей строить мелкие козни Диане. Молодые дворяне вымаливали улыбку у этих трехсот Граций. Вежливость и любезность, которые были так дороги Франциску, восторжествовали здесь над жестокими нравами, бывшими недавно в чести у его сына.

«Двор Екатерины Медичи, — написал Брантом, — был настоящим раем на земле и школой красоты, украшением Франции… Двери зала, в котором королева устраивала концерты, были открыты для всех порядочных людей».

«Сиденья располагались на разной высоте, что делало ассамблею более живописной. Что же до девушек… они сидели на подушках, положенных на пол, поэтому их широкие шелковые платья казались окружающими их блистательными пионами, которыми была усыпана вся комната… Представим себе апартаменты в стиле того времени, окрашенные в живые тона с золотыми бликами, от обивки стен и простенков до потолков, разделенных на сектора или поддерживаемых перекладинами с выступающими балками. Стены обтянуты либо кордовской кожей ярких тонов, украшенной цветами, вязью и арабесками на красновато-коричневом фоне с золотым отливом, либо бронзоватой зеленой тканью, похожей на старую медь. Полы украшены восточными коврами, которые по приказу королевы привозили из Венеции. Вся мебель выкрашена в яркие тона с золотым отблеском… Одежда и мужчин, и женщин отличается особой пышностью: шелка, парча, узорчатый бархат, кружева, драгоценные камни и золотые сеточки, ткани, обильно расшитые серебром, и все те же яркие тона. Лица у всех нарумянены, причем румянами вызывающе красного цвета. Слуги и пажи, лакеи, привратники также одеты очень броско: половина из них в красное и желтое, другая половина — в зеленое и белое. У молодых дворян на рукавах прорези, а их короткие дутые штаны или показывающееся нижнее платье из ярко-красного или желтого шелка подчеркивают белизну или светло-зеленый цвет их костюма».122

Мир, восклицал Брантом, никогда не видел ничего подобного.

Екатерина Медичи, вся в жемчугах, какой мы видим ее на Лимузенской эмали, председательствовала на этой чудесной ассамблее. Но ее вензеля не было нигде, ни на дверях, ни на потолках, ни на каминах; радуга Ириса никогда там не показывалась. Повсюду сиял двойной полумесяц. На стенах прославлялись деяния охотниц. И среди стольких блистательных женщин истинную правительницу можно было узнать по черно-белому платью.


Примечания:



1

Года все еще отсчитывали от Пасхи до Пасхи.



11

Он умер, как говорят, через несколько часов после того, как ударился лбом о ворота в Амбуазе. Но на поверку этот случай вряд ли мог бы повлечь за собой гибель молодого короля. Также много говорили об апельсине, который он съел немного ранее и который, вероятно, был привезен из Италии.



12

Карл Смелый — герцог Бургундский (1467–1477) из рода Валуа, главный противник Людовика XI, претендовавший на независимость Франции и проигравший в борьбе с ним.



112

Ronsard.



113

Речь идет, в частности, о сохранившемся в архивах Модены письме, где рассказывается о служанках Дианы, заставших ее в момент, когда она просила Генриха меньше подпрыгивать на рисковавшей рухнуть кровати.



114

Lucien Romier.



115

Jean Heritier.



116

G. Guiffrey.



117

Пер. И. Я. Волевич.



118

J. Mariejol.



119

Письмо королеве Испании от 7 декабря 1560 года.



120

G. Guiffrey.



121

Госпожа де Лафайет.



122

F. Funck-Brentano: Le Renaissance.






 


Главная | В избранное | Наш E-MAIL | Добавить материал | Нашёл ошибку | Другие сайты | Наверх