Герцогиня де Валентинуа

Правление Генриха II стало переломным моментом не только во внешней политике Франции XVI века — как посчитал герцог де Леви Мирпуа, — но и во всей ее истории от Средневековья до Нового времени. Мнения историков насчет участия самого короля в значительных событиях того времени расходятся, и особенно неоднозначна оценка этой деятельности.

Был ли сын Франциска I никуда не годным правителем, который бесславно погубил творение своих предшественников, отступил перед Испанией и подготовил почву для сорокалетней эпохи гражданских войн? Или он был достойным наследником Капетингов, принесшим своей стране установление естественных границ, завершение авантюрных военных экспедиций, обновление административного аппарата, триумф французского Возрождения?

Ни в его переписке, ни в его деяниях ничто не свидетельствует о его посредственных умственных способностях. Все современники Генриха осуждали его за слабохарактерность. Но в то же время было бы несправедливо считать его марионеткой, лишенной власти, идей и величия.

Не такой блистательный, как его отец, Генрих был также менее легкомысленным. Он не был способен разрабатывать революционные планы, как Франциск I и Луиза Савойская, но придавал огромное внимание тщательной и скрупулезной проработке всех дел.

«Его лояльность и старательность заставляли его строить различные планы и не позволяли легко их реализовывать. Он довольно долго над всем размышлял, хотя его мысли не были лишены прозорливости, и это не позволяло ему молниеносно оценивать ситуацию, а, напротив, призывало остерегаться поспешных решений. Страх того, что ему не хватает умения, препятствовал ему быть неумелым. Предписания, которые он дал кардиналу Дю Белле в 1547 году, доказывают его благоразумие: «Нужно рассматривать цель и обстоятельства происходящего, и задумываться об этом, ведь что-то предпринимать очень легко. Это и значит выполнить задуманное».132

Как и Людовик XVI, который был близок ему по душевным качествам,133 Генрих интересовался вопросами техники. Как и его далекий потомок, он проникся страстью к своему морскому флоту и посодействовал его значительному развитию. Он также расширил и улучшил свою артиллерию и, требуя строгой дисциплины от своих солдат, позаботился о гарантированной выплате пенсий и о создании госпиталя для раненых.

«Он хочет добра и работает во имя него, не мог не написать Контарини, он приветлив и никому не отказывает в аудиенции. Когда он ест, рядом с ним все время находится кто-то, кто рассказывает ему о специфических вещах, и он все это слушает и всегда отвечает самым вежливым образом. Его никогда не видят в гневе, помимо редких случаев во время охоты… Поэтому можно сказать, что при таком характере короля его действительно очень любят».

Ничто так не соответствовало его темпераменту, как политика Монморанси. Грубый и жестокий министр оставался борцом за мир, сторонником выжидательных действий, защитником старого принципа: «Один король, одна вера, один закон». Течения, колебавшие устройство мира, абсолютно на него не повлияли, и он ничуть не изменился с 1536 года. Генрих восхищался таким постоянством и, будучи лишенным опыта, считал своего друга носителем непреложной мудрости. Альваротти показал, что Генрих рядом с коннетаблем был «подобен ребенку рядом с учителем».

Но, оказавшись на троне, Генрих не перестал быть романтиком и мечтать о рыцарских подвигах. Именно поэтому Гизы могли оказывать на него влияние. В противовес консерватизму Монморанси, они являлись воплощением движения, молодости, любви к славе и победам. Диана, которая была судьей поединка, проходящего одновременно между фаворитами и в душе принца, одновременно оказывала неоспоримое влияние на противоречивые течения, возникавшие, одно за другим, в политике Франции.

В противоположность Анне де Боже, Луизе Савойской, Екатерине Медичи, Мадам не была по духу главой государства. Тем не менее она не потакала ни своим женским капризам, ни своим увлечениям. Она во всем руководствовалась только личными интересами. Именно стремление защитить свое могущество и благосостояние, а также, в духовном плане, достоинство своего персонажа побудили ее поддерживать по очереди противоположные тенденции и однажды бросить искру в пороховой погреб, откуда вырвалась гражданская война.

В начале правления она сделала вид, что между ней и Монморанси восстановилась прежняя привязанность, и вместе с королем они посылали ему сердечные письма. Вспоминая также и о королеве, послы говорили о «правлении на четверых». Однако обеспокоенность Мадам чрезмерным доверием, которым пользовался коннетабль, сближала ее с лотарингской партией.

Депеша чрезвычайной важности Альваротти показывает, как четко эта ситуация обрисовалась после 8 июля 1547 года и какие опасения она вызывала у коннетабля. Монморанси надеялся вновь привлечь фаворитку на свою сторону, постоянно держа ее в курсе всех дел. Диана пользовалась этим преимуществом, но не собиралась складывать оружия.

Было совершенно очевидно, что будущее зависело от того, как сложатся отношения между христианнейшим королем и императором, который после победы, одержанной в Мюльберге над немецкими протестантами, достиг пика своего могущества.

Монморанси хранил верность Цезарю и идее единого христианского мира. Напротив, Генрих перестал восхищаться Испанией и вновь стал испытывать к Карлу Пятому глубокую неприязнь, возникшую в далеком прошлом, которая теперь усугубилась новыми претензиями к нему. В 1530 году коннетабль Кастильский, освобождая королевских детей, попросил у них прощения за нанесенные им во время плена оскорбления. Дофин Франциск поспешно согласился принять извинения, а его младший брат, повернувшись спиной к благородному сеньору, ответил «громким выходом газов».

Эта старинная ненависть, воскресшая, возгоревшаяся из пепла после заключения Крепийского договора, резко проявилась, когда Генрих отказался лично сообщить Элеоноре Австрийской о смерти Франциска I и, особенно, когда он потребовал, чтобы император появился на церемонии его коронации как граф Фландрии, вассал короля Франции. Карл ответил, что приведет с собой пятидесятитысячный отряд. Напуганный коннетабль предусмотрительно укрепил границы, и казалось, что вот-вот разгорится война.

На самом деле ни один из них не мог этого себе позволить, так как их страны претерпевали столь глубокий финансовый кризис, что возобновление военных действий могло окончательно разорить обоих правителей.

С другой стороны, страстно увлеченный морскими делами король жестоко переживал из-за того, что англичане обосновались в Булони, недавно оккупированной Генрихом VIII, и стремился прежде всего вытащить эту занозу. Он постарался упрочить старые дружеские связи с Шотландией и восстановить союз, идею которого пять лет тому назад он осуждал, союз с султаном и немецкими лютеранами.

Так, коннетабль, вопреки его воле, был вовлечен в быстрое развитие событий этого правления. Вместо того чтобы сблизить христианских монархов, смерть Франциска I усилила соперничество между Габсбургом и Валуа.

Должно ли оно было вновь проявиться на своем излюбленном поле битвы, в Италии, которая практически полностью была подвластна Цезарю? В Лувре было достаточно людей, желавших этого. Для начала, огромное количество недавних сторонников французов, беженцев — fuorusciti, политэмигрантов — которые были вынуждены покинуть Милан, Геную, Неаполь, Флоренцию, во главе с блистательными Строцци, кузенами королевы. Затем Гизы, торопившиеся захватить по ту сторону Альп добычу, которая уравняла бы их в положении с коронованными персонами.

Казалось, возможность реализовать свои надежды представилась им, когда имперцы убили сына папы, Пьетро-Луиджи Фарнезе, герцога Пармского, и заняли Плезанс. Престарелый Павел III призвал французов на помощь. Разве он не сделал кардиналом Карла Лотарингского, не послал Золотую Розу Екатерине Медичи и восхитительные жемчуга вдове Великого Сенешаля?

Оказалось, что оба соперника одинаково надеялись еще раз увидеть, как французские отряды пересекают Альпы. Королева требовала у своего кузена Козимо, великого герцога Тосканского, вернуть наследство ее родителей. Фаворитка претендовала на обладание маркграфством Кротонским, некогда принадлежавшим ее предкам, которое она рассчитывала продать папе.

И та, и другая полностью поддерживали Гизов, настаивавших на военном вмешательстве в пользу Фарнезе. Кардинал Карл отправился в Рим в качестве чрезвычайного посла с явным намерением подлить масла в огонь.

Но король не испытывал, подобно его отцу, влечения к Италии, а коннетабль был полон решимости поддерживать мир. Используя всю свою хитрость, отточенную ненавистью к лотарингцам, пес превратился в лису и стал действовать так ловко, что преградил путь воинственным устремлениям. Кардинал Дю Белле, в свою очередь, был направлен в Рим, чтобы успокоить папу и исполнить роль посредника.

На этот раз Монморанси оказался впереди. Но Гизы практически сразу взяли реванш в Шотландии, где их сестре — вдове Иакова V — досталось нелегкое регентство при маленькой пятилетней королеве Марии Стюарт.

Эта девочка, которая должна была остаться королевой вплоть до своей кончины, стала ставкой в политической игре. Англия и ее союзники, шотландские протестанты, хотели выдать ее замуж за молодого Эдуарда VI, сына Генриха VIII.

Гизы убедили Генриха II объединить Францию и Шотландию, заключив брак между этой девочкой и дофином Франциском (которому тогда было три с половиной года). Став дядями будущего правителя, они получали будущее в свое распоряжение!

Протестанты Шотландии организовали заговор, убили кардинала Битауна, главу католической церкви, захватили крепость. Король направил эскадру на помощь регентше, король Англии — целую армию в поддержку восставших. Шесть тысяч французов под командованием вспыльчивого Монталамбера д'Эссе, в свою очередь, отправились в море, чтобы изгнать англичан и привезти во Францию королеву с регентшей.

Что же мог сделать в ответ коннетабль? «Отвлечь» короля от его любовницы, тем самым уменьшив влияние Гизов. Этот никудышный психолог наивно посчитал, что добьется этого, предложив Его Величеству совершить продолжительное путешествие по государству вплоть до самого Турина, столицы Пьемонта. Он поспешил объяснить Генриху, забывая о своей доктрине, что Турин, недавно отнятый у герцога Савойского, отныне являлся частью благ короны, так же, как Лион и Орлеан.

Перспектива совершить такую длинную триумфальную прогулку вызвала воодушевление у всех. В апреле 1548 года весь двор пришел в движение.

Чудесный караван, который встречали и долго провожали пыльные завесы, направился к Альпам, пересекая Бургундию и восточные провинции. Для того чтобы не испытывать недостатка продовольствия, этой толпе приходилось следовать по сложному маршруту, петлять, из-за чего те районы, которым приходилось ее принимать, подверглись риску полного опустошения. Гостеприимные города дарили свои ключи, возводили триумфальные арки, все увеличивали продолжительность торжественных речей и рев фанфар.

Жители деревень испытывали нечто среднее между оцепенением и удивлением, наблюдая за проезжавшими мимо конями в доспехах, гвардейцами в изукрашенных латах, слугами в разноцветных нарядах, карликами, шутами, собаками, хищными птицами, важными послами, секретарями, одетыми в черное, сеньорами в блеске золота и женщинами… если можно было так назвать этих удивительных существ в масках, но с полуобнаженной грудью, тонкой талией, крашеными волосами, подобных идолам в потрясающих уборах, так же неподвижно сидящих верхом на своих лошадях, в большинстве своем, боком, поставив ноги на приставку. Самые отважные, по примеру королевы, бесстрашно сидели в седле с ленчиком и показывали свои ноги, затянутые в шелка.

Еще долго, очень долго в доме мелкопоместного дворянина и в лачуге виллана в углу у очага будут вспоминать об этом зрелище.

***

Пышные празднества, устроенные в Турине, были испорчены плохими новостями. Послушав совета Дианы, король увеличил налог на соль, и жители западных провинций взбунтовались против непосильного гнета. Восстания разгорелись в Сентонже, в Ангумуа, в Гиени. В Бордо был убит наместник Его Величества. Генрих, сильно обеспокоенный происходящим, приказал Монморанси и Омалю восстановить порядок, одному в Гиени, другому в Коньяке. Сам он, нетерпеливо ожидая возможности пересечь Альпы, остался в Дофине, ожидая дальнейшего развития событий.

Ему не пришлось долго переживать. Плохо вооруженные повстанцы при появлении солдат тут же сдались. Франциск Лотарингский сумел добавить к своей энергии немного снисходительности и устранить беспорядки, не переходя к крайним мерам. Все было по-другому в Бордо, где коннетабль, в некотором роде, предвосхитил те ужасы, которыми будет отмечена гражданская война. В то же время он пользовался репутацией сдержанного человека и сохранил ее. Нельзя подобрать лучшего примера, чтобы описать дух того времени, когда самые утонченные изыски сосуществовали с садистской жестокостью.

Также удивительно, до какой степени Монморанси был уверен в том, что принесет господину большее удовлетворение, пытая восставших, так как он сопровождал ужасные приказы словами «Отче наш». Отсюда появилась народная поговорка:

«Сохрани нас Бог от молитв господина коннетабля!»

Омаль смилостивился и вмешался, чтобы усмирить это яростное рвение, из-за чего его популярность в народе возросла во много раз.

Этой осенью 1548 года судьба еще раз улыбнулась Гизам. Монталамбер д'Эссе 17 июля нанес англичанам сокрушительное поражение, и шотландские королева с регентшей были переправлены на борт французского корабля. Нашедшие в последний момент спасение от вражеской эскадры, две августейшие дамы находились в безопасности на берегу Луары: теперь уже не нужно было долгие годы дожидаться бракосочетания Франциска и Марии.

…«Бог остается хорошим французом», — писала Мария де Гиз.

Франциск Лотарингский сам собирался заключить союз с Валуа. После долгих переговоров и несмотря на возражения коннетабля, он женился на Анне д'Эсте, дочери герцога Феррары и Рене Французской, второй дочери Людовика XII. Таким образом, он становился кузеном короля (сына Клод, старшей сестры Рене). Какой путь был проделан с момента приезда во Францию этого полунищего младшего брата, каким был Клод де Гиз тридцать лет тому назад!

По прошествии некоторого времени состоялось еще одно намного менее пышное бракосочетание: Жанны д'Альбре и Антуана Бурбонского, герцога Вандомского, в которого бывшая невеста герцога Клевского была страстно влюблена. Бедной королеве Маргарите, которой ее племянник оказывал очень мало внимания, пришлось во второй раз распрощаться с надеждой увидеть свою дочь в одном ряду со знатными принцессами христианского мира.

От блестящего брака Эсте и Франциска Лотарингского родится Генрих Гиз, который, будучи потомком Людовика XII и Лукреции Борджиа (матери герцога Феррары), станет королем Баррикад, прежде чем погибнуть от кинжала одного из Сорока пяти.134 От посредственного брака Альбре и герцога Бурбонского родится Генрих IV.

Пока в Бордо вешали, колесовали и четвертовали, успокоившийся двор вернулся к своим играм и развлечениям. Проезжая вдоль реки Роны, на берегу которой родилась Диана, король решил, что наступил момент для того, чтобы доказать силу своей любви, усилив могущество своей любовницы. Он уже «отменил» конфискацию земли, к которой приговорили Жана де Пуатье, и «вновь пожаловал» вдове Великого Сенешаля графство Сен-Валье. Восьмого октября 1548 года в Сент-Андре он подписал жалованную грамоту, по которой госпоже де Брезе присваивался титул герцогини де Валентинуа, а также передавались Валентинуа и Диуа, так долго бывшие предметом спора.

Это было проявлением огромного, непомерного расположения, так как этим указом король не только противозаконным образом прекратил все разбирательства по вопросам, связанным с этими землями, но и возвысил дочь Сен-Валье до уровня представителей правящей династии.

До сих пор титул герцога являлся привилегией принцев либо королевской крови, либо иностранцев (Гиз, Невер). Госпожа д'Этамп — впрочем, тоже из знатного рода — была единственным исключением из этого правила. К тому же ее титул скорее напоминал о почестях, такими же, какие оказывали герцогу де Лонгвилю, потомку незаконнорожденного сына герцога Орлеанского, или герцогу де Немуру, одному из младших представителей Савойской династии. Фаворитка же оказалась в одном ряду с истинными герцогами, до сих пор сохранившимися феодалами, число которых — не считая знатных духовных лиц — неумолимо сокращалось.

С присущими ей практицизмом и аккуратностью Диана немедленно принялась за обустройство своих новых владений, пользуясь имеющимися у нее преимуществами. Гильома Амазана, настоятеля Эйранского монастыря, она назначила главным управляющим в своем герцогстве, Жана Валернода, главного капеллана, сборщиком налогов. Теперь во власти Мадам было увеличить налоги, что она и сделала, и это тут же почувствовали ярмарочные торговцы. Судья-лейтенант, прокурор-секретарь суда и два нотариуса вершили правосудие от ее имени и предоставляли ей возможность получать выгоду от прерий, островков, пекарен.

Мадам следила абсолютно за всем. Никто не мог восстановить арендный договор, не посоветовавшись с ней. Господин дю Бушаж, сделавший ошибку в счете, относящемся к рубке леса, немедленно был призван к порядку. Ненасытная фаворитка даже приказала обустроить в своем замке д'Этуаль сводчатый зал, где были бы собраны документы, грамоты и другие акты, которые могли ей помочь еще дальше расширить свои владения!

Одно из ее писем, сохранившееся в Британском Музее, говорит о том, что она иногда занималась сделками довольно-таки подозрительного характера. «Узнайте, — писала герцогиня Жану Отмону, который был ее правой рукой, — узнайте, не занимается ли человек, известный Вам, этим делом, и сообщите мне, о чем он хлопочет, не выдавая моей заинтересованности в этом. Также сообщите мне, каким состоянием он располагает, и не подавайте и виду, что знаете о даре, который сделал мне король».

Эта опытная деловая женщина в то же время ни на минуту не забывала ни о знатности своего герба, ни о том, какой славой была облечена ее красота. Благородная дама преобразилась. Графиня де Брезе и вдова Великого Сенешаля, которых она далеко превзошла, исчезли. «Мы, Диана де Пуатье, герцогиня де Валентинуа, графиня д'Альбон, госпожа де Сен-Валье»: отныне это гордое имя фигурировало на ее расписках и официальных бумагах. А ярче всего ее высокомерие проявилось в ее окончательно установившемся гербе, где на небольшом пространстве, увитом цветами лилий, смешались серебряные точечки Пуатье, золотые крестики Брезе и три месяца «с разными глотками», ставшие личным символом Дианы.

И в своем соперничестве с Венерой она только что достигла пика своей славы. Лион, истинная столица Возрождения во Франции, безгранично богатый Лион, покровитель литературы и искусств, решил устроить королю и его возлюбленной прием, достойный роскошеств Античности, языческий прием, который позволил бы восхвалять любовницу, как мифологическое божество, вместо супруги.

Начиная от местечка Вез, где находилась таверна «У барана», на всевозможных эмблемах, на любой обивке были вышиты буквы H и D. Проходившие знатные граждане приветствовали Мадам прежде, чем королеву.

«Взору проезжавшего короля предстал большой обелиск в античном стиле, по правую руку от него он увидел огражденную площадку, на главной дороге, ограждение было чуть больше шести футов в высоту, и площадка также поднималась над землей; было отчетливо видно, что площадка была заполнена не очень высокими деревьями, между ними засажена густой лесной порослью и несколькими группками других маленьких деревьев, а также многими фруктовыми деревьями. И в этом маленьком лесу резвились маленькие живые олени, лани, косули, которые были все же ручными. И тут Его Величество услышал звуки рожков и труб; тотчас же он увидел, что по этому лесу шла Диана, которая охотилась вместе со своими подругами и лесными девами, с драгоценным турецким луком в руке, с охотничьей сумкой на боку, одетая в костюм нимфы, такой, каким он дошел до нас из античности; на ней были надеты короткие чулки, на теле — шесть больших лоскутов позолоченной черной ткани, усыпанной серебряными звездочками, рукава и весь остальной наряд из темно-красного атласа с золотой нитью, наряд был длиной до середины колена и открывал ее прекрасные ноги и поножи, и ее сапожки в античном стиле из темно-красного атласа, расшитые жемчугом: в волосы ее были вплетены нитки драгоценных жемчужин, а также большое количество драгоценных камней и дорогостоящих украшений; надо лбом у нее сверкал маленькими бриллиантами серебряный месяц, так как золото не могло бы так хорошо передать красоту месяца, светлого и серебристого.

Ее подруги были одеты в разнообразные костюмы из тафты как заполненными, так и незаполненными цветом, с золотыми полосками, все в античном стиле, и разных цветов, также в античном стиле, смешанных для причудливого и веселого впечатления; туфельки и сапожки на них были атласные; головы их были разукрашены тоже, как у нимф, множеством жемчужин и драгоценных камней.

Некоторые девушки вели за собой на поводке ищеек, небольших борзых, спаниелей и других собак с ленточками из черного и белого шелка, тех цветов, которые стали цветами короля из-за любви к даме по имени Диана: остальные сопровождали и посылали вперед гончих, которые ужасно шумели. У других девушек были маленькие бразильские копья, позолоченные кинжалы с маленькими очаровательными свисающими кисточками из белого и черного шелка, позолоченные и посеребренные рожки и охотничьи трубы, висящие через плечо на лентах из посеребренного волокна и из черного шелка.

Когда они заметили короля, из леса вышел лев, который был ручным и поэтому его держали на длинном поводке, лег к ногам этой богини, приветствуя ее; она, видя, что он ручной и кроткий, взяла его за широкую ленту из черного шелка с серебром и немедленно показала его королю; приблизившись вместе со львом к самому краю площадки, рядом с дорогой, она встала в двух шагах от Его Величества и вручила ему этого льва, произнеся рифмованное десятистишие, такое, как сочиняли в те времена, однако хорошо отшлифованное и мило звучащее; и с этим стишком, который она очень изящно прочитала, под видом этого милого льва она подарила ему город Лион, прекрасная, очаровательная и послушная его приказам и повелениям.

После всего, что они показали и произнесли с большим старанием, Диана и ее подруги низко ему поклонились, а он, посмотрев на них, благосклонно их поприветствовал, сказал, что охота была очень хороша, поблагодарил от всего сердца и проследовал дальше со своей торжественной процессией».135

Целый день, наблюдая за боями гладиаторов и диких зверей, потрясающей иллюминацией и бессчетными чудесами, безмятежная Диана с улыбкой на лице бесконечно наслаждалась своим триумфом. Но пика своей славы она достигла только на следующий день, когда королева, торжественно въехавшая в город, подверглась ужасному оскорблению, потому что ее поприветствовала все та же Диана-охотница с тем же самым животным на черно-белом поводке!

Екатерина никогда не забудет этого унижения.

Со своей стороны, Диана позаботилась о том, чтобы показать, насколько она была признательна Лиону за оказанный ей любезный прием. Другие города быстро поняли, о чем шла речь. В частности, Руан подарил фаворитке «два больших бассейна и два серебряных, позолоченных чистым золотом кувшина для воды весом от сорока восьми до пятидесяти унций, о чем она сказала, что никогда еще не получала подобного подарка и что, как только представится случай, она сделает для города какой-нибудь приятный сюрприз».

«Невозможно выразить, — писал флорентийский посланник Рикароли, — каких высот достигли величие и могущество герцогини Валентинуа».

Ронсар, употребив гиперболу, заставил речного бога Клена пообещать, что у предков Пуатье будут царственные потомки. Безусловно, поэт был бы немало удивлен, узнав, что это предсказание сбылось и что Диана стала прародительницей Людовика XV.

* * *

Бог продолжал оставаться настоящим французом.

На фоне военных действий против Англии шли приготовления к возвращению Булони. Колиньи разрабатывал план этой кампании с 1548 года. Следующей весной король в сопровождении Монморанси блокировал место проведения сражения, предварительно удостоверившись в том, что охранявшие его форты находились в его распоряжении. Затем оба они вернулись ко двору, полностью уверенные в будущем успехе.

Эта уверенность сослужила им плохую службу. Несмотря на победу Строцци, одержанную над английской флотилией, буря смешала все их планы и привела к полному краху. Омаль, спасший ситуацию, оставил за собой право заявить, что «исправлял ошибки другого».

Тем временем Булонь так и не была взята. К счастью, регенту Англии, видевшему, что здоровье молодого короля Эдуарда заметно ухудшилось, был необходим мир: чтобы добиться его, он оставил город, который вновь вернулся к Франции.

В Париже, как и в Лондоне, внимательно следили за развитием болезни Эдуарда VI. У Тюдора были две сестры, католичка Мария и протестантка Елизавета, которых Генрих VIII, у которого менялись настроение, вероисповедание и возлюбленные, одну за другой объявил неспособными править. Таким образом, ни у одной из них не было неоспоримых прав унаследовать власть. Кто же, кроме них, мог претендовать на трон? Джейн Грей, внучка герцога Саффолка и пылкой Марии, вдовы Людовика XII; Мария Стюарт, внучка другой сестры Генриха VIII, — Мария Стюарт, королева Шотландии, невеста дофина. Может быть, благодаря ей внук Генриха II стал бы одновременно править Францией, Англией и Шотландией.

Можно представить, какой ревностной любовью была окружена при дворе эта драгоценная, обожаемая белокожая девочка с рыжими волосами, заметно отличавшаяся от детей короля Франции крепким здоровьем. По возвращении Марии де Гиз в Шотландию принять на себя заботу об ее воспитании должна была королева, которая действительно относилась к ней, как к родной дочери, или по крайней мере старалась делать вид. Но герцогиня де Валентинуа не собиралась оставлять во власти Екатерины ту, которая должна была стать ее преемницей.

Она расточала «маленькой королеве» ласки, относилась к ней с необыкновенной заботой и предупредительностью. Мария, которая была политиком от рождения и, к тому же, получила наставления от своих дядей, быстро поняла, какой из двух дам было важно нравиться. Ее восхищение и любовь обратились к богине, а выскочке предназначалось лишь снисходительное пренебрежение. Диана втайне возликовала, услышав как-то раз, как Мария называла Медичи «торговкой» и «жирной банкиршей». Она и не подозревала, что, внушая этой маленькой фее подобные мысли, она заблаговременно подготавливала ее гибель. Двадцать лет спустя Мария Стюарт, вынужденная бежать из своего королевства и выбирать между Францией и Англией, скорее предпочтет отдать себя в распоряжение Елизавете, которая была ее врагом, чем попросить покровительства у всемогущей правительницы, которую она когда-то оскорбила.

А тогда Екатерина проглотила эту новую обиду, не поперхнувшись, не изменившись в лице. Диана решила, что такая бесстрастность достойна вознаграждения и что нужно окончательно укрепить положение этой королевы-служанки. Как можно было быть уверенной в том, что хрупкое здоровье детей и пылкие влюбленности Генриха не преподнесут ей какой-нибудь сюрприз? Итак, флорентийке предназначалась честь, выпавшая на долю немногим ее предшественницам, которой в дальнейшем была удостоена только Мария Медичи: речь шла о коронации.

Церемония состоялась в Сен-Дени 10 июня 1549 года. Объяснила ли она, наконец, миру, кто действительно являлся значительной фигурой? Показала ли то превосходство, которым обладала супруга Христианнейшего короля, мать дофина Франции? Ничуть. Герцогиня де Валентинуа шествовала в одном ряду с принцессами крови, одетая так же, как и королева, — в парадное платье в античном стиле и средневековую мантию из горностая. Именно она заняла место на большой трибуне рядом с Его Величеством. Во время приношения именно она держала свечу, а ее дочь, супруга герцога Майеннского, вино, в то время как ее другая дочь, герцогиня Бульонская, занималась сбором приношений.

Более того: чтобы королева могла освободиться от тяжести короны, в церемониале было предусмотрено, что в какой-то момент этот массивный золотой предмет, усыпанный драгоценными камнями, нужно было снять с головы августейшей персоны и положить на подушечку. Госпожа Майеннская, удостоенная чести выполнить этот акт, взяла и совершенно естественным образом положила символ королевской власти к ногам своей матери.

Корона под охраной фаворитки! В святейшем соборе! Генрих был настолько набожен, что воздерживался от конных прогулок в воскресенье. «Его Величество не пренебрегает исполнением всех требований религии, — писал Контарини. — Он ходит на мессу каждый день, в праздничные дни слушает вечерню и в разное время года участвует в религиозных процессиях…» Какую сделку этот совестливый король совершил с Небом, чтобы сделать законной свою супружескую измену и, в некотором роде, освятить ее перед Богом? Даже сам Людовик XIV не дерзнул пойти на это.

Церковь, на самом деле, была более покладистой по отношению к принцам в XVI, чем в XVII веке. Кардинал Дю Белле, когда в Риме проходили торжества по поводу рождения одного из королевских детей, порадовал своих гостей зрелищем шествия нимф:

«У главной из них, самой статной и высокой, представлявшей Диану, надо лбом сверкал серебряный месяц, белокурые волосы были рассыпаны по плечам, а на голове вплетены в лавровый венок, унизанный розами, фиалками и другими прекрасными цветами».136

Эта терпимость к подобным преступным нравам никоим образом не распространялась на вопросы доктрины, и Диана, вероятно, считала, что смоет с себя пятно греха, став еще более непреклонной противницей приспешников Кальвина.

***

Сейчас рассматриваемая нами эпоха поражает прежде всего тем, что она позволяла сосуществовать роскоши и мучениям, ужасам и красоте. Кажется, что в то время крики жертв постоянно вторили смеху придворных, а блеск праздников смешивался с полыханием костров.

Летом 1549 года король, наконец, милостиво простил жителей Бордо, но преследователи протестантов все так же продолжали свирепствовать. Дело было не в том, что Генрих уже выработал свою политическую позицию при решении этой проблемы, или что он против своей воли, как и его отец, уступил требованиям государственной необходимости. Искренне удивлявшийся заблуждению протестантов, «он считал ересь злом одной страны, индивидуальным и, так сказать, традиционным, сходным с преступлениями против общего права».137 Ненависть какого-нибудь человека к Лютеру и Кальвину он не считал достаточным поводом для снисходительного к нему отношения. Фанатизм кардинала Турнонского не уберег его от немилости Генриха, который ненавидел этого министра. Более того: тех, на чьих плечах лежала ответственность за истребление вальденсов, губернатора Прованса, Гриньяна, и президента парламента д'Оппеда, под этим предлогом одного — лишили должности, а другого — отправили в тюрьму.

Тем временем Реформация проникала во все слои общества. Вслед за философами, поэтами и теологами простые люди становились страстными последователями идей протестантизма. Кальвинисты появлялись везде: во дворцах, в лавках, в деревнях. Один из них нашелся даже среди работников портного Его Величества. Кардинал де Гиз, рассказав об этом Диане, подсказал ей внушить королю мысль о богословском споре, который позволил бы ему возглавить кампанию по спасению этой заблудшей души.

Мадам с восторгом восприняла идею сыграть роль одной из церковных настоятельниц, а Генрих — превратиться в Святого Людовика.

Итак, в присутствии государя и герцогини работник предстал перед ученым собранием, которому не удалось ни на мгновение привести его в замешательство. Не забывая выражать свое глубокое почтение и уважение, он отвергал все приводимые доводы. Вмешалась Диана. Тогда портной вспомнил о библейских пророках:

— Мадам, — не спеша сказал он, — довольствуйтесь тем, что Вы заразили Францию Вашим бесчестием и Вашей непристойностью, и не вмешивайтесь в разговоры о Боге.

Король, задетый за живое, вскричал, как будто от непереносимой боли, и поклялся, что еретика сожгут на его глазах.

Пятого июля 1549 года состоялась одна из самых крупных казней за все правление Генриха: пять протестантов были сожжены, трое повешены.

Генрих там был и смотрел, как пламя пожирало этих непостижимых людей. Несчастный работник, «неподвижный и как будто бесчувственный к своей муке, устремил на него свой взгляд налитых кровью глаз, суровых, как приговор свыше». Король ужаснулся, почувствовал себя плохо. Затем он сказал, что никогда больше не будет присутствовать при подобном зрелище.

Тем не менее в сердце его ничего не шевельнулось. Более того: Оппед, палач вальденсов, был помилован и вернулся на свое место в Парламенте.

Отныне Диана воспылала настоящей яростью к приверженцам Реформации, с которой Угрюмый красавец стал бороться, подобно свирепому чудовищу, не только ради спасения душ французов и мира в государстве, но и ради своей дамы.


Примечания:



1

Года все еще отсчитывали от Пасхи до Пасхи.



13

После замужества дочери Чезаре Борджиа ее права перешли к семейству де Бурбон-Бюссе, которое, в свою очередь, заявило протест, когда Валентинуа вернулось к Пуатье.



132

Levis Mirepoix: La France de la Renaissance.



133

Такой же робкий, такой же серьезный, такой же слабый, такой же жалостливый, он так же не понимал революции, в которой участвовал, и так же подчинялся женщине.



134

Отряд из сорока пяти гасконцев был создан по приказу Генриха III в 1585 г. и представлял собой самых преданных монарху гвардейцев. После Дня баррикад 12 мая 1588 г., когда герцог де Гиз спровоцировал народное восстание и бегство короля из Парижа, Генрих III принял решение об организации его политического убийства, которое осуществили офицеры его свиты.



135

Brantom.



136

Rabelais; La Sciomachie.



137

Lucien Romier.






 


Главная | В избранное | Наш E-MAIL | Добавить материал | Нашёл ошибку | Другие сайты | Наверх