Было ли покушение в Неаполе?

Ева никогда не была настроена слишком воинственно и тем не менее от души радовалась, когда вскоре после Судетского кризиса смогла предъявить Чехословакии свой собственный счет.

Вообще-то основания у нее были. С отцом она теперь виделась крайне редко и поэтому очень удивилась, когда он вдруг заявился к ней с пылающим от гнева лицом. Оказывается, один из друзей Фрица Брауна купил в Праге чешский журнал и потом в кафе показал его всей компании. В журнале была опубликована сделанная в Берхтесгадене фотография Евы с подписью: «Гитлеровская маркиза Помпадур». Естественно, отец обрушился на Еву с упреками. Сама она совсем недавно вернулась со съезда в Нюрнберге, где напрасно ждала приезда родителей в надежде, что грандиозное зрелище убедит их в правильности её выбора. Поэтому она прислала им почтовую открытку с изображением Гитлера в партийной униформе. Любое другое появление ее возлюбленного в родительском доме было совершенно невозможно. Уже поэтому она отличалась от миллионов других девушек.

Итак, отец и дочь обменялись взаимными упреками. Как смела она так запятнать честь семьи! В ответ Ева гордо заявила: «Нас может разлучить только смерть!» фриц Браун запретил дочери появляться в его доме, и несколько месяцев они вообще не поддерживали никаких отношений.

Все это время отец упорно отказывался вступать в НСДАП, ставя тем самым под угрозу свою карьеру. В одном из писем Ева с обидой писала, что его обошли производством в следующий чин, хотя должны были сделать это в конце года. После бурного спора с дочерью Фриц Браун пришел к директору училища и заявил, что готов немедленно уволиться с работы. Он рассказал ему о публикации в чешском журнале и закончил сумбурную речь словами: «Человек, утративший авторитет у собственных детей, не вправе исполнять обязанности учителя». Директор не замедлил подробно описать инцидент в официальном документе и обратился за советом в вышестоящую инстанцию. Разумеется, руководство поспешило успокоить Фрица Брауна. Отныне он твердо знал: никто не осмелится уволить человека лишь за то, что его дочь — возлюбленная самого фюрера. Пусть это нигде не подтверждено, однако уже одно только предположение гарантировало отцу почти полную неприкосновенность.

Гитлера известили о конфликте по телефону. Он посоветовал Еве немедленно помириться с отцом и угрожающе сказал Гофману: «Если еще хоть одна фотография фрейлейн Браун появится в продаже…» Режим секретности был ужесточен до крайности, «Что бы ни происходило в моем доме, — заявил Гитлер обслуживающему персоналу, — это ни в коем случае не должно стать достоянием гласности». За нарушение запрета полагалась суровая кара.

Публикация в чешском журнале не вызвала в Германии никакого отклика. Вплоть до недавнего времени имя Евы Браун практически ни разу не упоминалось в дипломатических отчетах и сообщениях аккредитованных в стране иностранных корреспондентов. Это отнюдь не означает, что за рубежом о ней совершенно ничего не знали. В Британском музее в Лондоне хранится копия секретного донесения одного из агентов «Интеллидженс Сервис» с перечислением женщин, заподозренных в интимной близости с Гитлером. Среди них упоминается также и Ева Браун. Кто-то уверял, что Второе бюро при французском генеральном штабе также располагало сведениями о ней, как, впрочем, позднее и американское ОСС[40], составившее на Еву Браун целое досье. По неподтвержденным данным, эта организация даже разработала план ее похищения. Но поскольку доступ к архивам ОСС до сих пор почти полностью закрыт, невозможно проверить достоверность этих сведений. Аллен Даллес, в 1942–1945 годах представлявший ОСС в Европе, в ответ на вопрос автора лишь загадочно улыбнулся и тут же перевел разговор на другую тему. Известно также, что корреспондент ТАСС в Берлине всячески пытался окольными путями получить информацию о Еве Браун.

Курт Шушниг утверждал, что в здании на Балльхаусплац в Вене не имели ни малейшего представления о существовании Евы Браун, хотя в жизни самого бывшего федерального канцлера Австрии она сыграла определенную роль. Во время последнего перед аншлюсом[41] визита Шушнига в Берхтесгаден Гитлер запретил подавать еду и напитки, рассчитывая, что ледяная атмосфера приема запугает австрийца и лишит его воли к сопротивлению. Но находившаяся тогда в «Бергхофе» Ева игнорировала это указание и приказала прислуге сервировать стол. Сама она лично проследила за приготовлением овощных блюд, так как, по ее словам, «фюрер дол жен регулярно питаться, и вообще по отношению к политическим деятелям, неважно, кто он, нужно вести себя вежливо». Таким образом, Ева время от времени отваживалась преподать своему возлюбленному урок хороших манер.

Позднее приговоренный к пожизненному заключению Шушниг попросил у своих тюремщиков разрешения жениться на графине Вере фон Чернин. Услышав от Геринга об этом весьма щекотливом деле, Ева попросила Гитлера удовлетворить просьбу поверженного противника. «Я бы также последовала за тобой в тюрьму, лагерь или даже на смерть… Тут уж ничего не поделаешь». Гитлер дал свое согласие, а Шушниг потом еще долго, до тех пор, пока его не переубедили, полагал, что этим он обязан вмешательству папы римского или своего бывшего друга Муссолини.

У Евы был свой повод воспринимать аншлюс как великое событие. Ведь он дал ей возможность впервые съездить вместе с Гитлером за границу. Фюрер отправился в Австрию не без некоторых опасений и потому был просто потрясен видом ликующей толпы, заполонившей улицы его родного города Линца. По мнению Фрица Видемана, Гитлер сперва совсем не собирался включать Австрию в состав Германии, намереваясь установить своего рода федеративные отношения между ней и Рейхом. Бурное ликование австрийцев побудило его пересмотреть свои взгляды, ибо он убедился, что большинство населения на его стороне. Теперь ему потребовалось присутствие рядом любимой женщины. Без ее преданных глаз он не смог бы в полной мере ощутить вкус победы.

Он позвонил Еве из Линца и настоятельно попросил встретиться с ним в Вене. В поездке ее сопровождали только мать и подруга Герда. Их поместили в отеле «Империал». Они, правда, считались «официальными лицами, входящими в состав «эскорта фюрера», но во всеобщей суматохе никто не обращал на них особого внимания. «Более величественного зрелища даже представить себе невозможно», — восторженно писала Франциска Браун своей Ильзе. Ева же выразила отношение к историческому событию короткой фразой на почтовой открытке: «Я просто обезумела».

Обезумела от чего: от гордости, от чувства полного удовлетворения? Или от того, что попала в совершенно безумный, в чем-то даже ирреальный мир? Город, где Гитлера всячески унижали и где он влачил жалкое, полуголодное существование, встретил его так, как ранее не встречал ни одного из австрийских императоров. Десятки тысяч венцев всю ночь напролет пели перед отелем, в котором остановился Гитлер. Никто не принуждал их прийти сюда и радостно смеяться. Среди них находились не только нацисты, и делали они это вовсе не из страха перед гестапо. У тайной полиции просто еще не было времени обосноваться прочно в бывшей столице Австрии. А ведь совсем недавно отец Евы и ее сестра Ильзе в один голос утверждали: немцы, дескать, в большинстве своем уже раскаиваются в том, что дали Гитлеру власть, на прессу надет намордник, она ничего не пишет ни о концлагерях, ни о преследовании евреев, люди лишены возможности свободно выражать свое мнение, за рубежом фюрера люто ненавидят… А тут вдруг Гитлер пересекает границу покоренного им без единого выстрела соседнего государства, где его встречают как божество, внезапно спустившееся с Олимпа на землю.

В отеле Еве предоставили номер, лишь узким коридором отделенный от спальни Гитлера. В тот вечер он долго стоял на балконе с вытянутой рукой, приветствуя ликующую толпу, которая, естественно, даже не подозревала о присутствии рядом с новым кумиром его возлюбленной.

В Германии о Еве тоже, разумеется, почти никто не знал, за исключением узкого круга высокопоставленных особ и обслуживающего персонала. Ничего другого нельзя было ожидать в условиях режима, подвергшего печать и радиовещание строжайшей цензуре» тщательно контролировавшего любую информацию о частной жизни Гитлера, жестоко каравшего за любые вольные рассуждения о ней и заполонившего страну потоком публикаций, призванных убедить широкие массы в том, что высший государственный пост занимает человек, день и ночь пекущийся о благе Рейха и ни о чем другом даже и не думающий.

Усиливающаяся изоляция Гитлера, за исключением заранее тщательно подготовленных мероприятий, старавшегося не появляться на публике и все чаще предпочитавшего уединяться в недоступном обывательскому глазу Берхтесгадене в тиши Баварских Альп, и, наконец, война, наглухо отгородившая фюрера от остального мира, — все эти обстоятельства способствовали превращению Евы в своеобразную «фигуру умолчания».

Правда, Германию, как, впрочем, и целый ряд других стран, захлестнула волна слухов и сплетен. Многие, в том числе, естественно, журналисты, охотно припадали к этому мутному источнику, но такого рода Vox populi[42] не только не удовлетворял, но, напротив, еще больше разжигал любопытство. Выбрать из этого набора версий наиболее реальную было делом почти безнадежным. Даже если бы тогда кто-либо упомянул в присутствии автора имя Евы Браун, он, несомненно, никак бы не отреагировал на него.

Нельзя забывать, что люди, рискнувшие распространять слухи, содержавшие в себе зерно истины, рано или поздно попросту бесследно исчезали. На нацистском официальном жаргоне публичное несогласие с официальной точкой зрения называлось «отравлением колодцев народного сознания». Наиболее эффективным методом борьбы с такого рода преступлениями считался арест с последующей отправкой в концлагерь. Не следует упускать из виду и такой фактор, как уязвленное женское самолюбие. Светские дамы — актрисы, жены промышленных магнатов, генералов, знаменитых профессоров и даже принцессы, — одним словом, женщины, привыкшие к успеху, вряд ли в душе примирились бы с тем обстоятельством, что их затмила какая-то секретарша. Слишком уж они были высокомерны, слишком привыкли побеждать, и потому вполне возможно, что те из них, кто знал об истинной роли Евы Браун, предпочитали о ней молчать.

Если глава государства пользуется широкой популярностью и располагает достаточными средствами, будь то войска СС или миллионы долларов, его личная жизнь в любую эпоху и в любой стране всегда вызывает жгучий интерес, однако об истинном положении вещей, как правило, остается только догадываться. Достаточно вспомнить бесчисленные слухи о любовных похождениях Джона Кеннеди — любимая тема разговоров в те годы в светских кругах Вашингтона. Говорили даже, что одна из его любовниц оказалась в Далласе в момент убийства Кеннеди в ноябре 1963 года. Тем не менее в эпоху телевидения, спутниковой связи и многолюдных пресс-конференций широкие круги американской общественности так и остались в неведении относительно закулисной стороны жизни их президента.

По приказу Гитлера степень информированности едва ли не каждого немца была строго ограничена рамками служебной компетенции. Проще говоря, никому не рекомендовалось интересоваться тем, что его непосредственно не касалось. Сам фюрер, прощаясь с Евой перед отъездом, никогда не сообщал ей о конечной цели своего визита. Так после высадки немецких войск в Дании и Норвегии она только из газет узнала о поездке Гитлера в северную часть Германии, а о том, что ее возлюбленный перебрался в ставку, расположенную неподалеку от советской границы, — из сообщения по радио.

В результате общаться с Евой разрешалось только крайне ограниченному кругу лиц из ближайшего окружения Гитлера, который вообще не выносил присутствия рядом незнакомых людей. Туда входили доктор Морелл, доктор Брандт, Борман, адъютанты, Гофман, еще несколько давних знакомых Гитлера и, естественно, сестры и подруги Евы. Все причастные к этой клике были намертво связаны между собой, прекрасно сознавая, что болтливость одного из них немедленно повлечет за собой его «отлучение от двора». Как известно, для «придворного» нет худшей кары, чем лишиться благорасположения «повелителя». В Берхтесгадене обслуживающий персонал подбирался особенно тщательно и большей частью состоял из фанатично преданных фюреру эсэсовцев, не испытывавших никакой потребности в собирании, а уж тем более в распространении светских сплетен.

После всего написанного про Третий рейх с трудом верится, что такие столпы режима, как Геринг, Гиммлер и Кейтель[43], отнюдь не принадлежали к ближнему окружению Гитлера. И все-таки это факт. Их визиты в Берхтесгаден всегда носили более или менее официальный характер. Гиммлера вообще крайне редко приглашали в «Бергхоф». «При виде него у меня мурашки по коже бегут», — призналась однажды Ева. Гесс почти не появлялся в личной резиденции Гитлера, а о встречах фюрера с Розенбергом, Тодтом[44], Риббентропом[45], фон Нейратом[46], фон Папеном[47], гауляйтерами и другими партийными руководителями высшего звена в домашней обстановке не могло идти даже речи. Гитлер предпочитал снимать напряжение общением с женщинами. «Как приятно немного расслабиться, — говорил он, — невыносимо слушать целый день громкие мужские голоса. Мне они ужасно действуют на нервы».

Кроме того, ему было довольно затруднительно расслабиться в тесном кругу соратников. Так, например, Геринг терпеть не мог Геббельса, и стоило министру пропаганды войти в комнату, как министр авиации тут же покидал ее через другую дверь. В свою очередь, Геббельс платил Герингу взаимностью и весьма искусно плел интриги за его спиной. При встречах с Риббентропом он не скрывал презрения, не без оснований полагая, что тот не вправе занимать такой ответственный пост. Гиммлера никто не любил: его все боялись. Гитлер же не только не пытался помирить своих паладинов, но, похоже, всячески разжигал между ними вражду, достаточно широко применяя знаменитый древний метод «разделяй и властвуй». Именно на нем основывалась созданная им система сдержек и противовесов. Разумеется, Геринг, Геббельс и им подобные знали об отношениях Гитлера и Евы Браун, но они прекрасно умели держать язык за зубами. Гиммлер, вероятно, даже располагал обширным досье на Еву — его агент в «Бергхофе» периодически сообщал ему даже мельчайшие подробности, однако рейхсфюрер СС предпочитал ждать своего часа. Самое удивительное, что Гитлер так и не поручил ему проверить арийское происхождение Евы, и выполнение не слишком приятной обязанности в 1930 году тайно взял на себя Борман. В этом вопросе Гитлер был непреклонен и не шел ни на какие уступки: вся подноготная Евы, ее родителей, сестер и подруг была досконально изучена. Гитлер даже в мыслях не мог допустить, чтобы в жилах его возлюбленной, а уж тем более ее потенциальных детей текла бы хоть капля еврейской крови. Горя желанием отомстить за столь бесцеремонное вторжение в область, которую он по праву считал своей вотчиной, Гиммлер представил документы, свидетельствующие о причастности старшей сестры Евы к довольно темной истории.

Вот что писала об этом сама Ильзе: «В 1935 году я решила принять участие в Европейском конкурсе бальных танцев и в связи с этим отправилась в Италию и Югославию. Какое-то время я находилась в Рапалло, а в Ла-Специи познакомилась с офицером военно-морского флота. Мне всегда нравились именно итальянские офицеры. У нас завязался легкий флирт, я довольно быстро забыла о нем, но по возвращении в Мюнхен вдруг обнаружила за собой слежку. Письма начали приходить со значительным опозданием, потом я узнала, что с них снимали копии. Я пожаловалась Еве, но она только сказала: «Да ты совсем спятила, старуха». Затем меня вызвал к себе Брюкнер и подверг длительному допросу. Удовлетворенный моими ответами на довольно каверзные вопросы, он в результате раскрыл мне следующую тайну: оказывается, Гиммлер обвинил меня в шпионаже в пользу итальянцев. Когда Гиммлеру объяснили, в чем тут дело, он извинился передо мной, заметив: «Сообщи вы мне об истинном положении вещей, фрейлейн Браун, ничего подобного бы не произошло. Здесь чистейшей воды недоразумение».

В таких ситуациях роль посредника Гитлера всегда брал на себя Борман, который тогда был почти никому не известен в Германии. Гитлер потребовал от него принять все меры для того, чтобы не допустить в официальных документах хоть малейшего намека на особый статус Евы, В удостоверении личности, дающем ей право доступа в рейхсканцелярию и в «Бергхоф», в графе «должность» было указано: «секретарша». Именно так ее и представляли в случае необходимости. Она, правда, могла бесплатно ездить по железной дороге, но таким же правом пользовалось и множество членов партии. Деньги она тайно получала от Гофмана или непосредственно из партийной кассы. Разумеется, ей был предоставлен целый ряд льгот, к примеру, возможность купить фотоаппарат (во время войны он считался одним из наиболее дефицитных товаров). Для этого всякий раз приходилось обращаться к адъютантам Гитлера или рассчитывать на снисхождение того или иного высокопоставленного чиновника в государственном или партийном аппарате. Фриц Видеман рассказывает, что перед войной купил в Париже в подарок Еве духи и, пользуясь своей дружбой с принцессой фон Гогенлоэ, сумел раздобыть в Венгрии для фаворитки фюрера воротник из черно-бурой лисицы. Даже в страшные часы в рейхсканцелярии она не расставалась с подарком.

Раньше Ева называла возлюбленного «Шеф» или «господин Гитлер», но потом он настоял на общепринятом обращении «мой фюрер». Боязнь раскрыть их истинные отношения неосторожным словом побудила ее называть Гитлера так даже наедине.

Камердинер Гитлера Гейнц Линге рассказывает в своих мемуарах, что однажды утром застал Гитлера и Еву в одной постели. Здесь нет ничего неожиданного. Удивительно даже, что Линге лишь один раз стал свидетелем подобной сцены. А вот что сообщил Фриц Видеман, вплоть до 1939 года выполнявший обязанности личного адъютанта Гитлера: «Как-то утром я был вынужден постучать в дверь спальни Гитлера, так как поступила крайне важная телеграмма. Каково же было мое удивление, когда я увидел туфли Евы Браун, а рядом сапоги Гитлера, выставленные, словно у порога гостиничного номера. Целыми днями разыгрывать комедию, а потом так небрежно выставить свою обувь… Я невольно вспомнил басню Лафонтена и, с трудом сдерживая смех, спустился по лестнице».

В случае приезда государственных деятелей или просто знаменитых личностей Еве — как уже было сказано — предписывалось оставаться в своей комнате. Правда, однажды в Берлине она познакомилась с Чарльзом Линдбергом и его женой, которая совершенно очаровала ее. Ева очень страдала от запрета присутствовать на встречах Гитлера в Берхтесгадене с такими высокими гостями, как бывший американский президент Гувер, регент Венгрии адмирал Хорти, Чемберлен, царь Болгарии Борис, брат трагически погибшего короля Югославии[48] Павел, лорд Ротермир, Ага-Хан, кардинал Пачелли (избранный в 1939 году папой римским), король Швеции, французский генерал Гамелен и многие другие. Такие визиты Ева всегда рассматривала как свою личную победу над отцом, утверждавшим ранее, что Гитлер — узурпатор и что за границей ему объявлен бойкот. Даже те, кто сегодня осуждают Еву за ее политическую слепоту, должны признать, что такой наплыв знаменитостей в Берхтесгаден произвел бы впечатление и на гораздо более искушенных в политике людей.

Однажды Ева попросила Гитлера представить ее герцогине Виндзорской, приехавшей вместе с мужем в «Бергхоф». Потом Гитлер сожалел, что выполнил ее вполне понятное желание, ибо Ева изрядно надоела ему восторженными рассказами о бывшем короле Англии, «пожертвовавшем» роди любимой женщины целой империей[49]. Она как бы намекала, что Сара Симпсон — своего рода английская Ева Браун и что Гитлер, если он действительно любит ее, в отличие от Эдуарда, должен жертвовать не короной, а лишь немного поступиться своим незыблемым партийным авторитетом. Гитлер делал вид, что не понял откровенных намеков на женитьбу, и, не желая ухудшать ситуацию, заявил, что, согласно протоколу, ее присутствие на таких встречах недопустимо.

Столь же непреклонным он оставался и во время визитов Галеаццо Чиано — первый раз потому, что итальянец оказался чересчур разговорчивым, а второй — потому, что попросту ревновал Еву к зятю Муссолини, давно слывшему покорителем женских сердец. Ева по наивности своей не скрывала, что красавец Чиано ей очень симпатичен. Ева собирала его фотографии, а щеки ее ярко пылали всякий раз, когда она заводила разговор о его молодости и неотразимой внешности. Она даже выразила сожаление, что Гитлер не так элегантно одевается. Ранее Гитлер сделал ей роскошный подарок, выделив деньги на поездку в Италию и предоставив в распоряжение Евы, ее матери, сестры и подруги Герды «мерседес» из гаража рейхсканцелярии. Ева вернулась в полном восторге и во всеуслышание объявила страну на Апеннинском полуострове своей второй родиной.

Во время пребывания Чиано в Берхтесгадене Ева сфотографировала его из окна. Чиано, заметив красивую молодую женщину с фотоаппаратом в руках, без малейшего стеснения спросил у Риббентропа ее имя. Немецкий министр иностранных дел имел все основания дать довольно уклончивый ответ, а Гитлер послал к Еве эсэсовца с приказом немедленно закрыть окно. Этот эпизод был запечатлен на одном из рисунков, хранящихся в альбоме Евы.

Таким образом, Чиано дружными усилиями удалось сбить с толку. Во всяком случае, в своем знаменитом дневнике он ни словом не упоминает Еву Браун, зато достаточно подробно пишет о Зигрид фон Лафферт. Это обстоятельство заставляет задуматься над происшедшим позднее довольно странным инцидентом.

В мае 1938 года Гитлер прибыл в Италию с ответным визитом. Первый и последний раз он съездил за границу по официальному приглашению главы другого государства и, судя по записям застольных бесед, сохранил приятные воспоминания об этой поездке, хотя номинально правившие Италией представители Савойской династии ему изрядно наскучили, а нелепые правила дипломатического протокола страшно раздражали. Особенно сильное впечатление произвел на него кабинет Муссолини в гигантском зале Маррамондо в Венецианском дворце. По возвращении он тотчас же приказал, чтобы в строящемся здании Новой рейхсканцелярии его кабинет был бы таких же размеров. Он также решил перенять итальянские методы боевой подготовки и распорядился, чтобы отныне на маневрах атакующие воинские соединения применяли боевые патроны.

Ева потребовала, чтобы Гитлер взял ее с собой в Италию. Как можно было не разрешить ей принять участие в «триумфальном шествии» своего возлюбленного? Да и кто в данном случае осмелился бы лишить ее такой радости? Поэтому Гитлер в конце концов пошел Еве навстречу с условием, что сопровождать ее будут достойные, с его точки зрения, люди. Поскольку Фриц Браун настойчиво возражал против новой поездки жены, Гитлер остановил свой выбор на владелице «Рейнского отеля» в Годесберге госпоже Дрезен, чья семья когда-то оказала будущему фюреру существенную помощь на заре его политической карьеры. В знак благодарности Гитлер отправил эту женщину со своей любовницей на торжества в Италию. Таким образом, Ева, госпожа Дрезен, ее сын Фриц, доктора Морелл и Брандт (последний тогда занимал должность личного врача Гитлера) образовали группу, неотступно следовавшую по пятам за сопровождающими Гитлера официальными лицами. Правда, во время визита Ева практически не общалась с Гитлером, ее не приглашали на официальные приемы и лишь позволяли присутствовать на митингах и демонстрациях.

В преддверии грандиозного парада итальянского флота в Неаполитанском заливе — это зрелище произвело на Гитлера неизгладимое впечатление — Еву Браун, согласно одной из версий, неожиданно посетил высокопоставленный сотрудник итальянской службы безопасности. О данном эпизоде достаточно подробно рассказал Фриц Дрезен, который, конечно же, лично не присутствовал при разговоре в номере римского отеля «Экзельсиор», где временно проживала Ева Браун. Об этой беседе ему якобы поведала его мать. По ее словам, представитель итальянской тайной полиции попросил Еву и ее спутников не присутствовать на параде и вообще воздержаться от поездки в Неаполь. Дескать, его служба получила анонимное сообщение, согласно которому некие антиправительственные силы — то ли итальянцы, враждебно настроенные по отношению к режиму Муссолини, то ли иностранные агенты — твердо решили воспрепятствовать налаживанию германо-итальянских отношений и потому замыслили совершить покушение на кого-либо из сопровождающих Гитлера лиц, так как его самого слишком хорошо охраняют. Таким образом, жизнь Евы Браун в опасности.

В ответ молодая женщина равнодушно пожала плечами и твердо заявила; она не намерена отказываться от поездки в Неаполь, даже если бы знала, что является объектом готовящегося покушения. Офицер поспешил заверить Еву, что его служба просто хотела предупредить ее, и попросил ничего не говорить Гитлеру, дабы понапрасну не тревожить «великого фюрера немецкого народа».

В архиве итальянской тайной полиции не обнаружено никаких записей этой беседы или хотя бы документов, косвенно упоминающих о ней. Так и непонятно, знал ли ее сотрудник, с кем он имел дело?

На следующий день Ева и ее спутники взошли на борт торпедного катера. Гитлер, король и Муссолини уже стояли на палубе флагманского корабля. От трапа маленькую группу отделяла собравшаяся на пирсе толпа. Неаполитанцы вообще обожали по поводу или без повода устраивать митинги. Невольно втянутая в людской водоворот, Ева оказалась одна. Ее друзья остались далеко позади. Внезапно госпожа Дрезен страшно закричала. Выяснилось, что ее сильно прижали к ограждению. Доктор Брандт немедленно осмотрел владелицу отеля и обнаружил небольшую ссадину на плече. Чтобы не привлекать внимания, было решено во время парада оставаться на борту торпедного катера, где Брандт с помощью корабельного врача перевязал рану. По возвращении в «Экзельсиор» Брандт известил Гитлера о происшедшем, и фюрер, разволновавшись, немедленно послал к возлюбленной другого своего личного врача. Успокоился он, лишь убедившись, что с Евой ничего не случилось. Инцидент не повлек за собой никаких дипломатических осложнений.

Можно ли считать это происшествие попыткой покушения? Гретль Браун полагает, что нет, хотя сама она находилась достаточно далеко от места происшествия. Тем не менее сестра Евы считает: в данном случае у сына госпожи Дрезен просто разыгралась юношеская фантазия, и он неверно истолковал присущую итальянцам повышенную эмоциональность и полное отсутствие у них дисциплины. Ведь все ограничилось ушибленным плечом его матери. Не исключено, правда, что в толчее ее перепутали с Евой Браун. Так и не установлено, что же в действительности произошло на пирсе Неаполитанского порта.

Ева восторженно писала родителям: «Военно-морской парад совершенно изумительное зрелище. Мы все просто поражены им. К сожалению, меня очень сильно продуло, я подхватила простуду, сел голос. Завтра мы уезжаем в Таормину, а не на Капри…» Но почему она не вернулась обратно вместе с официальными лицами и почему с ней остались Брандт и Морелл, также поставившие свои подписи на почтовой открытке? Они захотели продлить свой отпуск или были вынуждены и дальше ухаживать за госпожой Дрезен?

Сама она написала на открытке, отправленной из отеля «Квизизана» на Капри: «Мы наконец добрались до острова, поездка в Таормину отняла бы у меня много сил. Я похудела и очень ослабла…»

Эти ее слова совершенно непонятны и опровергаются фотографиями из альбома Евы. На них изображена цветущая женщина, ласково поглаживающая осла на одной из узких улочек Капри или легко взбирающаяся по склону Везувия. Может быть, Ева просто хотела успокоить родителей? В регистрационном журнале отеля отмечено пребывание там Евы Браун, но ничего не сказано о том, что одна из сопровождавших ее женщин нуждалась в особом уходе.

Покушение или несчастный случай — как бы то ни было, но Ева, видимо, быстро забыла о данном инциденте. Во всяком случае, она совершенно не упоминает о нем в своем альбоме. Свое описание визита Ева завершила словами: «Итальянцы от нас без ума, они непрерывно ухаживали за мной и называли только «очаровательной блондинкой».


Примечания:



4

В оригинале буквально «убрать голубизну с небес», что означает: врать без стеснения (Прим. пер.)



40

ОСС — Организация стратегических служб; созданный в годы Второй мировой войны в США разведывательный орган, ставший зародышем ЦРУ.



41

Аншлюс — акт присоединения Австрии к Германии в 1938 году.



42

«Vox populi» (лат.) — «глас народа».



43

Вильгельм Кейтель — генерал-фельдмаршал, начальник штаба Верховного главнокомандования вермахта, повешен в Нюрнберге по приговору Международного трибунала.



44

Франц Тодт — имперский уполномоченный по строительству автомобильных дорог, в 1940 году был назначен на учрежденный специально для него пост министра вооружений, погиб в авиакатастрофе в феврале 1942 года.



45

Йоахим фон Риббентроп — в 1936–1938 годах — посол в Англии, прославился полным незнанием дипломатического этикета, в 1938–1945 годах — министр иностранных дел. Казнен в Нюрнберге по приговору Международного трибунала.



46

Константин фон Нейрат — предшественник Риббентропа на посту министра иностранных дел, в 1938–1941 годах — имперский наместник протектората Богемии и Моравии.



47

Франц фон Папен — в период Веймарской республики один из лидеров католической партии Центра, в 1932 году занимал пост главы правительства. В 1933–1934 годах был вице-канцлером в первом нацистском правительстве, с трудом избежал расправы 30 июня 1934 года; в 1934–1938 годах был послом в Австрии, затем до конца войны — главой дипломатической миссии Германии в Турции.



48

Король Югославии Александр в октябре 1934 года стал жертвой покушения, организованного хорватскими националистами (усташами) в сотрудничестве с германской разведкой. Вместе с ним погиб министр иностранных дел Франции Барту.



49

Король Англии Эдуард VIII в 1936 году был вынужден отречься от престола из-за женитьбы на разведенной американке Уоллис (Саре) Симпсон. После отречения Эдуард получил титул герцога Виндзорского.







 


Главная | В избранное | Наш E-MAIL | Добавить материал | Нашёл ошибку | Другие сайты | Наверх