Глава 12

Цирк в рейхсканцелярии

Когда Гитлер поселился в рейхсканцелярии, он устроил с собой как приятных приживальщиков эту ужасную братию, которая превратила мою жизнь в такой кошмар во время предвыборных поездок, приведших его к власти, – Брюкнера, Шауба, Шрека, Гофмана и Зеппа Дитриха. Слишком тупые, чтобы знать иные чувства, кроме верности, и слишком нечестолюбивые, чтобы представлять собой опасность, они и сформировали его самое близкое окружение. Они всегда мне напоминали одну старую комедию Герхарда Гауптмана под названием «Глоток и дерьмо» – пьеса в стиле Хогарта,[6] которую ставили в Саксонии где-то в XVII веке. Смысл ее в том, что электор или герцог отправился на охоту, и его компания встречает двух спящих мертвецки пьяных бродяг. Ради потехи этих бродяг привозят в Шлосс, укладывают в постель герцога, а когда те просыпаются, дурачат их и дальше, уверяя, что они – это великий герцог и его управляющий двором. Комедия состоит в том, что бродяги начинают верить сказанному. Для меня это была картина ведомства рейхскацлера, не только шоферни, как я звал их, но всех их вообще. Никто из этих примитивов не разыгрывал из себя Меттерниха.

Эта ближайшая клика осознавала, что в Гитлере лежит их собственнический интерес. Они всегда были под рукой и действовали наполовину как оводы, а наполовину – как блокировщики в американском футболе. Они терпеть не могли оставлять его наедине с кем-то и выдавали себя за нечто вроде коллективной совести партии, чтобы не дать ему оказаться под влиянием, которое, как они считали, есть отклонение от генеральной нацистской линии. Они так постоянно были возле него, что не хотели говорить, они хотели лишь слушать и, слушая, мешали каждому беседовать с Гитлером в разумной, конструктивной манере. Они были наподобие знаменитой кавалерии Мюрата у Наполеона, которая носилась вокруг врага, как оса, но не сражалась. Они могли вмешаться в середину разговора, чтобы показать ему какую-нибудь фотографию или принести лист бумаги. Либо вторгался Гофман и принимался снимать.

То же самое происходило почти с каждым, но особенно с теми, кто не входил в число ветеранов партии. То же самое было как в Берхтесгадене, так и в Берлине. Как-то Нейрат пожаловался мне: «Я только что был в Бергхофе, пытаясь увидеться с фюрером, но знаете, Ганфштенгль, с ним невозможно поговорить наедине более двух минут. Обязательно в разговор встрянет кто-нибудь из этой деревенщины». То же самое говорил и Шахт. А для меня, бывшего в течение этих первых двух лет единственной персоной, которая там присутствовала почти каждый день, дело обстояло еще хуже. Даже Геринг стал опять называть меня «Квестенберг в военном лагере» – фраза, которую он придумал в 1923 году, – ссылка на персонаж в трилогии Шиллера «Валленштейн», который всегда советует проявлять осторожность и промедление, а также смотреть далеко вперед. Меня слышали, что я вновь и вновь жалуюсь на CA и их злодеяния, на незаконные явления, на которые обратили мое внимание, и на необходимость дисциплины и консолидации. Так что на меня набрасывались со всех сторон, и в конце концов ситуация стала безнадежной.

Гитлер был непунктуален и непредсказуем, как обычно. Распорядка дня не существовало. Иногда он мог появиться за завтраком, а иногда не появлялся, заправившись в своем номере сначала горячим молоком, овсяной кашей и порошками для улучшения пищеварения. Потом он мог выйти на несколько минут, и, если мне было что-то надо, это было самое подходящее время, чтобы перехватить его. День мог начаться докладами Ламмерса, руководителя канцелярии, и Функа, который в то время был правой рукой Геббельса в министерстве пропаганды и давал ему обзор утренних новостей. После войны Функ был посажен в тюрьму союзников в Шпандау, но это был одаренный парень, которого я никогда не считал особенно опасным. В свое время он был очень хорошим журналистом в области финансов, я его высоко ценил, потому что он имел профессиональную неприязнь к Геббельсу. Он был весьма влиятелен, так как многое знал о промышленниках, и находил средства, чтобы оплатить счета за «Кайзерхоф». Его слабостью было пьянство. Это было семейной чертой. Его дядя Альфред Райзенауэр – любимый ученик Листа – был всемирно известным пианистом, одним из кумиров моего детства, и он создал дополнительное связующее звено с Функом. Гастроли Райзенауэра по Америке пришлось отменить, как говорили, когда он вдрызг пьяный ходил шатаясь по сцене во время концертной поездки по Калифорнии. Сам Функ часто появлялся после жуткого похмелья. Мы всегда знали, когда он был в плохой форме, тогда его стандартный ответ на вопрос Гитлера об информации по какому-то новому событию был таким: «Вопрос еще не созрел для дискуссии», что означало, что у него были настолько затуманены глаза, что он не смог прочесть отчетов с конфиденциальной информацией.

Кульминацией дня был обед, и здесь основным страдальцем был невысокий толстый парень по имени Канненберг – шеф-повар. В прежние времена он держал приличный ресторан в Берлине, а потом стал поваром в Коричневом доме. Он никогда не знал, когда нужно подавать обед. Его могли заказать на час дня, а Гитлер не появлялся иногда и до трех часов. Я узнал, что он готовит обед три раза и два из них выбрасывает, и от него все еще ждут нормальные отчеты. Обед был полностью мобильный с перемещающимися участниками. Иногда Геринг может оказаться там, иногда Геббельсы, менее часто – Гесс, а Рем вообще никогда. У него был свой личный двор на Штандартенштрассе со своими дружками в доме, который, как мне кажется, когда-то был городской резиденцией Ратенау. Завсегдатаи слоняются вокруг, и голод их донимает все больше и больше. Самым мудрым был Отто Дитрих, обычно присоединявшийся к нам. Его желудок не переносил напряжения, поэтому он всегда без четверти час уходил в «Кайзерхоф» и перекусывал там, возвращаясь в половине второго, готовый ко всяким неожиданностям.

Даже в период коалиции никто из консервативных министров никогда не появлялся. Кочующие гости были обычно из шоферни, старых партийных кляч, случайных гауляйтеров из провинций, которые, конечно, великолепно подходили Гитлеру. Вряд ли находился кто-нибудь, осмеливавшийся возразить ему. В отношении кто и где сядет протокола не существовало, кто раньше пришел, того и раньше обслуживали, хотя вся ближняя клика садилась на дальнем конце стола, слушали, присматривались и записывали, кем им потребуется заняться.

Невозможно было узнать заранее, кто собирался придать поверхностный лак компании. Уже стало постоянным элементом гадать, кто собирается быть здесь и о чем они намереваются вести речь. Обычно я ждал, когда начнут нести какую-нибудь опасную ерунду, а потом старался донести более важную точку зрения. Но чтобы достичь какого-то результата, мне приходилось либо шутить, либо разыгрывать из себя сорванца с примесью лести и наглости. Никогда не знаешь, в какой момент Гитлер разразится какой-нибудь тирадой. В итоге мне оказалось слишком трудно быть в форме изо дня в день. Лично я видел только двоих, кто мог отвести Гитлера в сторону для разговора наедине. Первым был Геринг, который, если у него что-то было на уме, приходя на обед, мог сказать: «Мой фюрер, я просто должен поговорить с вами с глазу на глаз». А другим был Гиммлер, который входил, как бы прогуливаясь, и мы сразу догадывались, что он в приемной на нижнем этаже провел полчаса наедине с Гитлером.

Окружающая среда власти оказывала свое формирующее влияние на характер Гитлера. Он находился во внутреннем круге власти, окруженный тремя кольцами охраны. Низкопоклонство, включенное в принцип фюрера, закружило бы и более твердые головы, чем его. Его информация отфильтровывалась, и он все время был подвержен влиянию Геббельса и врожденных радикалов. Он утратил какой-либо контакт с простыми людьми, который у него когда-либо имелся. Его публичные выступления становились все реже, через все удлиняющиеся промежутки времени, и там, где когда-то синтезировал чувства своей аудитории, сейчас он проповедовал уже обращенным. Он был лишен даже этого выхода. Он не знал реально, что происходит в мире, и обычно требовал все германские газеты, упуская из виду тот факт, что все они изготовлены на одной колбасной фабрике, и читал их от корки до корки, выискивая вещь, которую не мог найти, – реальность.

Те, кто прочел сборник его высказываний за столом, полагают, что он поддерживал этот град критических замечаний из разборов и пояснений все время. Это просто неверно. В течение ряда лет, когда я был в канцелярии, он сетовал на врагов режима в своем старом пропагандистском стиле либо говорил о прошлых кампаниях, но не было обсуждения развития его революции. Только после того, как началась война, когда уже больше не было митингов, на которых можно было бы разглагольствовать, и у него появилась новая аудитория, состоящая из генералов, тогда он стал выдавать для потомства, возможно по предложению Бормана, жемчужины мудрости, каким он намеревался остаться в памяти других. Это делалось для воспроизведения хорошо обдуманного эффекта и происходило через много времени после меня.

Реакция Гитлера на старую бисмарковскую канцелярию – ее только потом перестроили, придав ей вид настоящей толкучки, – выражалась в его стремлении очернить своего великого предшественника. «Он не имел понятия об архитектуре и правильном использовании пространства, – то и дело жаловался Гитлер. – Только представьте себе кухни, устроенные на первом этаже». Он систематически стремился принизить величие Железного канцлера, и притом на самых экстраординарных основаниях. «Старик Бисмарк просто не имел представления, как обращаться с еврейской проблемой», – как-то заявил он за столом. Свита, естественно, не испытывала уважения к традициям или окружающей ее обстановке. Шауб и Зепп Дитрих занимались грубой, неприличной игрой на одном из древних парчовых диванов, когда я потерял терпение. «Неужели вы не понимаете, что Бисмарк, возможно, сидел здесь? – обратился я к ним. – Хоть попробуйте вести себя прилично, по крайней мере!» Гитлер был в комнате, но он просто смотрел в сторону и грыз ногти.

Интеллектуальный уровень был никакой. Всего лишь один пример: однажды Шауб натолкнулся на снимки обнаженной Матильды Людендорф, сделанные тогда, когда эта дама проходила какой-то курс лечения природными средствами, и послал их по кругу с гоготом ценителя. Вечерами дело обстояло немногим лучше, потому что даже Гитлеру приходилось организовывать в какой-то мере официальные развлечения, и иногда вызывали меня, чтобы сыграть свою роль за фортепиано. Происходило это уже не так часто, как раньше или как предполагали берлинцы. Возможно, причиной здесь было то, что как-то я устроил вечер в своем доме, и мне из канцелярии позвонил Рудольф Гесс и сказал, что фюрер хочет, чтобы я приехал и сыграл для него. Что ж, я покинул своих гостей и поехал. Это была жертва, на которую приходится идти, чтобы оставаться в хороших отношениях с этим человеком. Там отлично знали, что у меня своя вечеринка, и я уверен, что меня вызвали сознательно.

Вечерняя компания еще не потеряла лицо, как это произошло позже, когда Геббельс привез своих подружек-артисток, и среди них не было ни одной приличной женщины. Да и сами гости не были одного пола. Там была одна примечательная пожилая дама по имени фрау Дирксен, которая, как я думаю, являлась мачехой посла в Токио, которая сразу же сказала Гитлеру в моем присутствии: «Вы должны понимать, что я есть монархистка и ею останусь. Для меня Вильгельм II – все еще кайзер». Требовалось немалое мужество, чтобы заявить такую вещь даже в 1933 году. Гитлер стал раздражать ее длинной филиппикой о реакционерах и о том, что близится время, когда он очистит эти авгиевы конюшни в министерстве иностранных дел.

Все здание всегда было освещено ярким светом. Выглядело так, будто идет постановка какого-то фильма. Я иногда расхаживал вокруг, выключая свет, но Гитлер ничего подобного не делал. Витрина была его идеалом. Может, это было каким-то образом связано с тем, что у него зрение было слабее, чем он признавался в этом сам, из-за того, что в войну он попал под газовую атаку, но правда и то, что у него не было чувства цвета и он был совершенно безразличен к световому эффекту на цвета. Для него хорошая фотография была лучше, чем работа Леонардо да Винчи. Что он по-настоящему любил делать по вечерам, так это смотреть фильмы. Почти каждую ночь ему показывали фильм в его личном кинозале. Одним из самых любимых был «Кинг-Конг», который он прокручивал по два-три раза. Это была история, как помню, о гигантской обезьяне, у которой возникла какая-то фрейдистская нежность к женщине-человеку, бывшей чуть больше, чем его рука, а потом обезьяна взбесилась. Жуткая история, но Гитлера она совершенно завораживала. Он говорил о ней целыми днями.

Его вкус в литературе все еще напоминал мне нижнюю полку книжного шкафа на Тьерштрассее. По какому-то случаю мы вновь оказались в Мюнхене, когда я зашел в ресторан «Остерия Бавария» на обед и встретил Гитлера с его свитой, устроившихся за одним из столов. Они находились в патио снаружи, так что, должно быть, было тепло. Гитлер держал в руке какое-то письмо, написанное на плотной пергаментной бумаге, и я тут же узнал четкий и безошибочный почерк. «Так, значит, Людвиг II написал вам письмо», – пошутил я. «Откуда вы знаете, кто писал это?» – спросил он в замешательстве. И я объяснил, что эта рука известна любому студенту баварской истории. Гофман наткнулся на него у какого-то антиквара и, вероятно, подумал, что Гитлер купит его. Это было великолепно написанное гомосексуальное любовное письмо какому-то слуге, и Гитлер пришел от него в восторг. Он читал его и про себя злорадствовал над фразами. Казалось, он извлекает из текста какое-то искупительное удовлетворение.

Положение мое было не из легких. Гитлер держал меня при себе, потому что чувствовал, что я – единственное лицо из давних знакомых, которое может заниматься иностранными корреспондентами на равных и не давать им раздражать его. Он так и не понял их требований или психологии, или почему я не могу вымуштровать их, как это делают Геббельс и Дитрих с германской прессой. Он считал, что им надо только угрожать санкциями или высылкой, чтобы заставить повиноваться, и так и не усвоил, что эти корреспонденты могли отлично трудиться в любой другой стране. Половину своего времени я тратил на их защиту, а однажды с помощью Функа удалось отразить серьезную попытку Геббельса выслать Никкербокера из страны. Гитлер иногда все еще слушал меня, но всегда старался, чтобы у его камарильи не создалось впечатления, что он пользуется моими советами. Он все еще рассматривал меня в качестве своего американского эксперта, хотя никогда не воспринимал тех вещей, о которых я не переставая твердил ему.

Однажды во время обеда в канцелярии для всех наместников он вдруг выкопал мое прошлое предложение 1925 года о мировом турне. Он выдал одно из своих нескончаемых резюме на тему истории партии – его любимый предмет – и о потрясающих трудностях, с которыми он столкнулся, перестраивая ее после Ландсберга. «И что же предложил наш мистер Ганфштенгль в это время, господа? Он предложил, чтобы я бросил Германию и расширил свой кругозор за границей». Конечно, это вызвало громкий залп издевательского смеха, поэтому я стал возражать и заявил, что ценный опыт очень был бы полезен для того поста, на котором он сейчас очутился. «Да что есть Америка, кроме миллионеров, королев красоты, дурацких рекордов и Голливуда… – прервал он меня. – Я вижу Америку оттуда, где я сижу, намного яснее, чем когда-либо знал ее». Чистейшей воды мегаломания. Из всех гостей только фон Эпп понимающе слегка пожал плечами в мою поддержку. Все бесполезно. Гитлер никогда не учился. Его никогда невозможно застать наедине, а когда рядом были Шауб, либо Брюкнер, либо какой-нибудь наместник, он начинал вопить, как будто находился на публичном митинге. Только в таком тоне и в такой среде он чувствовал себя дома.

Его непримиримость в отношении зарубежных стран была почти патологической. Где-то в 1933 году Нейрат предположил, что для нас может быть очень полезным возвратить египтянам знаменитую головку царицы Нефертити. Она была найдена немецкими археологами, и ее реставрация предусматривалась Версальским договором. Я предложил этот план как средство для улучшения отношений между Германией и Средним Востоком. «Ну что я вам говорил! Наш мистер Ганфштенгль готов все раздать!» – так комментировал это Гитлер. Я возразил, что идея состояла в том, чтобы устроить эту церемонию как предлог для дружеских переговоров, но Гитлер оборвал дискуссию, заявив, что сам факт, что Версальский договор требовал возвращения этого бюста, – достаточная причина для того, чтобы не делать этого.

И еще один образчик творений его ума возник в результате запоздалого дипломатического признания Америкой Советского Союза в ноябре 1933 года, насколько я помню. Мы ехали поездом из Берлина в Ганновер, когда ему передали эту новость, и он вытащил меня из моего купе, чтобы обвинить меня за это. «Ну, что я вам говорил, Ганфштенгль, ваши друзья-американцы объединились с большевиками», – приветствовал он меня. «Это ставит все остальные нации в одну и туже категорию», – сказал я ему. «Так мы признали их столько лет назад. – От Гитлера не так-то просто было отделаться. – Тот факт, что Америка сделала это сейчас самостоятельно – доказательство того, что я говорю», – настаивал он. Все, чего он хотел на самом деле, – это найти какое-нибудь средство, чтобы принизить меня перед остальными людьми из своего окружения.

Моя деятельность в роли шефа зарубежной прессы давала им бесконечные возможности, чтобы пошатнуть мою позицию. Был такой случай. Один арабский профессор, написавший биографию Гитлера, обратился ко мне с просьбой быть представленным ему. Скажу, что выглядел он как три действующих лица из Ветхого Завета, все спрессованные в одном человеке, но я, тем не менее, отвез его в Байрейт, где остановился Гитлер, чтобы наткнуться на залп презрительных замечаний от Брюкнера и компании по поводу моего подопечного. Однако я проявил настойчивость. Когда нас вели в сад, Гитлер только что расстался с группой красивых белокурых членов его молодежной организации, и, когда он увидел моего спутника, он чуть не сел на пол от изумления. Сомневаюсь, чтобы он когда-либо до этого видел араба. Я сообщил ему, что этот посетитель – достойный автор, который сравнил его в его биографии с Мохаммедом. К счастью, экземпляр книги, который он подал ему для автографа, был целиком на арабском, так что Гитлер оказался не мудрее меня.

Стоит ли говорить, что этот визит на недели стал больной темой в разговорах с шоферней. Мне приходилось проходить через подобное каждый раз, когда я устраивал интервью для иностранного корреспондента, обладающего некоторой независимостью ума, потому что всегда прочитывались полные отчеты об их статьях, и на меня всегда возлагали вину за все, кроме похвальных фраз. Другой моей проблемой было давление на Гитлера со стороны Геббельса, который хотел заполучить под себя отдел иностранной прессы. Я достиг с Отто Дитрихом модус вивенди и имел дружеские отношения с людьми Нейрата в МИДе. Бывали отдельные нападения со стороны Розенберга и, конечно, Боля, который создавал свою организацию зарубежных немцев, но больше всего проблем исходило от Геббельса. Естественно, Гитлер обожал такого рода жульничество, которое шло на всех уровнях и позволяло ему удерживать контроль в своих руках.

Дьявольским гением второй половины карьеры Гитлера был Геббельс. Я всегда уподоблял этого насмешливого, ревнивого, злобного, по-сатанински одаренного карлика рыбе-лоцману акулы по имени Гитлер. Это тон окончательно превратил Гитлера в настроенного фанатически против всех установленных институтов и форм власти. Он был кичливым, тесно привязанным и бесконечно податливым. У него были какие-то водянистые глаза и чудесный голос и постоянный поток злобных новинок. Он был воплощением запрещенной социалистической печати с националистическим глянцем. Он снабжал Гитлера всей информацией, которую тот не мог прочесть в своих собственных газетах, вместе с отталкивающими, непристойными маленькими историями как о врагах, так и о друзьях. Его комплекс неполноценности, конечно, происходил от его хромой ноги, и я, возможно, один из немногих доживших до сего дня людей, кто видел его без обуви. Это было в их квартире в рейхсканцелярии. Мы возвратились из-под проливного дождя. Сейчас уже не помню точно обстоятельств, но мы что-то торопливо обсуждали, когда Магда повела меня вместе с ними в его комнату для переодевания. И тут я увидел его правую ногу с надетым на нее носком, и она была похожа на кулак, страшная, и это был, так сказать, Геббельс по своей сути. Правой рукой он отдавал салют коммунистам, а левой выполнял нацистское приветствие. Он был не только шизофреником, но и шизопедиком, и это делало его еще более страшной личностью.

Он был вторым по-настоящему великим оратором в партии, и его горизонты, как и у Гитлера, были широкие, как «Шпортпаласт». Он видел только свою аудиторию и думал, что, если сможет напоить ее допьяну своими словами, вся страна тоже опьянеет и что его пьянство может быть переведено на английский, французский и любой другой язык и может быть отправлено на экспорт, как готовое к употреблению безумие. Я обычно называл его Геббельспьер, что впоследствии дошло до него, и он меня возненавидел за это, ибо, клянусь, многие пассажи в его речах были заимствованы прямо из Робеспьера.

Лучшее описание его – одна шекспировская строка из «Макбета»: «В улыбках людей блестят кинжалы». Геббельс творил с помощью внешних улыбок и фальшивого дружелюбия, заманивая своего врага в паутину несерьезности, а потом вдруг выставлял его в постыдном для него свете. «Он, вообще-то, такой приятный парень, но, представляешь, вдруг иной раз брякнет такую чушь, ха-ха!» – такой линией поведения он доводил Гитлера до танталовых мук. И Гитлер не выдерживал и спрашивал: «Ну и что дальше?» А Геббельс изображал из себя притворного друга и продолжал: «Мне, вообще-то, не надо было вам говорить, но…» Тут Гитлер, естественно, взрывался, и, когда Геббельс буквально заставлял его лезть на стену, он принимался защищать человека от этого извержения, отлично зная, что это только еще больше разгорячит Гитлера. Я сам видел, как именно таким путем он перехватил департамент прессы у министерства юстиции Гюртнера.

Даже Магда, кого он заставил влачить жалкое существование, не могла уберечься от его комплексов. Одно время у него в доме был личный кинотеатр, и как-то раз, когда он выходил, провожая отъезжающих гостей, поднимаясь по полированным деревянным ступенькам, его покалеченная нога поскользнулась, и он полетел вниз. Магде удалось спасти его и вытащить на себе наверх. Едва придя в себя, перед всей компанией он схватил ее за шею ниже затылка, силой нагнул ее голову до своего колена и произнес с каким-то безумным смехом: «Да, на этот раз ты спасла мне жизнь. Похоже, это тебе очень понравилось». Все, кто не видел этой сцены, не могли в это поверить, но те, кто видел, затаили дыхание при виде глубины безнравственности характера, которую она раскрыла. Помню, я как-то помог ему в похожих обстоятельствах на одном митинге, когда шел сразу сзади него вместе с принцем Ауви. Вроде бы следовало ожидать от него благодарности, но, конечно, мой поступок лишь усилил его ненависть.

С ростом Геббельса значимость Розенберга как личности таяла, хотя в этом было мало причин для утешения. Он устроился в роскошной вилле в Тиргартене за счет партийного отдела по иностранным делам и уже был готов занять место Нейрата. Он побывал в Лондоне с шумной рекламой и, слава богу, выставил себя в дурацком виде. Закончив показное возложение венков у Сенотафа, кто-то после всех его трудов выбросил тот венок в Темзу. Как жаль, что и его самого не бросили туда вслед за венком. Защищавший его до самого конца Гитлер, похоже, не питал особых иллюзий насчет его полезности, но пытался убедить других, что этот визит был успешен. Я-то знал лучше и высказал это без сожаления и угрызений совести, и по этой причине он набросился на меня в рейхсканцелярии и заявил: «Ганфштенгль, ваша критика Розенберга, товарища по партии, зашла слишком далеко. Если я еще раз услышу что-то подобное, вы будете уволены!» В ответ я попытался протежировать Риббентропу, который все еще находился на периферии и полагался в основном на меня как канал ко двору. Кто угодно, думал я, будет лучше, чем Розенберг. Риббентроп определенно с энтузиазмом воспринимал мой тезис об исключительной важности Америки, и я без колебаний поддерживал его. На Гитлера ему все еще не удавалось произвести впечатления. «Ach, das ist ja ein fader Patron» – почти не поддающееся переводу описание – что-то между «тупой парень» и «зануда». Потом он добился своего, но в конечном итоге Гитлер был прав.

Мои близкие отношения с Нейратом скоро вынудили меня прекратить свою опеку Риббентропа, и это произошло незадолго до того, как достоянием гласности стал ряд неприятных фактов, касающихся его. Фрау Майснер – вдова государственного секретаря при Гинденбурге – знала его еще мальчиком, когда жила в Меце перед Первой мировой войной. Его отец был кадровым офицером, чей полк размещался в Визеле, на Рейне. Юный Иоахим был известен как самый тупой мальчик в своем классе в гимназии. Его наиболее примечательной характеристикой в детстве были амбиции и тщеславие, которых он так и не утратил. Фрау Майснер не могла поверить, что человек, поднимавшийся по ступеням нацистской партийной иерархии и становящийся специалистом в международных делах, – тот же самый человек.

Приставка «фон» к его имени была обретена путем покупки. Одной из странных черт Веймарской республики было то, что она не упразднила дворянства и титулов. Стало вполне законным сменить свое буржуазное имя, если сумеешь уговорить какого-нибудь бездетного аристократа усыновить тебя. Риббентроп, который в 1920 году женился на богатой наследнице фирмы Хенкеля, выпускавшей шампанское, отыскал одного престарелого бедного родственника, который согласился послужить этой цели. В 1920-х годах он и его жена переехали в энергичное и остроумное берлинское общество, в котором выделялся ряд богатых еврейских банкирских семей. Риббентроп получил кредит у Герберта Гутмана из Дрезднер-банка, который использовал для создания фирмы, специализирующейся в импорте и экспорте дорогих вин и спиртных напитков. То ли случайно, то ли нарочно торговая марка этой фирмы, составленная из инициалов ее наименования, всплыла в неудачной форме «Импогрома». Зимой 1933 года, после того как Гитлер пришел к власти, когда Риббентроп натолкнулся на Гутманов на концерте Фуртвенглера в Берлине, он сделал вид, что их не замечает.

Риббентроп был единственным человеком, ставшим ведущим членом партии, который имел значительные личные средства. Первым его знакомым в движении, возможно, был граф Гельдорф – руководитель берлинских штурмовых отрядов CA. Будучи тщеславным и амбициозным человеком, он скоро навязался в знакомые Герингу, по настоянию которого состоялось знаменитое совещание на вилле Риббентропа в берлинском пригороде Далем между Гитлером, Папеном и Оскаром фон Гинденбургом 22 января 1933 года, которое напрямую привело Гитлера к власти. Однако его принятие в круг избранных было лишь частичным. Его всегда можно было найти во дворце президента рейхстага, занимаемом Герингом, и он вечно наживался за мой счет в фойе либо в моем офисе в отеле «Кайзерхоф». Не всегда были успешными унижающие достоинство его попытки оказаться в числе гостей за столом Гитлера.

Оружие, которым он преодолевал отсутствие у Гитлера интереса к его персоне, – неистребимое выражение угодничества. Кое-какие воспоминания о скромном военном звании его папаши навели его на мысль вести себя перед Гитлером как послушный младший офицер. К этому можно добавить его собственное полное отсутствие интеллектуального снаряжения. Он перехватывал фразы Гитлера, разукрашивал их и отпасовывал назад – вот качество, которое в конце концов полюбилось хозяину, которого себе выбрал Риббентроп. Но одним этим не объяснить его взлет к конечному посту министра иностранных дел. На самом деле он оказался выгодоприобретателем той бесконечной междоусобной войны, которая шла между главными нацистами. Гитлеру понадобилось пять лет, чтобы понять, что он может обойтись без профессиональных услуг Нейрата. В течение этого времени большинство нацистских лидеров алчно интриговали, стремясь стать преемниками. Самым опасным кандидатом, возможно, был Розенберг, но затем он настроил против себя почти всех и никогда не имел реальных шансов. Герингу хотелось бы получить этот пост, но, в конце концов, у него было так много других постов, что его неизбывный аппетит более или менее успокоился. У Геббельса тоже имелись амбиции в этом плане, но даже Гитлер должен был понимать, что физическая внешность его – крупный недостаток. Вероятно, счастливая рука в финальном назначении Риббентропа принадлежала Отто Дитриху не потому, что он испытывал какую-то особенную любовь к Риббентропу, а у него возникла такая зрелая и дикая ненависть к Розенбергу, что по тактическим соображениям он предпочел поддержать кандидатуру относительного новичка. Тот факт, что Риббентроп поздно вступил в партию, был его преимуществом, потому что он не успел запятнать себя связью с противоборствующими фракциями в партии. У него было определенное изящество и учтивость манер, по крайней мере, когда этого требовали обстоятельства, но свое раболепие в присутствии Гитлера он совмещал с невыносимой помпезностью в обществе остальных лиц. Кроме того, и это, возможно, было решающим – другие ведущие члены партии верно охарактеризовали его как посредственность и не видели в нем серьезного соперника в их конкурентной борьбе за влияние на Гитлера.

Гитлер разрешил Риббентропу создать бюро, которое конкурировало, с одной стороны, с партийной секцией иностранной политики под началом Розенберга, а с другой – с самим министерством иностранных дел Нейрата. На партийные деньги был установлен контакт с иностранными дипломатами и была создана соперничающая сеть, которая часто снабжала Гитлера более красочными отчетами о событиях за рубежом, чем те излагались в более трезвых и реалистичных отчетах МИДа. В конечном итоге Риббентроп уничтожил позиции Нейрата, надоедливо твердя при каждой возможности о необходимости для Гитлера иметь во главе МИДа такого человека, который был бы полностью надежен, обязан ему и твердо намерен внедрить среди традиционно мыслящих чиновников МИДа национал-социалистические стандарты. «Со старой командой у вас ничего не получится, – то и дело вторил он Гитлеру. – Они никогда не поймут ваших целей, и от них надо избавляться».

Было бы отнюдь не искусственным связать конечную ненависть к Англии, которая была ареной его первых дипломатических успехов в 1935 году, когда он вел переговоры по англо-германскому военно-морскому договору, с отказом членов совета принять его сына в Итон. Риббентроп был до глубины души озлоблен тем, что он счел прямым публичным оскорблением, которое никоим образом не изгладилось, когда ему было разрешено послать своего мальчика в Вестминстерскую школу. Несмотря на годы пребывания в Лондоне послом, он так и не сумел по-настоящему понять британцев, а его совершенно неправильное представление об основных силах, движущих британской дипломатией, было отнюдь не маленьким фактором, убедившим Гитлера, что он сможет обойтись какой-нибудь недорогой войной.

Риббентроп не только насмехался над неэффективностью германского МИДа, но и доставлял своему хозяину удовольствие в той же степени уничижительным отношением к германской армии. Но тому была более неприятная причина. Со временем я узнал от Нейрата, что в рейхсвере было досье на Риббентропа с деталями о том, как в сентябре или октябре 1918 года, когда германская армия отступала на восток, Риббентроп оставил свою роту без положенного на то разрешения. В то время он был лейтенантом запаса, и в обычных обстоятельствах его бы судили как дезертира и расстреляли. Революция и перемирие спасли ему жизнь. Геринг и Гитлер наверняка получили такие сведения, и это, вполне возможно, использовалось, чтобы держать Риббентропа в узде.

Геринг, конечно, процветал. Он был у Гитлера на хорошем счету, выдумывал себе все новые мундиры, чтобы появляться в них с дюжиной шляп, которые он носил, и расхаживал с важным видом по Берлину с эполетами размером с фруктовый торт. Он коллекционировал награды так, как иные люди собирают марки, и часто шантажировал своих знакомых из старых княжеских фамилий, требуя отдать большой крест, принадлежащий их родовому ордену. Князь Виндишгретц, который сильно нуждался в деньгах, был одним из таких, и он рассказывал мне, что это маленькое удовольствие стоило ему 150 фунтов. Геринг был совершенным ребенком, не дураком и не человеком, с которым можно шутить, но вполне здравым в глубине, и это был лишь фасад, и он мог сохранить свое положение, только блефуя. Он погряз в упитанной, доходной жизни, которую устроил для себя, и Гитлер понимал, что тот сделает все, чтобы удержаться за ее плоды. Когда возникала нужда в безрассудных и незаконных действиях, Гитлер знал, где найти такого человека, который сделает это для него. Мои собственные отношения с Герингом к этому времени стали остывать. Когда я был в Лондоне, занимаясь делом о клевете на меня в случае с поджогом Рейхстага, я кому-то сказал: «Геринг совсем не национал-социалист. Он – милитари-социалист, солдат удачи». Это было ему доложено и задело его за живое, к тому же многие из старых нацистов обвиняли его в этом же. «Не дай бог, я еще услышу подобное, Ганфштенгль! – пригрозил он мне. – И я разберусь с тобой!»

Большинство остальных были все еще фигурами заднего плана. Лей был пьяницей. Гиммлер – все еще бюрократом, закладывающим фундамент под свое будущее. Гитлер чувствовал, что может на него положиться. «Это один из тех, кто выполняет свои обязанности с ледяной целеустремленностью», – как-то мне прокомментировал он Гиммлера. Прошлое Гиммлера – студента-аграрника объясняет многое. Редко найдешь в деревне людей, разглядывающих пейзажи в Мюнхенской пинакотеке, но они повалят толпами и проведут часы в Германском музее технических изобретений. Вместо того чтобы глазеть на пейзажи Ван Гога в позолоченных рамках, они лучше будут перелистывать новейший каталог «Международного Харвестера» и рассматривать иллюстрации новых молотилок. Такого типа был Генрих Гиммлер. Для него Германия была ничем иным, кроме большого поместья, а он отвечал за ее безопасность. Если что-то ухудшалось, это надо было либо улучшить, либо устранить причину ухудшения; если что-то испытывало недомогание, надо было поместить его в карантин; если что-то распространяло заразу, его необходимо было стерилизовать или ликвидировать. Страдающие животные не особенно волнуют фермера, который, как правило, не состоит в Обществе по борьбе с жестоким обращением с животными. Гиммлер извратил теорию Дарвина как оправдание для превращения человеческих существ вновь в животных и видел себя кем-то вроде универсального коновала, отвечающего за их выборочное выращивание.

Главным достоинством Гиммлера в глазах Гитлера была его твердая преданность. Как-то я шутливо назвал его в присутствии Гитлера «наш Фуше». Гиммлер вполне вежливо отклонил этот намек: «Нет, нет, пожалуйста, не надо». Он явно чувствовал, что в Фуше было слишком много от политического ренегата, чтобы даже в шутку можно было связывать это имя с кем-либо из уважаемых людей.

Гесс в своем слабовыраженном качестве главы Объединенного штаба связи пытался воздействовать на Гитлера, выступая в роли посредника. Гитлер так часто отвергал и отрицал его действия, что в итоге он никогда не принимал решений, а отделывался от людей туманными обещаниями разобраться в вопросе. Отчаявшиеся руководители провинций даже придумали такую фразу, описывающую его поведение: «Приидите ко мне все страждущие и жаждущие, и я не сделаю ничего». Гесс уже становился весьма странным и эксцентричным и ударился в вегетарианство, лечение природными средствами и прочие фантастические верования. Дошло до того, что он не ложился в кровать, не проверив с помощью лозы, есть ли здесь какие-нибудь подземные водные потоки, которые ориентированы не так, как его ложе. Его жена постоянно жаловалась: «Я из нашего супружества набралась столько же опыта, что и кандидат для конфирмации».

Борман все еще был помощником Гесса. Это был опрятный, скромный и расчетливый человек, и, я думаю, он оказывал хорошее влияние, потому что они с Гессом вели непрерывную кампанию против коррупции в партии, и Борман старался вести аккуратную отчетность. Гесс постепенно превращался в ничто, в некий флаг без древка. Даже Гитлер как-то сказал мне о его качествах в роли заместителя по партии: «Единственная моя надежда на то, что ему не удастся занять мое место. Я просто не буду знать, кого больше надо жалеть, – Гесса или партию».

Единственное, что было у них общим, – это мелочное соперничество и ревность. Геринг и Геббельс ненавидели друг друга, соревнуясь, кому удастся произвести наибольший эффект в Берлине; Геринг и Рем ненавидели друг друга, заискивая и стараясь завоевать расположение к себе в армии. Даже внешне мягкий Гиммлер держал нож за пазухой на Геббельса, который пытался настроить Гитлера против кавалерийского подразделения СС, которое он описал как носящее привкус классовых привилегий. Для старого студента-ветеринара это было как ножом по сердцу. Геринг ненавидел Гесса, которого называл piesel (что-то вроде полугосподина) за то, что тот не приехал, и не извинился, на какой-то день рождения, устраивавшийся кронпринцем. И этому не было конца, они вели себя как дикие коты в клетке. Я часто вспоминал, как однажды в 1932 году Гитлер сказал Анне Дрекслер: «Если я приду к власти, мне надо будет очень постараться, чтобы избежать того, что случилось с Вильгельмом II, который не терпел подле себя никого, кто говорил бы ему правду. Этого я никогда не позволю». С ним произошло нечто худшее. Никто из них ничего не знал, а он никого не слушал.

В 1933 году в Нюрнберге на съезде партии я был ошеломлен свидетельством того, что нацистская революция, вместо того чтобы завершить свой путь, угомониться и трансформироваться в обновленную структуру закона и порядка, напротив, только начинается. Радикализм вместо уменьшения крадучись увеличивался. Очень многие из нас слишком поздно поняли, что возрождение национальной жизни и экономики было лишь частью цели. Гитлер и большинство его сторонников на самом деле верили в свои антиклерикальные, антисемитские, антибольшевистские и человеконенавистнические афоризмы и были готовы всю страну держать в волнении, чтобы воплотить эти лозунги на практике.

У меня сложилась тесная дружба с итальянским послом Черутти и его восхитительной супругой Елизабет. У них был самый цивилизованный в Берлине салон. Надо понимать, что Муссолини в то время являлся относительно уважаемой личностью. Его фашистская революция имела поддержку консервативных кругов в ряде стран, и определенно его режим был, слава богу, все еще свободен от антиклерикального, антисемитского радикализма, который так тревожил меня в нацистах. Эти два режима, хотя и схожие по природе, находились по разные стороны дипломатического барьера. Италия все еще оставалась одним из победоносных союзников, а нацистские интриги в Австрии, в этом районе, который Италия считала нервным центром своей южноевропейской сферы влияния, были постоянным источником трений между двумя странами. Я решил посмотреть, можно ли использовать влияние Муссолини для того, чтобы восстановить более стабильные условия в Германии.

И случай, хотя и достаточно необычно, представился первоклассной ссорой между мной и Геббельсом. В течение 1933 года я пытался пополнить свои скудные доходы пресс-секретаря по иностранной печати сотрудничеством в одном фильме о Хорсте Весселе. Через какое-то время после его смерти у одного хорошо известного немецкого автора Ганса Хайнца Эверса, которого я встретил в Нью-Йорке в Первую мировую войну, зародилась мысль написать биографию Весселя, и он попросил меня представить его Гитлеру, чтобы получить необходимое разрешение. Литературная репутация Эверса в то время была несколько сомнительной. Впервые он сделал себе имя романами отчетливо эротического привкуса, но он был способным писателем, и его книга замалчивала более неприятные недостатки ее героя и придавала истории некий идеалистический уклон. Достаточно удивительно, что Вессель был сыном священника, и акцент в его биографии был сделан на его патриотическом идеализме, который являл собой некоторую натяжку фактов, но был определенно не оскорбителен.

Гитлеру книга понравилась, а когда нацисты пришли к власти, он помог Эверсу, чтобы она без труда превратилась в сценарий фильма. Автор связался со мной, чтобы я написал музыку к фильму, что я и сделал, используя как кульминацию свой невыразительный похоронный марш. В итоге я стал чем-то вроде помощника режиссера-постановщика и мог использовать свое влияние на то, чтобы подчеркнуть патриотическую идею и приличное начало биографии Весселя, в то же время опустив более неприятные аспекты нацистской идеологии. У нас были бурные обсуждения во время некоторых внестудийных съемок. Одна сцена представляла столкновение между бригадой штурмовиков CA, к которой принадлежал Хорст Вессель, и коммунистами, и она должна была сниматься в том же пригороде Берлина Веддинге, где и произошла та самая драка.

Все получилось слишком реалистичным, чтобы передать словами. Мы уговорили ряд бойцов бывшего подразделения Хорста Весселя принять участие, одолжив несколько настоящих коммунистических знамен из нацистского музея партии в «Принц-Альбрехт-Палас» для их оппонентов по кинокартине, и привлекли вдобавок небольшое количество берлинских полицейских в их мундирах. Проблема возникла в том, что традиционно большинство обитателей Веддинга были коммунистами, и, когда они услышали какую-то толпу из кинобоевика, орущую во всю глотку их старые боевые кличи, они и в самом деле подумали, что началась контрреволюция. Люди высыпали из своих домов, стали избивать киногероев в форме CA, бросать цветочные горшки из окон, нападали на полицию и, в общем, устроили бурный день. Конечно, результатом был хаос, но и великолепный материал для фильма. Просто нельзя было сделать это более реалистичным. Повсюду была кровь, полицейские шлемы валялись в водосточных канавах, и царила беспредельная суматоха. Было в какой-то мере похоже на Французскую революцию.

Гордые достигнутым реализмом, мы с энергией трудились над другими сценами. У нас был первоклассный актер Пауль Вегенер, игравший коммунистического агитатора, мы его загримировали так, что он был сильно похож на Ленина, и, хотя некоторые из других эпизодов были сработаны не так добротно, не было сомнения, что получилась хорошо возбуждающая вещь. Я показал Гитлеру и Генриху Гофману черновой монтаж фильма, и им, похоже, он понравился, но я не учел Геббельса и болтуна Гофмана. Была назначена премьера. Были розданы приглашения. Должно было присутствовать все берлинское общество, начиная с кронпринца, и вдруг Геббельс запретил показ фильма.

Это было уже слишком. Столько денег было вложено в создание фильма, а сейчас крах смотрел нам в лицо. Я бросился на поиски Гитлера, а потом Геббельса, но этот карлик придумывал тысячи причин, почему фильм нельзя показывать, хотя истинной причиной была зависть. Мол, фильм был слишком буржуазным по своему подходу, чересчур подчеркивал христианское прошлое Весселя, кинокартине недоставало национал-социалистического революционного духа, – в общем, все было не так. Дальег, который при Гитлере стал начальником полиции, жаловался, что показывать, как его подчиненные ползают в водосточной канаве, значит отрицательно влиять на дисциплину и тому подобное. В конце концов был разрешен показ версии, из которой было выброшено все нежелательное, и, по-моему, 27 эпизодов было вырезано из оригинала, который вышел под бессмысленным названием «История Ганса Вестмара». И не было никакой надежды вернуть затраты на эту картину.

И вот эти события подвели меня к моему итальянскому визиту. Не стану утверждать, что совершенно не был в нем заинтересован. Я надеялся, что если нам удастся организовать его показ там, то мы смогли бы вернуть свои деньги. Я поговорил с Черутти, который полагал, что это будет прекрасная причина для того, чтобы увидеться с Муссолини, и что у меня появится возможность обсудить более обширные темы. Мне дали очень хорошее рекомендательное письмо, и я отправился в Рим.

Я переговорил о своих планах с Нейратом, который счел идею превосходной. Его сын был секретарем посольства в Риме, где нашим представителем в то время был фон Хассель, женатый на дочери адмирала фон Тирпица, и позднее стал еще более известен как противник и жертва Гитлера в результате путча 20 июля 1944 года. И даже на этой ранней стадии они дали Муссолини ясно понять, что представляют влиятельные в Германии группы, недовольные развитием событий. Получить интервью у дуче не составило труда.

Тем не менее меня встретил определенно прохладный и официальный прием, когда я вступил в его громадный кабинет на палаццо Венеция. Он совсем не был уверен, что я не прибыл от имени Гитлера, чтобы что-то выпытывать у него, и что Черутти не преувеличил независимость моего поведения. Он задал несколько коротких вопросов о Гитлере, а когда я повел речь о сюжете фильма, достаточно резко ответил, что, если я возьму на себя труд оставить копию фильма у его помощников, он его посмотрит и сообщит мне свое решение. В отчаянии я выдумал небылицу об этой копии, что из-за вырезанных цензурой мест она находится в плохом состоянии, некоторые из кусков мы тайком заменили и что только немецкий киномеханик, которого я привез с собой, сможет разобраться с этим фильмом.

В поисках чего-нибудь такого, что могло бы смягчить его поведение, я лихорадочно извлек из своего портфеля книгу карикатур на Гитлера, которые я собрал воедино, и даже экземпляр своей собственной книги «От Мальборо до Мирабо». В конце концов он поддался и назначил для меня время для показа этого фильма частным образом на «Вилла Торлония». К счастью, фильм ему понравился, он сделал мне комплимент в отношении музыки, и я набрался смелости спросить его, не мог бы он чуть позже дать мне интервью, чтобы обсудить более серьезные проблемы. Он согласился.

Этот второй визит состоялся 17 февраля 1934 года. Муссолини был куда в более приветливом настроении и более общителен. Он поднялся и предложил мне кресло по другую сторону своего огромного стола, и, сев, я заметил небольшой столик с бутылочками с йогуртом и сухариками, которые он ел из-за своей язвы желудка. На одну минуту он склонился, лениво перелистывая книгу карикатур на Гитлера, и я увидел на его черепе римлянина времен империи, по цвету напоминавшем кофе с молоком, крупный карбункул, который всегда тщательно удалялся с его официальных фотографий. Он взглянул на меня:

– Вы что-то хотели мне сказать. Я собрался с духом:

– Ваше превосходительство, я хотел бы говорить с вами совершенно открыто, как мужчина с мужчиной. Отношения между нашими двумя странами плохи. Мне представляется всецело ненормальным тот факт, что такие трудности могут существовать между нашим двумя фашистскими государствами. Меня очень беспокоят эти события, и я много говорил на эту тему с итальянским послом в Берлине…

– Я знаю, знаю, – прервал меня Муссолини.

– Вы должны понимать, – продолжал я, – что я вижусь сейчас с вами без ведома Гитлера или его разрешения. Когда я говорю, что существуют тревожные тенденции в нацистской партии, это мое частное мнение. У нас слишком много ветеранов партии, которые не смогли понять, что сейчас они представляют не только партию, но они представляют и саму Германию. Они считают, что могут и за рубежом использовать те же методы казаков-разбойников, что привели их к власти дома. Мне не удалось, например, убедить господина Гитлера в опасности поведения нацистского лидера в Австрии Габихта.

Муссолини ударил кулаком по столу и злобно уставился на меня:

– Габик!.. Габик!.. Да понимают ли ваши люди, насколько опасна и безответственна такая политика?

Я понял, что очутился на зыбкой почве, и вернулся к первоначальной теме:

– Ваше превосходительство пришло к власти в течение двух лет. Господин Гитлер обременен движением, которое выросло до двух с половиной миллионов членов за четырнадцать лет его кампании. Штурмовые отряды CA нельзя распустить, иначе распухнет армия безработных, и слишком многие наши лидеры так долго были заговорщиками, что не могут приспособиться к нормальной обстановке.

Муссолини кивнул в ответ:

– Я понимаю. Это нелегко. Но господин Гитлер – великолепный организатор, и он должен укротить своих партийных фанатиков. Нельзя разрешать солдатне управлять международной политикой нации. Государство значит закон и порядок. И там, где есть лидер, там должна быть дисциплина. Всегда найдутся люди, которые полезны, чтобы сделать революцию, но, когда победа достигнута, они становятся опасными, и от них надо избавляться.

Я подумал, а не имеет ли он в виду Рема.

На своем беглом, но очаровательном по акценту немецком Муссолини был очень откровенен и говорил именно то, что я хотел услышать. Я решил затронуть самое главное.

– Ваше превосходительство, мне представляется исключительно важным, чтобы вы и господин Гитлер встретились. Вы оба – поклонники Вагнера, и это даст вам общую отправную точку. Подумайте, что было бы, если бы вы пригласили его в палаццо Вендрамин в Венеции, где умер Рихард Вагнер. Он бы извлек пользу из вашего богатого опыта и получил бы столь необходимую способность проникновения в суть проблем Европы с точки зрения того, как это видится вне Германии.

К моему восторгу, Муссолини согласился с этой идеей, и я пообещал уговорить Гитлера. Я с трудом верил своей удаче. Наконец-то Гитлер услышит от равного себе руководителя политические реалии жизни, которые он, похоже, не был готов усвоить. Кроме того, он бы узнал об этом на своем собственном языке, они могли бы встретиться наедине. Даже не понадобится переводчик.

Когда мне пришло время уходить, я попросил Муссолини подписать одну фотографию, на что он благосклонно согласился. А потом я вынул еще одну. Он поколебался мгновение.

– А это для кого? – спросил он подозрительно.

– Это поможет делу, если я смогу передать ваше приветствие господину Гитлеру, – произнес я.

Он снова склонился и написал: «A Adolfo Hitler – Benito Mussolini, Roma, Febbrario 1934». Я снова расстегнул свой портфель и достал оттуда копию краткого меморандума, который написал сам (ни один дипломат не смог бы разработать свой план более тщательно, чем это сделал я) и который содержал предполагаемые детали встречи.

– Другой экземпляр я передам господину Гитлеру, когда вернусь в Берлин, – объяснил я.

– Когда вы уезжаете? – спросил Муссолини.

– Как можно быстрее, – ответил я, с нетерпением намереваясь приступить к другой половине проблемы.

– Хорошо, доктор, – пожал мне руку Муссолини, – передайте фюреру мои наилучшие пожелания.

Я все еще находился в состоянии эйфории, когда вернулся в Мюнхен, но тут меня опустили на землю, да еще ударив, когда я пытался поймать такси, чтобы уехать домой с вокзала. Совершенно случайно я наткнулся на двух своих старых друзей, которые тут же схватили меня под руки и стали рассказывать: «Слава богу, ты вернулся, Пущи. Партия намеревается отобрать немецко-американскую школу в Нимфенбурге. Из нее хотят устроить колледж для руководства гитлеровской молодежной организации или что-то вроде этого. Бедный доктор Пфайфер не знает, что делать. Ты должен что-нибудь предпринять, чтобы помочь ему!» О господи, подумал я, тут дела еще хуже, чем было до сих пор. Я обещал посодействовать чем могу, избавился от друзей и отыскал себе такси. По сути, этот захват был из разряда тех вещей, которые я могу остановить. Я вцепился в Нейрата и объяснил ему, какой прискорбный эффект это может оказать на германо-американские отношения, и приказ был отменен. Директор был бесконечно благодарен мне. Фактически, из всех, кому я помогал в те трудные времена, по-моему, он был единственным, кто не только не забыл, но и ответил добром, когда я сам оказался в беде. По возвращении в Германию в 1947 году я обнаружил, что, несмотря на мой разрыв с Гитлером и годы изгнания, предпринимались попытки захватить дом в Уффинге в рамках законов о денацификации. Я был полностью обязан доктору Пфайферу за то, что удалось убедить власти принять справедливое решение.

Как только вернулся домой, я узнал, что Гитлер находится в Берлине. На следующее же утро я отправился в столицу. По приезде в рейхсканцелярию первым, кого я увидел, был, конечно, Шауб, вульгарный и чрезмерно любопытный. Находясь на дежурстве, его задачей было мешать всему. В своей грубой баварской манере он спросил меня, чего ради я тут оказался, зачем мне нужен Гитлер, и стал утверждать, что мне никак нельзя увидеться с Гитлером наедине. К счастью, в этот момент распахнулась дверь, и вошел сам Гитлер. Он, похоже, был в хорошем настроении.

– Доброе утро, Ганфштенгль, где вы были все это время? – спросил он.

– У меня для вас хорошие новости, господин Гитлер. Я только что приехал из Рима.

Его внутренние задвижки-ставни ощутимо сузились.

– У меня есть нечто очень важное для вас. Было видно, что шоферня готовилась к прыжку.

– Ладно, и так что же это? – спросил Гитлер. – Вы определенно можете сказать мне это здесь.

– Господин Гитлер, я действительно на этот раз должен просить вас о разговоре наедине.

– Очень хорошо, уж если это так важно, – послушно ответил он и направился по коридору вместе со мной в музыкальный салон.

– Ну, и в чем же дело?

– Господин Гитлер, у меня только что был разговор с Муссолини…

Он грыз ноготь и смотрел в окно, но тут повернулся ко мне:

– Что вы, черт побери, имеете в виду, Ганфштенгль? Вы же знаете, каковы наши взгляды в отношении этих людей…

– Господин Гитлер, уверяю вас, я видел его три раза, причем дважды наедине. Он попросил меня передать вам его наилучшие пожелания и сказать, что он был бы рад пригласить вас в Италию на встречу.

До меня доносилось шарканье шагов в коридоре за дверью. Шоферня не собиралась упустить это событие. Дверь была слегка приотворена, потому что Гитлер не дал мне плотно закрыть ее, когда мы входили в комнату.

– Что за ерунда, Ганфштенгль? О чем вы говорите? Однако что вы делали в Риме?

Я сказал, что поехал туда поначалу для того, чтобы устроить показ фильма «Ганс Вестмар» в Италии, и это, естественно, предоставило Гитлеру отличную возможность отойти от главного пункта нашего разговора и снова раскритиковать вдребезги фильм.

В отчаянии я вынул из своего портфеля копию меморандума, содержавшего намечаемые детали визита, который я передал Муссолини. Гитлер с подозрением посмотрел на него.

– Это и есть приглашение от итальянского правительства? – спросил Гитлер.

– Ничего подобного! Настало время показать мою козырную карту. Перед этим я съездил к Прантлю, бывшему поставщику канцелярских товаров для короля Баварии, и купил симпатичную серебряную рамку для фотографии Муссолини, но перед этим аккуратно удалил с тыльной стороны рамки ценник (она стоила 72 марки) и имя производителя. Помимо этого, господин Гитлер, дуче подарил вам эту фотографию, – сказал я. – Только взгляните на надпись.

Как я и подозревал, Гитлер осмотрел рамку с обеих сторон, но это было такое доказательство, от которого нельзя отвертеться.

– Только подумайте, какие возможности это открывает, господин Гитлер! – произнес я, разминаясь перед своей работой. – Это изменило бы наши позиции во всем мире. Могу я проинформировать Муссолини, что вы в принципе принимаете это приглашение. Вам надо воспользоваться этой возможностью и ковать железо, пока оно горячо.

Но Гитлер не собирался делиться со мной хотя бы частицей этого триумфа.

– Это не из тех вопросов, что решаются за ночь, Ганфштенгль! – сварливо произнес он. – Вы все видите глазами журналиста. А я, вероятно, не смогу так легко выбраться из Берлина. Нам надо очень серьезно изучить этот вопрос.

– Но это приглашение – выход из нашей нынешней ситуации, – лихорадочно продолжал я. – Я убежден, что если б вы только переговорили с Муссолини с глазу на глаз…

В дверь постучал и вошел адъютант:

– Мой фюрер, господа уже здесь.

– Вот видите, Ганфштенгль, как ограничено мое время, – произнес Гитлер, весьма довольный этим вмешательством.

За дверью стояли генералы Рейхенау и Фриш.

– Смотрите, что мне только что прислал Муссолини! – торжествующе приветствовал их Гитлер, размахивая фотографией в рамке.

– Однако это чудесно, мой фюрер! Колоссально! – хором подхватили они и довольные пошли по коридору вместе с ним.

Я остался один. Я вложил ему в руку превосходную козырную карту и не получил ни слова благодарности. Когда бы я ни пробовал выяснить, каковы результаты моей акции, он прерывал меня либо заявлял, что они все еще изучают этот вопрос, что еще не пришло время, одним словом, все, что угодно, лишь бы держать меня в стороне от моего детища. Сколько же мне это терпеть, думал я. Ничто его не способно образумить.

Барометр европейской политики показывал «бурю». Конференция по разоружению стала проявлять признаки крушения. Доктор Зауэрбрух осмотрел старого президента и высказал мнение, что тому осталось жить всего месяцы. Несколько недель спустя я опять оказался в Риме и сидел радом с тогдашним министром пропаганды графом Чиано на премьере итальянской версии нашего фильма, который шел под названием «Один из многих». Муссолини там не было. Он не получил ответа, и отношения между Германией и Италией продолжали ухудшаться.







 


Главная | В избранное | Наш E-MAIL | Добавить материал | Нашёл ошибку | Другие сайты | Наверх