Загрузка...


Славянские руны: мифы или реальность?

Да, действительно, руническое письмо мы привыкли связывать с германцами (в частности, со скандинавами), а отнюдь не со славянами. Таинственностью и глубокой древностью веет когда произносишь слова: «Германский рунический футарк». Сразу вспоминаются произведения Толкиена, в которых живут и действуют эльфы, тролли, гномы и другие персонажи, позаимствованные из германской мифологии. Герои этих произведений в тех или иных ситуациях часто имеют дело с рунами.

Однако заметим, что таинственное слово «футарк» подобно нашему, столь привычному, слову «азбука». Это название германского рунического алфавита представляет собой первые его буквы, расположенные в соответствующем порядке.

Что же касается слова «руны», то звучит оно не очень-то по-германски. В голову приходит похожее слово «руно». То самое руно, за которым плавали аргонавты. Но аргонавты были греками, плавали за руном они в Колхиду, то есть Закавказье. Германцы тут вроде бы ни при чём. А слова-то явно родственные, а не просто похожие. Как же объяснить, что слово «руны» вроде бы германское, а слово «руно» не имеет к германцам никакого отношения?

Всё дело в том, что и слово «руны», скорее всего, по происхождению не германское. И оно, действительно, родственно слову «руно». Последнее же — славянское. Во всех славянских языках оно означает: «покрытая волосами кожа». И именно кожу использовали в старину для целей письма. Она называлась пергаментом. Вполне может быть, что письменные знаки, наносимые на специально обработанную кожу, напоминали славянам волосы, ранее эту кожу покрывавшие. Тогда слово «руны» подобно слову «буквы». Оно указывает на материал, на котором производилось письмо (напомним, что существует предположение, что слово «буква» происходит от названия дерева бук, на дощечках из которого могли писать славяне).

Интересно также, что славяне называли руном и поле, покрытое стеблями, будто волосом, и отару овец, и стаи рыб или птиц. Не сравнивали ли наши предки знаки письменности с этими стеблями и стаями? Очень может быть. Руны покрывают писчий материал, как — волосы кожу, стебли — поле, стая птиц — небо.

Языковедами восстановлена древняя форма слова «руно» — «rumno». На санскрите, родственном славянским языкам, слово «roman» до сих пор означает «волос на теле». Поэтому учёные не без основания видят родство слов «руно» и «руна». Значение последнего — «волос» (II, 9; 209).

Говоря о славянских рунах, необходимо сразу определиться с понятиями. Как верно заметил В. А. Чудинов, в XIX веке под этим термином понимали письмо, позаимствованное славянами у германцев (II, 58; 326). Мы сохраним такое понимание термина «славянские руны», но сделаем существенную оговорку: руны славян действительно схожи с германскими, но это не означает, что славяне их у германцев заимствовали. Мог быть один источник возникновения этого письма, а могло быть и обратное заимствование. Другими словами, первый смысл словосочетания «руны у славян» — это славянская письменность, схожая с письменностью германцев. Но это узкий смысл. В более широком значении под этим термином мы будем понимать славянское письмо вообще, каким бы оно ни было. Выше уже было сказано, что именно такое название могли носить письменные системы славян, и было показано, откуда могло возникнуть это название. Тогда славянские руны подобные германским, — это всего лишь один из путей развития письменности наших предков. Были и другие пути. Возможно, именно о разности истоков возникновения письма или разных путях его развития говорит славянская мифология.

Религиозным представлениям славян, их мифологии будут посвящены отдельные главы. Тем не менее здесь надо кое-что пояснить. О религиозных представлениях славян известно в принципе немного (если сравнивать, скажем, с древними греками или римлянами). Просто источников дошло до нас мало. Так что редкие исторические свидетельства, догадки, построенные на основании каких-то археологических находок, приходится дополнять этнографическим материалом. В совокупности «получается негусто». Тем более удивительно пренебрежение учёных тем же этнографическим материалом. Ещё в конце XIX века в Белграде и Санкт-Петербурге был издан двухтомник крупнейшего южнославянского фольклориста Стефана Ильича Верковича «Веда славян». В этой книге собраны песни и сказания небольшого, но крайне интересного славянского народа — болгар-помаков, живших в Родопских горах и сохранивших древнюю веру, обряды и даже жречество. Работа Верковича не менее значима, чем открытие учёными примерно в это же время на Русском Севере пласта былинных сказаний. Благодаря этой работе мы можем оценить всё богатство древних религиозных представлений славян. Однако даже в XIX веке труд Верковича был оставлен без внимания (правда, вышел он не очень большим тиражом). В наше же время о нём мало кто слышал. Но самое интересное в том, что те, кто пытается ввести данные этой бесценной книги в научный оборот, либо игнорируются научным миром, либо подвергаются его нападкам (что, мол, за чушь — славянские Веды?).

Можно также назвать небезызвестную «Книгу Велеса», в которой много новых данных по религии и мифологии наших предков. Но поскольку подлинность этой книги оспаривается, то сейчас мы не будем на неё ссылаться (к вопросу её подлинности вернёмся несколько позже). Именно из «Веды славян» почерпнут ряд мифологических сюжетов, касающихся возникновения у славян письменности. Согласно славянским мифологическим представлениям, руны людям дал Велес, бог мудрости. Интересно, что в ведической традиции (не только славянской, но и иранской, и индийской) Велес имеет и другое священное имя — Рамна (или Рама) (II, 9; 209). И как тут не вспомнить санскритическое «roman» («волос на теле») и древнюю праславянскую форму слова «руно» — «rumno», и ту же «руну», о которой мы уже говорили, что она в древности, возможно, сравнивалась с волосом на коже, служащей писчим материалом. Кстати, исследователи считают, что более древняя форма имени «Велес» — «Волос». Это второе имя употреблялось наряду с первым, но было старше. Имя же «Волос» недаром полностью совпадает со словом «волос», ибо оно и есть это слово (II, 44; 128–133). Волос на теле чудовища-медведя, послужившего прототипом для божества Волоса-Велеса (II, 44; 127–133). Круг замыкается. Построения лингвистов подтверждаются мифообразами. В свою очередь, подлинность мифологических образов и сюжетов, ставших известными нам благодаря этнографическим изысканиям, подтверждается выводами языковедов. То есть, говоря точнее, подлинность самих этих этнографических изысканий. Подтверждается то, что книги С. И. Верковича зафиксировали действительно сказания болгар-помаков, а не нечто, придуманное самим Верковичем. На наш взгляд, не остаётся ни капли сомнения в том, что слово «руна» не германского происхождения, что родилось оно в среде предков славян. Также не вызывает сомнения и значение этого слова.

Однако вернёмся к разности путей развития славянской письменности, которая, возможно, зафиксирована даже мифологически.

Итак, руны людям дал бог Волос-Велес. Воплощением Велеса на земле был Одинец, у которого, кстати, был сын Двоян и внук Троян. Тот самый Троян, «векб» которого воспеваются в «Слове о полку Игореве» (странно, но почему-то считается, что это произведение древнерусской словесности говорит о временах римского императора Марка Ульпия Траяна). Теперь сопоставим славянский миф о возникновении рунического письма с мифом скандинавов на эту же тему.

Согласно скандинавской эпической песне «Рунотал» («Песне о рунах»), сотворение рун произошло в результате мистического прозрения, когда Один пронзил себя копьём на Мировом древе, ясене Игдрассиль.

Ведомо мне, что висел я на ветреном древе,
Девять целых ночей, пронзённый копьём,
Отданный Одину, себе самому;
На древе, о котором никто не знает,
Откуда корни его восходят.
Они не давали мне ни еды, ни рога питья;
Я вглядывался вниз, я ловил руны,
И сколь учил их, столь плакал…
(Перевод К. Пушкарёва (II, 9; 210))

После обретения Один передал руны богам-асам. Затем Даин передал руны альвам (эльфам), Двалин — двергам, а Алсвид — великанам-йотунам.

Тут обращает на себя внимание совпадение мотивов славянского и скандинавского преданий: руны даёт бог, но этот бог имеет земное воплощение. У скандинавов этим воплощением является земной Один (он во время прозрения был отдан себе самому, то есть Одину небесному), а у славян — Одинец. Практически одинаковые имена. Если мы вспомним, что Один восседает в Вальхалле («халла» — это зал, а «Валь», как можно думать, — это скандинавская передача имени Волос-Велес, т. е. имеем дело с залом Волоса-Велеса), учтём, что в славянских преданиях также есть предки славян боги-ясуни, проживающие в Ас-граде (у скандинавов боги-асы живут в Асгарде), то на основании такого анализа мифов возможно сделать вывод, что скандинавская (шире — германская) и славянская руника имеют общий исток. О заимствованиях говорить не приходится. А. И. Асов употребляет термин «северный исток славянских рун» (II, 9; 212).

Но раз есть северный, то должен быть и южный. В преданиях славян, как полагает А. И. Асов, идёт речь и о нём. Существует вариант мифа о возникновении рун, по которому бог Святовит поднялся к трону Всевышнего и там получил золотые руны (II, 9; 211). Но кто такой Святовит? Согласно классическим представлениям о славянской мифологии, Святовит (или Свентовит) — это бог западных славян. У последних он был высшим богом, богом богов. В то же время Святовит был связан с войной и победами, его атрибутами были меч, знамя, копья, боевые значки (II, 48; 420). Подобные атрибуты позволяют либо отождествлять Святовита с Перуном, либо думать об их глубинной связи. Тем более что у балтов к богу Перкунасу (балтийский вариант славянского Перуна) относится эпитет «святой» (II, 48; 421). Интересно, что все эти представления о данном божестве почерпнуты у двух средневековых хронистов: Гельмольда и Саксона Грамматика, для которых славяне были чужим народом, верований которого они как следует не знали. Используемые А. И. Асовым новые источники (о них мы упоминали выше) позволяют ему утверждать, что образ Святовита был известен и южным славянам (II, 8; 211). Святовита отождествляют с великаном Святогором и Алтын-богатырём. Владения последнего, Алтынское царство, располагались где-то на юге (II, 9; 211). Вот вам и южный исток славянских рун.

Но мифы мифами, а возникает вопрос: что же это за южные славянские руны, где они?

Существует письменность, памятники которой хорошо известны в научном мире, в чём-то схожая с классическими германскими рунами, — письменность пеласгов. Она недаром получила название «пеласго-фракийской руники» (II, 9; 212). Однако при чём тут славяне? Дело в том, что ряд учёных считали ранее, а некоторые считают и теперь, что пеласги — это если не сами славяне, то их непосредственные предки (Е. И. Классен, А. Д. Чертков, Ю. Д. Петухов, Г. С. Гриневич, А. И. Немировский). К числу этих учёных можно причислить и языковеда Б. В. Горгунга, поскольку, по его мнению, трипольцы входили в число языковых предков славян (II, 24; 54). Археологически же прослеживается родственность пеласгов и трипольцев. Кроме того, исход трипольцев из Среднего Поднепровья по времени точно согласуется с появлением на Балканах, на островах Эгейского моря, в том числе на Крите, пеласгов (II, 24; 54–55). То есть, другими словами, пеласги — также языковые предки славян (они — те же трипольцы).

А. И. Асов сомневается, что пеласги были славянами, но полагает, что пеласгийская культура и письменность древним славянам могли быть знакомы (через фракийцев) (II, 9; 214–215).

Как бы то ни было, но рассмотреть вопрос о пеласгийской рунике мы должны.

И северные, и южные славянские руны имели своих исследователей.

Остановимся сначала на истории исследования северной руники.

Событие, о котором мы сейчас поведём речь, открыло тему славянских рун как таковую. Но обстоятельства этого события, как это ни странно, позже способствовали её закрытию.

Итак, где-то между 1687 и 1692 годами пастор деревни Прильвиц Нойстрелицкого округа герцогства Мекленбург (деревня находилась на месте разрушенного в XI веке славянского города Ретра) Самуил Фридрих Шпонхольц при работах в саду нашёл большой бронзовый котёл с множеством предметов языческого ритуала: блюдами, ножами и копьями для жертвоприношений, а также фигурками богов. По законам того времени всё найденное в земле Мекленбурга принадлежало великому герцогу Мекленбургскому, и находки надлежало сдать в герцогский замок.

Вместо этого Шпонхольц спрятал их у себя, а после его смерти в 1697 году его вдова продала древности златокузнецу Пельке из Нойбрандербурга, который приобрёл их в надежде на то, что в бронзе предметов содержатся помимо меди ещё серебро и золото. Остатки этих металлов действительно присутствовали там в очень небольшом количестве, но их извлечение из расплава оказалось нерентабельным. Расплавив пару фигурок и не получив из них благородных металлов, Пельке забросил находки. После его смерти клад отошёл его зятю, внуку по брату пастора Шпонхольца, носившему фамилию деда. А после смерти внука, жившего в том же Нойбрандербурге, коллекция из 66 предметов отошла его жене и сыну, тоже златокузнецу, Шпонхольцу-младшему. От него о древних сокровищах узнал местный врач Гемпель, который приобрёл у вдовы 46 предметов. Остальные 20 предметов приобрёл суперинтендант из Нойстрелица Маш.

Доктор Гемпель в 1768 году первым опубликовал в Альтоне и Ростоке заметки о находках, рассказав, в какое время они были обнаружены, и описав их. В том числе поведал и о рунических надписях на них, приведя эти надписи в латинской транскрипции (II, 58; 165).

Поскольку коллекция появилась на глаза общественности спустя почти сто лет после находки, возникли сомнения в её подлинности. Однако в том же 1768 году пастор Зензе выступил в защиту находок, разъяснив, что древности являются языческими святынями. Его поддержали также Тадель и приходской священник Генцмер. Для разрешения спора А. Г. Маш купил у Гемпеля все его находки и тем самым объединил в своих руках всю коллекцию. Призвав придворного художника Д. Вогена, он предложил ему скопировать фигурки, сделать из рисунков гравюры и проиллюстрировать ими свою монографию, которая вышла в Берлине в 1771 году под пышным заголовком «Богослужебные древности ободритов из храма Ретры на Толенцском озере. Точнейшим образом скопированные с оригинала в виде гравюр Даниелем Вогеном, придворным живописцем Стрелица герцогства Мекленбургского, вместе с разъяснениями господина Андреаса Готтлиба Маша, придворного священника, консистория, советника и суперинтенданта Мекленбургского Стрелица». Заметим, что благодаря Машу и приглашённому им Вогену мы вообще можем знать, что представляла собой эта коллекция, так как она не сохранилась. В 1945 году коллекция погибла в разрушенном советской артиллерией дворце герцога Мекленбургского. Каким-то чудом сохранилась одна статуя. Она, говорят, выставлена в краеведческом музее в городе Шверин (II, 9; 362–363).

Маш явился, по существу, первым исследователем ретринских рун. В своей монографии он описывает Ретру, опираясь на сообщения Титмара Мерзебургского, Адама Бременского и Гельмольда, излагает историю заселения Мекленбурга, уделяет значительное внимание самой коллекции, в частности, пытается читать рунические надписи на фигурах богов. При этом Маш отнюдь не считал эти надписи славянскими. По его мнению, племя редариев, населявших Ретру, было германским, имеющим некоторую славянскую примесь. Поэтому и его прочтения опирались на немецкий язык. Он лишь привлекал некоторые славянские слова, ибо, как было сказано, не отрицал у редариев некоторой славянской примеси. Как писал сам Маш: «Первые народы (населявшие Мекленбург. — И.Д.) бесспорно, говорили на подлинном древнем немецком языке» (II, 58; 171). Другими словами, Маш вовсе не исследовал руны славян, а полагал, что исследует один из вариантов германской руники.

Первым, кто заговорил о славянском письме рунами, был польский князь Ян Потоцкий. Ознакомившись с монографией Маша, он специально приехал в Мекленбург для того, чтобы посмотреть, а в случае удачи и приобрести коллекцию из металлических божков и предметов языческого ритуала. Ему действительно удалось приобрести у младшего брата того Шпонхольца, что продал ретринские древности Гемпелю и Машу, более сотни предметов и тем самым существенно расширить представления о рунических надписях редариев (варианты названия племени — «реты», «ратари»). По результатам исследования он издал на французском языке в 1795 году в Гамбурге монографию «Путешествие в несколько частей Нижней Саксонии в поисках славянских или венедских древностей». Таким образом, здесь уже в заглавии заключена мысль о том, что древности имеют не германский, а славянский характер происхождения. Потоцкий, подобно Машу, читал надписи на прильвицких фигурках. Его чтение носило явно выраженную славянскую направленность, хотя и оставляло желать лучшего.

Работа Потоцкого получила очень большой резонанс в славянских странах. Она заставила учёных пересмотреть свои взгляды на историю культуры славян и сделать некоторые выводы, которые, на наш взгляд, небезынтересны с научной точки зрения даже в наши дни. Так, польский историк Лаврентий Суровецкий в своём докладе «Нечто о рунических письменах» в 1822 году отмечал следующее: «…Все главные европейские народы употребляли гласные письмена и имели собственные почерки; однако ж в отношении к народам славянским, по причине недостатка достоверных памятников, сие чрез долгое время подвержено было сомнению и придало некоторым писателям смелость оспаривать у славян оное преимущество. Может быть, многие, основываясь на сём предположении некоторых учёных, поверили бы, что народ, многие века обладавший обширными странами, превышавший числом все прочие после падения Римской империи, рассеянный по большей части Европы и имевший тесные сношения с самыми просвещёнными в то время странами, что сей народ не употреблял письмён; если бы случайно вырытые из земли истуканы и многие орудия с надписями не открыли бы ошибочного в сём отношении мнения учёных…» (II, 58; 183). Последние процитированные строки Суровецкого — это о прильвицких находках. Далее: «Находящиеся на сих древностях рунические надписи тем основательнее названы славянскими, что оные выставлены на статуях божеств, несомненно, принадлежащих славянам, и что в них точно замечается славянское наречие. В них, равно как и в прочих северных рунах, сохранилась первоначальная простота, а потому и большое сходство с теми, которые ещё не подвергались переменам. Многие писатели, увлечённые сим обстоятельством, составили неосновательные догадки об их начале. Одни из них полагали, что славяне заимствовали руны у своих соседей, норманнов; другие, напротив того, утверждали, что норманны заимствовали оные у славян или какого-нибудь другого народа; первые в подтверждение своих предположений ссылались на известное множество памятников, исписанных сими рунами и находящихся в древних жилищах норманнов; другие же замечали, что сии письмена, без сомнения, заимствованы были норманнами у славян или у кого-либо другого, во-первых, потому, что они не соответствовали ни потребностям сих последних, ни произношению их языка; во-вторых, что славянская азбука содержит в себе буквы, которые вовсе не находятся в норманнской; что, наконец, письмена сих двух языков чувствительно между собою различаются» (II, 58; 172–174). Как видим, Суровецкий уже не сомневается в принадлежности рун славянам. Пересказывая же возникшие в науке мнения о происхождении славянских рун, излагает интересную идею, а точнее, даже две идеи: 1) не только славяне могли заимствовать у скандинавов руны, но мог иметь место обратный процесс (т. е. скандинавы заимствовали у славян); 2) славянские и скандинавские руны могли возникнуть самостоятельно, независимо друг от друга. Эти точки зрения вполне согласуются с тем, что мы говорили чуть выше. И, на наш взгляд, несколько излишне ироническое замечание В. А. Чудинова по поводу только что процитированных слов Суровецкого: «И это при том, что рунические памятники в Скандинавии к этому моменту (т. е. в 20х годах XIX века. — И.Д.) исчислялись сотнями, тогда как находки у славян можно было буквально перечесть по пальцам» (II, 58; 174). Подобное вполне может быть объяснимо. Скандинавия, в отличие от тех славянских областей, где могла быть распространена руника, не подвергалась завоеванию. Христианизация не была там связана с истреблением культуры покорённых язычников (да и самих язычников тоже). Достаточно вспомнить, что славянский город Ретра и его храм, в котором и находились прильвицкие идолы, были уничтожены германцами. Жрецы, видимо, и зарыли фигуры богов и предметы храмовой утвари, спасая их от гибели. Что ни говори, но шансов уцелеть у памятников славянской рунической письменности было куда меньше, чем у памятников руники скандинавской.

Однако оставим полемику с нашим современником, вернёмся в век девятнадцатый и продолжим рассмотрение тех изменений во взглядах учёных на историю славянского письма, которые повлекла за собой работа Потоцкого. Н. М. Карамзин в своей «Истории государства Российского», появившейся в 1818 году, писал: «Как бы то ни было, но Венеды, или Славяне языческие, обитавшие в странах Балтийских, знали употребление букв. Дитмар (т. е. Титмар Мерзебургский. — И.Д.) говорит о надписях идолов Славянских: Ретрские кумиры, найденные близ Толлензского озера, доказали справедливость его известия; надписи состоят в Рунах, заимствованных Венедами от Готфских народов. Сии Руны, числом 16, подобно древним Финикийским, весьма недостаточны для языка Славянского, не выражают самых обыкновенных звуков его и были известны едва ли не одним жрецам, которые посредством их означали имена обожаемых идолов. Славяне же Богемские, Иллирические и Российские не имели никакой азбуки до 863 года» (II, 58; 182). Как видим, Н. М. Карамзин, в отличие от Суровецкого, более сдержан в своих оценках. Он полагает, что руны были заимствованы у германцев, пользовались руникой только балтийские славяне, да и то только в сакральных целях. Тем не менее сам факт использования рун славянами у российского историка сомнения не вызывает.

Продолжались и попытки прочтения ретринских надписей по-славянски. В частности, свои варианты прочтения рун на некоторых фигурках предложил известный польский эпиграфист Тадеуш Воланский. Причём интересный факт: Воланский был специалистом по этрусским надписям. Подобно своему соотечественнику Яджею Кухарскому, он находил определённые черты сходства в славянской рунике и этрусской письменности (II, 58; 179). Выше мы отмечали, что северная славянская руника в определённой степени схожа с пеласгийскими письменными знаками. Но специалисты полагают, что этрусская письменность родственна пеласгийской, а то и происходит от неё (II, 9; 212–214). Так что называть мнения Воланского и Кухарского ошибочными мы не будем.

В тот период были сделаны и другие находки, содержащие рунические знаки, схожие с ретринскими. Принадлежность этих находок и этих рун славянам тогда сомнений уже не вызывала. В том же Мекленбурге, в окрестностях Нойстрелица, были найдены 14 мелких камешков. Рядом с рисунками на камешки были нанесены надписи. Их пробовал прочесть по-славянски немецкий эпиграфист Фридрих Гагенов. Результаты его работы современные учёные оценивают как неудовлетворительные (II, 58; 179).

В 1835 году в Польше в селе Микожине (или, как его позже стали называть в России, Микоржине) Остшешовского (позже — Островского) уезда была сделана интересная находка. Осенью этого года была найдена могильная плита с изображением человека, а год спустя — другая плита с изображением лошади; оба памятника были покрыты рунами. Первую заметку о них опубликовал Пётр Дрошевский, брат владельца Микоржина. В ней он сообщил, что под первой могильной плитой была обнаружена урна из глины грубой лепки с прахом сожжённого тела и остатками серебряных и медных ножных браслетов и что лет 10 назад крестьяне уже находили в этом районе подобную плиту с рисунками.

Польские эпиграфисты Пшиборовский, Цыбульский, Лецеевский предприняли попытки прочтения надписей на микоржинских камнях. Результаты, к которым они пришли, оказались весьма различны. Учёные сходились только в одном: это надгробные надписи над могилой воинов (II, 58; 180–182).

Были и другие находки, содержащие славянские рунические надписи. Ещё в 1812 году в Штирии при корчевании деревьев было найдено 20 шлемов. Все они были надписаны. Уже упоминавшийся Яджей Кухарский считал, что надписи на двух из них сделаны славянской руникой (II, 58; 179). В районе Кракова был найден медальон с рунами, которые читались вполне по-славянски (II, 58; 187). Наконец, есть известие, что какая-то находка, содержащая славянские руны, была сделана в Чехии (II, 58; 187). Сведениями, что конкретно это была за находка, мы не располагаем.

Казалось бы, у исследований рунической письменности славян блестящие перспективы. Но произошли события, которые поставили жирный крест на этих перспективах. Всё случившееся современный российский учёный В. А. Чудинов образно называл «падением славянских рун» (II, 58; 164).

Уже отмечалось, что критика прильвицких находок началась с момента появления первых сообщений о них. Автор первой монографии о ретринских божках Маш и ряд его сторонников аргументированно ответили на критику. Тогда, в конце XVIII века, полемика быстро затихла.

В 1804 году герцог Мекленбурга Карл, ознакомившись с книгой Потоцкого, решил приобрести обе коллекции: и Маша, и Потоцкого. Сделав это, он выставил их на всеобщее обозрение. Первым осмотрел набор древностей Рюс и заявил о своих сомнениях в его подлинности. Сомнения возникли и у известного слависта Йозефа Добровского, хотя он воздержался от категорических заявлений. Однако Яков Гримм оказался значительно суровее. Вынесенный им приговор гласил: «В прошлом столетии мекленбургский златокузнец изготовил несколько божков» (II, 58; 184). И такие слова прозвучали несмотря на то, что брат Гримма Вильгельм обнаружил наличие в прильвицких надписях двух рун, не имевших соответствия в германских футарках, что было равносильно публичному признанию новой разновидности рунического письма. Наконец, Конрад Левецов совершенно определённо заявил, что многие фигурки, выставленные в Нойстрелице, изготовлены в семнадцатом, а часть из них — в шестнадцатом веке. Всё это вынудило герцога создать следственную комиссию, работавшую два года (1827–1829). В результате допросов свидетелей, в том числе Нойманна, помощника Гидеона Шпонхольца (а именно этот Гидеон Шпонхольц продал 118 фигурок Яну Потоцкому), выяснилось, что некий гончар Поль делал формы, Шпонхольц отливал в них фигурки, а Нойманн вырезал надписи, руководствуясь книгой Маша. В то же время коллекция Маша была признана подлинной. Однако от признания её подлинности легче не стало: работа основателя славянской рунологии Потоцкого, своего рода основа основ, полностью обесценивалась, так как была целиком построена на исследовании сфабрикованных древностей. Кроме того, противники существования рунической письменности у славян на этом не успокоились. Тот же Левецов предложил Берлинской академии наук в 1835 году статью «О подлинности так называемых ободритских рунических памятников из Нойстрелица», где заявил, что литейщик фигурок из коллекции Маша был либо очень неуклюжим, либо просто дилетантом, что свидетельствует против древности находок (II, 58; 184). О плохой пластике фигурок писал также Лиш.

В конце концов против рунической письменности славян стали выступать даже слависты. Весьма эмоционально послал фигурки и их создателей к Эребу П. Й. Шафарик (II, 58; 185). Академик И. И. Срезневский в 1848 году высказался так: «Долго верили, а иные верят и теперь, в неподложность этих древностей; но, присматриваясь к ним, нельзя отказаться от всякой возможности доказывать их подлинность (то есть., говоря современным языком, доказывать их подложность. — И.Д.) …Некоторые из вещей могли быть действительно найдены; но, конечно, ни одной не найдено с рунами…» (II, 58; 185).

Итак, факт подложности фигурок коллекции Потоцкого породил «волну» скептицизма, которая «накрыла» вначале коллекцию Маша (вопреки мнению следственной комиссии, признавшей эту коллекцию подлинной!), затем коллекцию камней Гагенова, штирийские шлемы, краковский медальон и прочие находки, включая и Микоржинские камни.

Отчаянные попытки доказать аутентичность славянских рунических памятников предпринимали Лелевель, Войцех Цыбульский, Ян Коллар. Последний даже проводил экспертизу коллекции Маша, на которую подвигли руководство Мекленбурга научные баталии. Свои выводы Коллар изложил в публичной лекции, прочитанной им в Вене. В ней он признал подлинными не только фигурки Маша, но даже фигурки Потоцкого, а гравёра Нойманна назвал клятвопреступником, смалодушничавшим под угрозой пыток (II, 58; 186). Подробно аргументы Коллара были представлены в его двухтомной монографии «Боги Ретры или мифологические древности славян, особенно в Западной и Северной Европе», подготовленной к печати, но так и не изданной из-за смерти автора. Лекция же Коллара вызвала такой отклик Яна Лецеевского (кстати, бывшего ранее сторонником подлинности славянской руники): «Только ослепление и научная поверхностность могли навеять ему такие соображения» (II, 58; 186). Даже Игнац Гануш, поборник ободритской рунической письменности, кстати, прочитавший труд Коллара в рукописи, считал, что последний не продвинулся в чтении и толковании рун и что «у Потоцкого с уверенностью, у Маша с вероятностью многое сфабриковано» (II, 58; 186).

Столпы славистики один за другим отворачивались от славянских рунических памятников. Поэтому нет ничего удивительного, что в 1872 году вышла разгромная статья профессора А. Малецкого, в которой основная критика была нацелена на Микоржинские камни. «Смертный час прильвицким идеалам» — так охарактеризовал эту статью Лецеевский (II, 58; 186). В ней, в частности, утверждалось, что образцом для фальсификаторов ретринских рун послужила книга Клювера 1757 года, то есть руны были вырезаны только в XVIII веке (II, 58; 186).

Наконец, точкой в этой истории можно считать статью Ягича в «Энциклопедии славянской филологии», вышедшей в 1911 году, в которой он подытожил: «Это обозрение, богатое, к сожалению, лишь отрицательными результатами, доказывает, что при нынешнем состоянии науки все мифологические бредни о Стрелецких фигурках должны быть безусловно отвергнуты как неумелый подлог XVIII столетия; что вслед за ними и Микоржинские камни проваливаются как подделка XIX столетия; точно так же и Краковский медальон. Слабые следы славянских имён на подлинных надписях не обнаруживают ни малейшего отступления от германских рун» (II, 58; 187). После таких слов о «мифологических бреднях», произнесённых авторитетнейшим славистом, говорить, пожалуй, было уже не о чем. И не говорили практически век. А если славянские руны и упоминались, то исключительно в негативном ключе. Так, чешский историк письма Ч. Лоукотка в 1950 году писал: «Славяне, позднее выступившие на европейском культурном поприще, научились писать лишь в IX веке. Так называемые славянские руны, на которые часто ссылались, оказались при подробном исследовании фальсификацией…» (II, 31; 98). Положение о сфальсифицированности рунических памятников славян превратилось в научную аксиому, доказывать которую не надо. Поразительно, насколько научные догмы могут влиять даже на крупнейших исследователей с мировыми именами, заставляя их совершать курьёзные ошибки. В своей монографии «Язычество Древней Руси», вышедшей в 1987 году, Б. А. Рыбаков говорит и о богах из храма Ретры, и о Микоржинских камнях. Разумеется, называет их подделками. Но при этом приводит фотографии не этих древностей, а каких-то идолов, не то южноамериканских, не то древнеегипетских (II, 9; 351). По этому поводу А. И. Асов замечает: «Что по сию пору вводит меня в смущение. Видимо, Б. А. Рыбакова ввели в заблуждение…» (II, 9; 351). Да, видимо, академика ввели в заблуждение. Но… Мы с огромным уважением относимся к Борису Александровичу, очень высоко ценим его вклад в отечественную науку. Однако заметим, что подобная ошибка очень ярко характеризует отношение научного мира к славянской рунике. Мол, фальсификат — и точка. И проверять, изучать тут нечего.

Только в конце XX столетия в России группа учёных подошла к этому вопросу по-иному. А. Платов, Г. С. Гриневич, В. А. Чудинов, А. И. Асов считают проблему нерешённой. Более того, они склоняются к тому, что если не все, то некоторые памятники, содержащие славянские рунические знаки, безусловно, подлинны. Эти исследователи не являются стопроцентными единомышленниками, более того, часто они весьма жёстко спорят друг с другом. Но общим является резко отрицательное отношение к процессу развенчания рунической письменности славян в XIX — начале XX века. Очень ёмко данное отрицание выражено в словах В. А. Чудинова, предваряющих его рассказ об истории изучения этой письменности: «Это будет, к сожалению, знакомство с нашей общей бедой, ибо когда сами славяне обворовывают собственную историю культуры, называя это «торжеством науки», они принижают всех славян вообще. Грекам не приходит в голову объявлять храм Парфенон или скульптуры Фидия подделкой, да и итальянцы не спешат объявить свои древнеримские скульптуры шедеврами Ренессанса, хотя критиков, доказывающих почти полную идентичность стилей этих двух эпох, было огромное количество. И только славяне, едва обретшие хоть какие-то древние надписи, тут же поспешили счесть их подделкой» (II, 58; 164).

* * *

Познакомимся поближе с ретринскими рунами и изложим ряд соображений, которые могут свидетельствовать в пользу их подлинности.

Ниже мы приводим табл. 2 сопоставления ретринских и младших датских рун, заимствованную в книге А. И. Асова «Славянские руны и “Боянов гимн”» (с. 365). В таблице двадцать одна строка с ретринскими рунами. Однако руны 5 и 12 по введённой нами нумерации имеют очень сильно отличающиеся варианты начертания («» и «» соответственно). Учитывая, что значения ряда рун небесспорны, исследователи говорят о выделении не 21, а 23 рунических знаков (II, 9; 364). Абсолютно совпадают с датскими по начертанию руны: 4 (), один из вариантов руны 5 (), один из вариантов руны 6 (), руна 9 (), руна 11 (), руна 16 (R), руна 17 (), руна 19 (). Несколько отличное, но всё же схожее начертание имеет руна 8 (у славян — И, у датчан —). При этом звуковые значения данных ретринских и младших датских рун в общем схожи. Если прибавить к этому схожесть одного из вариантов славянской руны 15 () и датской руны 20 () при разных звуковых значениях («п» и «м» соответственно) и весьма натянутую схожесть руны 2 (у славян —, у датчан —) и одного из вариантов руны 3 (у славян —, у датчан —) при примерно схожих звуковых значениях, то тогда, пожалуй, можно говорить о совпадении двенадцати ретринских рун с младшими датскими, как это делает А. И. Асов (II, 9; 364). Хотя, на наш взгляд, количество совпадений ограничивается десятью (руны 2 и 3 совпадающими с датскими, мы не считаем). Но даже если принять число совпадений равным двенадцати, то это немногим более половины. Остальные руны различны, а знаки под номерами 1 (), 7 (), 12 (), 14 (), 18 () и 21 () аналогов в младших датских рунах не имеют вообще, а это более четверти от общего количества ретринских рун (шесть из двадцати трёх).


Таблица 2.


Подобный анализ даёт право говорить о родственности датского рунического футарка и славянской ретринской руники. Но говорить о простом копировании младших датских рун неким фальсификатором, внёсшим лишь незначительные изменения для вида, чтобы запутать дело, не приходится. Уж очень велика разница: в общем, около половины ретринских рунических знаков. Поддельщик, как верно замечает А. Платов, должен был очень хорошо быть знаком с тонкостями рунического искусства (II, 9; 364). И это вряд ли мог быть просто случайный человек, это был настоящий знаток.

Но кто же это? Вспомним обстоятельства дела. Итак, сделал находки пастор Самуил Шпонхольц около 1690 года. Затем после его смерти в 1697 году коллекция была продана златокузнецу Пельке. От него она перешла к его зятю, внучатому племяннику пастора Шпонхольца, также Шпонхольцу. Последнему наследовал его сын, тоже златокузнец, Шпонхольц-младший. Он и продал часть коллекции доктору Гемпелю, который опубликовал первое сообщение о ней в 1768 году. Младший брат данного златокузнеца впоследствии подсунул 118 фигурок, бывших, по-видимому, фальшивыми, Яну Потоцкому. Поэтому о коллекции Потоцкого мы речи сейчас вести не будем.

Но кто мог сфальсифицировать коллекцию Маша? Противники подлинности этой коллекции утверждали, что поддельщик скопировал руны книги Клювера либо 1757, либо 1728 года издания (II, 58; 186–187). Правильно. Больше людям того круга, где вращалась коллекция, взять изображения рун было негде. Ведь трудно предположить, что пастор, златокузнецы и даже врач Гемпель, которого также можно объявить фальсификатором, ибо первое сообщение о прильвицких рунах исходило от него, самостоятельно занимались изучением германской руники и были в этом вопросе большими специалистами. Кроме того, заметим, что сам пастор Шпонхольц и златокузнец Пельке отпадают как авторы подделки, так как в их время даже ранней работы Клювера ещё не существовало. Круг сужается. В числе подозреваемых остаются младшие Шпонхольцы и врач Гемпель. Правда, конечно, можно предположить, что пастор или златокузнец Пельке изготовили фигурки без рун, а впоследствии руны нанесли на них для повышения продажной стоимости. В общем, жулик на жулике сидит и жуликом погоняет. Хотя ведь можно допустить, что фигурки были подлинными, а поддельны только руны на них. Как бы там ни было, «честь» быть фальсификатором рун, как уже указывалось, остаётся за одним из представителей младших Шпонхольцев или Гемпелем. Что касается первых, то все они были златокузнецами. Согласитесь, ремесленник примерно в середине XVIII века, который прекрасно разбирается в германских рунах, читает работы Клювера — это несколько странно. Ещё более странно то, что этот немецкий ремесленник неплохо знает славянскую мифологию. Уже позже, читая руны, специалисты прочли имена: «Радегаст», «Белбог», «Перун-бог», «Велс-бог», «Летеница», «Ящер-бог», «Сива», «Квасура» и др., которые действительно есть в славянской мифологии (II, 9; 374–402), (II, 58; 171). Причём о некоторых образах (Квасура, Сива) заговорили только в наши дни; классические представления о славянских мифах таковые образы не включали. Не только златокузнецы, но даже доктор Гемпель, образовательный уровень которого был, несомненно, более высок, подобными знаниями располагать не могли.

Но, предположим, в рунах Гемпель разбирался, что-то из Титмара Мерзебургского, Адама Бременского, Саксона Грамматика и Гельмольда знал о славянских богах, и именно он выступил автором подделки. Но тогда «вычислить» его было довольно легко. Остаётся загадкой, почему мекленбургская комиссия, в конце 20х годов XIX века проведшая столь обстоятельное расследование, не вышла на него. И хотя Гемпель был в то время уже наверняка мёртв, на суть дела это не влияло. Более того, достопочтенный врач сам приобрёл большую часть коллекции у Шпонхольца-младшего. Руны в момент приобретения, надо полагать, уже были, потому что меньшую часть коллекции суперинтендант Маш чуть позже покупал у Шпонхольца с руническими надписями на фигурках. Можно ещё предположить, что златокузнец Шпонхольц и доктор Гемпель были в сговоре. Сработали на пару. Обманули бедного, доверчивого Маша, который затем купил у Гемпеля его часть коллекции. Денежки от столь удачно обстряпанного дельца — пополам. Налицо «преступное сообщество, именуемое в народе шайкой». И комиссии в таком случае докопаться до истины было значительно труднее.

Противникам подлинности ретринских рун можно выдвинуть и такой аргумент: «Если менее чем тремя десятками лет позже младший брат златокузнеца Шпонхольца смог со своими помощниками изготовить фигурки с руническими надписями, которые князь Потоцкий принял за подлинные, то почему этого не мог сделать ранее старший из братьев». Ответим на данный довод сразу: в 90х годах XVIII века, когда покупал свою коллекцию Потоцкий, у фальсификаторов была под рукой работа их земляка Маша с прекрасными гравюрами художника Вогена. Особых знаний ни в области рунологии, ни в области славянской мифологии уже не требовалось. Вокруг древностей славян существовал сильный ажиотаж. Так что деньги, можно сказать, сами «шли в руки», прояви лишь чуточку старательности и фантазии. Тридцатью годами ранее ничего этого не было. Условия были другие.

В отношении же прочих аргументов противников подлинности прильвицких богов и надписей на них кроме того, что уже заметили по ходу изложения, скажем: чтобы допустить поддельность коллекции Маша, надо сделать слишком много допущений из разряда «вот если бы да кабы». А это само по себе наталкивает на мысль, что гораздо правдоподобнее считать коллекцию подлинной.

И тогда можно весьма просто объяснить совпадения с датскими рунами. Дело в том, что ещё в 808 году Ретру взял приступом Готфрид Датский, тот самый, что убил князя ободритов Годлава, отца Рюрика (ставшего потом новгородским князем, основателем династии Рюриковичей). А. И. Асов полагает, что с тех пор в Ретре жило немало датчан, постепенно ославянившихся (II, 9; 364). То есть у датчан реты могли позаимствовать руны вообще, частично изменив их со временем. Но они могли иметь свои руны ко времени прихода датчан. Тогда славянские руны просто испытали сильное влияние датских. Можно говорить и об изначальных общих корнях в древности (о чём упоминалось выше). Этими общими корнями объясняются элементы сходства, различия обусловлены долгим временем самостоятельного развития рунической письменности у каждого из народов. Наконец, возможно допустить, что скандинавы заимствовали у славян. Но заимствование это, если оно имело место, должно было быть гораздо ранее IX века нашей эры. Заимствовать должны были не скандинавы, а германцы вообще. Однако здесь мы вступаем в полосу абсолютно голословных предположений, ничем не подтверждающихся. Поэтому просто вернёмся к прильвицким находкам.

Нас весьма удивляет, почему никто не говорит о том, что подлинность ретринских богов и рун на них подтверждается столь очевидным фактом совпадения известия Титмара с местом и характером находок. Хронист говорит о славянском городе Ретра, храме в нём, статуях богов, на которых нанесены имена этих богов. Находки сделаны на месте, где находился город Ретра, представляют собой предметы культа и статуи богов с надписями, которые при чтении действительно оказались именами славянских божеств. Правда, на некоторых статуях, кроме имён, написано что-то вроде заклинаний (например, «ведаю» или «верю, мыслю свято, ведаю свято» и т. п.). На многих фигурах есть ещё и наименование города — «Ретра». Скептики могут возразить, что фальсификатор как раз и учёл свидетельство Титмара и на нём основывался. Что ж? Это вероятно в принципе. Но скептиков мы отошлём к тому, что говорилось чуть выше о личности фальсификатора, и пусть они учтут эти обстоятельства.

Более того, внешний вид фигур и сами надписи свидетельствуют за подлинность находок. Многие фигуры оплавлены. Значительное количество надписей нанесено поверх оплавления. Как считает А. Платов, это говорит о том, что руны могли быть нанесены в более поздние эпохи, хотя сами статуи божеств подлинны (II, 9; 364). Да и обилие надписей на каждой фигуре, по его мнению, свидетельствует о возможной фальсификации рун: трудно себе представить, что жрецы храма Ретры вдоль и поперёк исписали статуи своих богов (II, 9; 364).

На наш взгляд, все эти факты говорят как раз об обратном, об аутентичности рунических надписей прильвицких находок. В самом деле, основывавшийся на Титмаре Мерзебургском поддельщик должен был следовать хронисту как можно более строго. Последний говорил об именах богов на статуях, но ни словом не обмолвился о заклинаниях и имени города на них. Зачем поддельщик рисковал, процарапывая на каждой фигуре чуть ли не сочинение на тему «Как я провёл лето»? Загадка. Далее. Нанося надписи поверх оплавления, разве не выдавал он себя с головой? Заботясь о том, чтобы его подделка выглядела как можно более правдоподобной, фальсификатор должен был учесть оплавления. Он этого не делает во многих случаях. Право, он кажется человеком совсем недалёким. А между тем все обстоятельства говорят скорее о том, что он был очень и очень хитёр.

Нам представляется, что никакого поддельщика и не было. Статуи действительно были подписаны самими жрецами. Спасая изображения своих богов от уничтожения во время разгрома Ретры немцами в 1068 году, они вынесли их из горящего храма (отсюда и оплавления), затем укрыли в земле. Перед этим поверх оплавления из каких-то ритуальных соображений был нанесен ряд надписей. То есть, другими словами, надписи на фигурках двух родов: те, о которых говорил Титмар, т. е. нанесённые до оплавления; и те, о которых Титмар не мог ведать, ибо они наносились гораздо позже, во время военной катастрофы, на уже повреждённые (оплавленные) статуи.

Добавим ещё несколько аргументов, подтверждающих и подлинность статуй богов, и подлинность рун на них. Данным изображениям находятся аналоги, найденные в разное время и в совсем иных землях. К примеру, изображение Перуна из Ретры подобно изображению Перуна из храма долины Свинторога. Радогост, подобный ретринскому, изображён на одной сарматской надгробной плите (II, 9; 363).

Двенадцать рун Ретры подобны рунам, которыми записан «Боянов гимн» (II, 9; 364). Об этом памятнике речь пойдёт у нас ниже. Здесь лишь скажем, что его считают подделкой, изготовленной примерно около 1810 года. Тем удивительнее совпадение с «бояновицей» более половины ретринских рун: об этом памятнике воображаемые фальсификаторы прильвицких идолов знать не могли. А фальсификатор «Боянова гимна» (если уж признавать «Гимн» подделкой), на наш взгляд, постарался бы добиться большего сходства с рунами Ретры, ибо первое десятилетие XIX века — это период «взлёта» славянских рун. Другими словами, подобная степень сходства свидетельствует скорее о подлинности обоих памятников.

Конечно, германские рунические футарки имели массу территориальных разновидностей. Сопоставление этих разновидностей с ретринскими рунами может дать иные цифры совпадающих и различающихся знаков. Но, как отмечалось выше, ещё в XIX веке было установлено, что часть прильвицких рун не совпадает с германскими рунами ни одного из футарков (II, 58; 184). А это, по замечанию Чудинова, равносильно признанию новой разновидности рунического письма (II, 58; 184).

Вывод нам кажется несомненным. Всё вышеприведённое позволяет с уверенностью говорить, что руны северного (германского) типа использовались славянами (по крайней мере, частью западных). Однако вопрос о времени появления этого письма у славян, источниках его зарождения придётся оставить открытым. Материалами для его решения мы не располагаем. Хотя изложенный материал в дальнейшем даёт нам возможность высказать некую гипотезу, касающуюся и этой проблемы.

* * *

Ещё один тип руники, которой могли писать славяне и их непосредственные предки, — южная, пеласго-фракийская. О ней мы сейчас и поговорим.

Сегодня известно немного памятников, написанных пеласгийской руникой. Например, девять больших досок с вырезанными на них пеласгийскими надписями, найденных в 1444 году в Италии, близ Губбио (так называемые Евгубинские таблицы). По мнению учёных, они содержат описания священнодействий жрецов храма обричей (II, 9; 212).

Эти и иные подобные письмена изучали французские и немецкие учёные в XVI — XVIII веках — Фаст, Олав Магнус, Каппенс, Монфокон.

В XIX веке пеласгийской и этрусской письменностью занимались итальянцы и немцы: Ланци, Фиренце, Кварчази, Валериан, Мильярини, Лассен, Лепсиус.

В России работы по пеласгийской письменности публиковали в XIX веке Тадеуш Воланский, Егор Классен и Александр Чертков. Двое последних почитали пеласгийский и родственный ему этрусский языки праславянскими. Исходя из этого, пытались по-славянски читать пеласгийские и этрусские тексты. Но данные дешифровки не удались.

Тем не менее идея российских учёных XIX века оказалась весьма плодотворной. Уже в наши дни Г. С. Гриневичу удалось прочесть ряд этрусских текстов именно по-славянски. Правда, по его мысли, письмо этрусков носило не буквенно-звуковой, а слоговый характер (см. предыдущий очерк).

Так что труд Классена и Черткова даром не пропал. На фундаментальной работе А. Д. Черткова «О языке пеласгов, населявших Италию» хотелось бы остановиться подробнее, ибо в ней учёный решал проблемы озвучивания пеласгийских рун. Его результатами в конце XX века воспользовался А. И. Асов для перевода «Боянова гимна».

По мнению А. Д. Черткова, расшифровка языка пеласгов высветила бы в ином свете древнюю европейскую историю, которую тогда, в XIX веке, начинали с Греции и Рима (и по большому счёту начинают и сейчас) (II, 57; 238).

Рассматривая свидетельства древних авторов (Геродота, Диодора, Тацита), А. Д. Чертков пытается выяснить истоки пеласгийского письма. Весьма сильная схожесть финикийских и пеласгийских букв — это факт. По некоторым древним свидетельствам, финикийские буквы привёз в Грецию мифологический герой Кадм, и пеласги первыми их начали употреблять (II, 57; 239). Казалось бы, это указывает на то, что пеласги заимствовали своё письмо у финикийцев. Однако А. Д. Чертков приводит и другую группу свидетельств античных историков, которые ясно указывают, что пеласги и до прибытия Кадма знали грамоту. При этом первоначальная азбука была передана им Музами. А. Д. Чертков считает, что подобное предание говорит о незапамятной древности письма у пеласгов (II, 57; 239).

С такими выводами действительно можно согласиться. Однозначные указания древних авторов о наличии письма у пеласгов ещё до Девкалионова потопа нельзя считать просто фантазией. Некие докадмийские (т. е. дофиникийские) буквы в догреческой Греции несомненно существовали. Причём были они в употреблении не только у пеласгов Балкан. Их имели и пеласги в других странах (лиги, бреги, энеты и т. д.). Пеласгийскими были и этрусские письмена. Другими словами, близкородственные индоевропейские племена обладали единой письменностью. «Кажется, безошибочно допустить, что они при переселении своём из Азии уже имели письменность», — пишет А. Д. Чертков (II, 57; 239).

Интересны утверждения Плиния и Тацита, приводимые русским учёным. Эти римляне единодушны в том, что древние греческие буквы не похожи на современные им, а сходны скорее с латинскими (II, 57; 241–242). Удивляться таким словам можно только на первый взгляд. Но всё становится понятно, если допустить, что древнейшие греческие буквы суть пеласгийские. Так оно и было. Впоследствии греки заимствовали финикийский алфавит. Это совершенно достоверный факт. Подтверждается он не только древними свидетельствами (многие античные авторы говорят о первоначальном заимствовании греками у финикийцев шестнадцати букв), но внешней схожестью греческих и финикийских согласных, тождественностью названий этих букв, тождественным порядком их следования. Первоначальные греческие записи сходны с финикийскими и по направлению письма: справа налево. Учёные относят заимствование греками письма у финикийцев к Х — VIII векам до нашей эры (II, 27; 154). Хотя, безусловно, точную дату назвать просто невозможно. Самые ранние образцы греческого письма относятся к VIII–VII векам до нашей эры. Это надписи на скалах острова Фера. Они представляют образцы архаического письма, которое ещё очень близко к финикийскому. Ниже мы приводим одну из надписей с острова Фера (рис. 29).


Рис. 29.


С другой стороны, в современной науке считается непреложным фактом, что этрусский алфавит (рис. 30) берёт своё начало от греческого, но отделяется от греческой основы довольно рано, в VIII веке до нашей эры, ещё на той стадии, когда строки писали справа налево (II, 27; 170). Этрусскую же письменность заимствовали латиняне. Как видим, в этой схеме совсем нет места пеласгам. Так что же? Все построения А. Д. Черткова были неверны? Не будем торопиться с выводами.

Прежде всего, вспомним свидетельства Плиния и Тацита, которые вполне определённо указывают на то, что были некие древние греческие буквы, отличные от современных им, что эти древние буквы более схожи с латинскими, чем с современными этим римским авторам греческими (II, 57; 241–242). Причём древние авторы делали эти выводы не голословно, а имея образцы этого древнейшего письма «греков» (а точнее сказать, догреческого письма). Так, Плиний ссылается на некую дельфийскую надпись, хранившуюся в его время (II век нашей эры) на Палатинском холме в Риме.


Рис. 30.


Далее. В работах античных историков ясно указывается на то, что письмо на Апеннинский полуостров приносилось с Балкан дважды. В 660 году до н. э. Демарат привёз в Италию греческие буквы. Однако за 650 лет до этого некую письменность принесли с собой Эвандр и его единоплеменники, переселившиеся из Аркадии (II, 57; 241). Чертков прямо называет племя Эвандра пеласгийским (лидийская ветвь пеласгов)

(II, 57; 241–242). В то же время он говорит, что и до этого пеласги уже населяли Италию (II, 57; 242). Во всяком случае, были ли Демарат и Эвандр действительными историческими фигурами или это личности легендарные, можно утверждать, что италийское письмо имеет два истока. Один исток — это письменность пеласгов, другой — греков.

Теперь проведём некоторые сопоставления (табл. 3).


Таблица 3.


К сожалению, у нас нет возможности воспроизвести здесь собственно пеласгийскую рунику, т. к. образцов письма пеласгов нет в нашем распоряжении. Однако этрусское и пеласгийское письмо очень схожи (если вообще не представляют собой одной письменности с некоторыми вариациями). Так что, как выглядели письменные знаки пеласгов, мы можем приблизительно себе представить.

Из приводимой нами табл. 3 видно сходство греческих архаических букв с финикийскими, а этрусских — и с теми, и с другими. Всё, казалось бы, укладывается в существующую в современной науке схему: греки заимствовали алфавит у финикиян, а этруски — около VIII века у греков. Даже античные авторы эту схему подтверждают: Кадм привёз финикийские буквы грекам, а Демарат — греческие этрускам. При желании и незаслуженно забываемых современными учёными пеласгов можно в эту схему «вставить». Финикийский алфавит первоначально был заимствован пеласгами, у них его переняли греки. Переселявшиеся в Италию с Балкан пеласги научили своему письму этрусков.

И древние историки могут предложить подтверждение и такой версии: Диодор и Тацит говорят, что Кадм обучил финикийскому письму первыми пеласгов (II, 57; 239). По свидетельству же Геродота, эти же буквы позже приняли ионяне (т. е. греки) (II, 57; 239). Переселившиеся из Аркадии пеласги во главе с Эвандром, по утверждению Дионисия Галикарнасского и Тита Ливия, передали письмо этрускам (II, 57; 241). Тоже всё стройно и красиво. Правда, тогда заимствование этрусками финикийского письма надо относить не к VIII веку до н. э., как принято считать сейчас, а лет эдак на шестьсот раньше (как свидетельствуют античные историки). И греки получаются здесь совсем ни при чём.

От пеласгов учились жители Италии письму, учились ещё до прихода в Италию греков. От пеласгов же научились и греки. И сходство архаических греческих и этрусских букв объяснимо: учителя были одни и те же. И сходство с финикийским алфавитом понятно: учителя учились у финикийцев. Вполне возможно, что в VIII–VII веках этруски заимствовали ряд букв уже непосредственно у греков (предание о Демарате), но сути дела это не меняет.

Как видим, полностью объявлять построения А. Д. Черткова негодными не приходится. Можно признать весьма значительную роль пеласгов в обучении жителей Балкан и Апеннин письму. Но первоучительство (т. е. роль учителей самих пеласгов) всё-таки придётся оставить за финикиянами. Да и сам Александр Дмитриевич указывал на большое сходство букв финикийских и пеласгийских (II, 57; 239). Придётся лишь отбросить построения русского учёного в той части, в которой они говорят о самостоятельности письма пеласгов и не меньшей, чем у финикийцев, его древности. Прав, но частично — это всё-таки неплохой результат. Однако снова повторим, что не будем торопиться. И ещё раз обратимся к таблице сопоставления знаков различных письменных систем. Сходство архаических греческих, финикийских и этрусских букв неудивительно. А вот то, что эти алфавиты схожи не только друг с другом, но и с ретринскими рунами, и со знаками славянского силлабария, уже более достойно удивления. Вспомним, что ещё в XIX веке польские учёные Кухарский и Воланский считали славянскую рунику похожей на этрусскую письменность (II, 58; 179). Предвидим возражения: основывать какие-то выводы на графическом сходстве ряда знаков неправомерно; что-то на что-то всегда похоже; совпадения могут оказаться случайными. Верно. Но если для объяснения этих совпадений помимо случайности есть и другие причины, то их надо по крайней мере изложить. Этим мы сейчас и займёмся.

Как известно, ещё с античных времён существуют три версии происхождения этрусских племён: восточная (её высказал Геродот), согласно которой этруски пришли из Малой Азии (по Геродоту, из Лидии); северная (изложена Титом Ливием), по которой этруски переместились в Италию из-за Альп; и, наконец, по мнению Дионисия Галикарнасского, этруски были на Апеннинах автохтонами. Все эти три точки зрения существуют и в современной науке.

Так вот. Для нашей темы представляют интерес аргументы сторонников северной теории. Ещё Тит Ливий считал родственными этрускам альпийские племена, населявшие Древнюю Ретию — область, простиравшуюся от Боденского озера до Дуная, куда входят нынешний Тироль и часть Швейцарии (II, 27; 165). Причём к кельтам этрусков Тит Ливий не причислял. Заметим, что к его мнению надо отнестись очень и очень внимательно. Тогда, т. е. в I веке до н. э., он мог видеть и сравнивать и потомков древних этрусков, и тех самых альпийских ретов, которые не были кельтами (кстати, потомки последних до сих пор проживают в Швейцарии и говорят на своём, правда сильно романизированном, языке — ретороманском).

Современные сторонники Тита Ливия в подтверждение своей гипотезы не только ссылаются на почтенного римского историка, но и приводят два весьма весомых аргумента. Во-первых, слова «Ретия» и «расена», как называли себя этруски, сходно звучат. Во-вторых, в Придунайской ретийской области были обнаружены надписи, сделанные этрусскими буквами на языке, не только похожем на этрусский, но, по мнению некоторых исследователей, даже идентичном ему (II, 27; 165). Вот это, второе, обстоятельство для нас особенно важно. Наличие в Альпах, на север от них и в Придунавье, племён родственных этрускам и имевших схожую с ними письменность, может о многом говорить. Конечно, данное обстоятельство может быть объяснено тем, что часть этрусков из Италии продвинулась в Альпы и за них. Такое объяснение выглядит более вероятным в свете господствующей в современной науке восточной теории происхождения этрусков. Но, на наш взгляд, есть все основания дать и другое объяснение. Причём оно будет сочетать в себе и северную, и восточную версии. Заселение Апеннинского полуострова родственными друг другу пеласгийскими племенами происходило с различных направлений и неединовременно. Первоначально, по-видимому в Италию пришли пеласги с севера. Это и были этруски, или этруски составляли часть северных пеласгийских племён. Позже к ним присоединились соплеменники с востока. Собственно, об этих двух волнах пеласгийского заселения Италии и говорил А. Д. Чертков (II, 57; 242). Ничего удивительного в такой неединовременности нет. Ведь заселяли же древние арии Северную Индию несколькими волнами, приходившими в разное время. Русская Новгородчина осваивалась не какой-то одной ветвью славян: первоначально её колонизовали славяне с юга, позже в будущую Новгородскую область подошли единоплеменники с запада.

Во всяком случае, принятие нашей версии позволит объяснить многие загадки этрусской истории и примирить на данный момент противоборствующие научные гипотезы происхождения этрусков (северную и восточную).

Однако вернёмся к вопросу о письменности. Наличие схожего с этрусским письма у северных альпийских и заальпийских племён может поставить под сомнение заимствование пеласгами письменности у финикийцев, а чертковская версия о самостоятельности и не меньшей, чем у финикийцев, древности пеласгийского письма приобретает «дополнительные очки».

В свете всего этого сходство ретринских рун и ряда знаков слогового славянского письма с этрусскими (пеласгийскими) буквами получает другое объяснение, кроме того, которое выражается словом «случайность».

Прежде всего, полагаем, что вам уже бросилось в глаза сходство двух названий: Ретия и Ретра. Оно даёт основания думать, что население этих двух областей было родственным друг другу. Но Ретру населяли славяне. Отсюда следует, что и древнюю Ретию они же. «Невероятно», — скажете вы. Почему? Тит Ливий не причислял ретов ни к кельтам, ни к италикам, ни к германцам, ни к иллирийцам, племенам, безусловно, ему знакомым. Настаивал римский историк на их особенности, утверждая, что они родственники ассимилированных италийских этрусков. Так кто же они, эти особенные? Конечно, можно опять сказать, что совпадение названий «Ретра» и «Ретия» — случайность. Но не слишком ли много случайностей? И разве это научный подход: отметать любую проблему посредством низведения её в ранг случайностей?

Можно объяснить схожесть названий города и области, а также населявших их племён тем, что славяне эти названия попросту заимствовали. Объяснение тех или иных явлений в славянской истории заимствованием — вообще излюбленный приём в современной исторической науке (как и в исторической науке XVIII–XIX веков). Славяне заимствовали всё: племенные и родовые названия, личные имена, наименования (титулы) правителей, оружие, орудия труда, элементы духовной культуры. Создаётся впечатление, что и сами-то славяне — некое заимствование и не более.

Однако по этому пути мы не пойдём. Вспомним, что пеласги, бывшие древнейшим населением значительной части Европы и части территории Азии, рядом учёных считаются прямыми предками славян (см. выше). Исходя из этого, можно многое расставить по своим местам без «случайностей» и «заимствований». Один народ расселялся на огромных территориях. Говорил он, естественно, на одном языке (пра— или протославянском) с различиями на уровне диалектов. Обладал этот народ и письменностью. Отсюда и сходство письма этрусков, пеласгов, ретов Древней Ретии. Он нёс эту письменность сквозь века, и она, безусловно, изменялась, приобретала какие-то территориальные и временные особенности (в том числе и в результате заимствований каких-то элементов письма у других народов). Но, несмотря на это, общие черты, черты сходства с первописьмом всё равно сохранялись. Вот почему руны Ретры и знаки славянского силлабария так схожи с этрусскими буквами.

Однако если мы настаиваем на самостоятельности пеласгийского письма, то откуда сходство с финикийским алфавитом? Тут уж без заимствований не обойтись. Случайность исключается. Верно. Но кто у кого заимствовал? Казалось бы, странный вопрос. Понятно, пеласги у финикийцев. Тем не менее мы придерживаемся другой точки зрения: не финикияне были учителями пеласгов, а, наоборот, пеласги — учителями финикиян. И для подтверждения такой гипотезы есть некоторые факты.

Выше говорилось, что 20 из 22 букв финикийского алфавита были заимствованы финикийцами из слогового протобиблского письма. Последнее не расшифровано, но относится учёными к Эгейским силлабариям, к числу которых принадлежит линейное критское письмо А, а Г. С. Гриневичем причисляется и письменность Фестского диска. И то и другое он дешифровал исходя из предположения, что они передают праславянский язык. Круг замыкается, а самостоятельность пеласгийской письменности подтверждается.

Однако вопросы, и серьёзные, остаются. Во-первых, из наших рассуждений вытекает, что пеласгийская письменность должна быть слоговой. Но этрусское письмо явно буквенное. Оно содержит 26 знаков, слоговое же должно содержать минимум 60–70. Поэтому сомнения учёных в правильности дешифровки Г. С. Гриневичем этрусских надписей, в общем-то, справедливы (II, 9; 213). Буквенными знаками, а не силлабограммами являются и ретринские руны. Попытку Г. С. Гриневича придать им слоговые значения удовлетворительной признать нельзя (II, 58; 363–366).

Как объяснить всё это? Попытаться дать объяснение можно. Финикийское письмо, как известно, является консонантным. То есть, заимствовав графемы из слогового протобиблского письма, финикийцы со временем наделили их звуковыми значениями. Правда, звуки были только согласными. Шаг к буквенно-звуковому письму был сделан не до конца. А завершили этот путь греки: они придумали гласные. Так вот, как представляется, греки заимствовали у финикийцев не столько графемы (схожие у них уже были, они переняли их у пеласгов), сколько звуковые значения для этих графем (взамен слоговых). Затем у греков около VIII–VII веков до н. э. этот принцип заимствовали этруски. При таком объяснении остаётся предполагать, что об этрусской письменности современной науке известно не всё. Возможны находки ещё более древних её образцов, которые могут подтвердить нашу гипотезу и конечную правоту Г. С. Гриневича. Как говорится, поживём — увидим.

По этому же пути, т. е. переходу от слогового письма к буквенно-звуковому, пошли и более поздние (средневековые) славянские племена, те же реты (ретичи, редарии) мекленбургской Ретры. Благо перенимать опыт было у кого (греки, римляне, германцы).

Конечно, всё изложенное нами о южной славянской рунике носит характер гипотезы, но, представляется, гипотезы небезосновательной.

Северные и южные славянские руны имеют в конечном итоге один исток. Этот общий источник лишь с течением времени разделился на самостоятельные потоки.

В распоряжении учёных имеется любопытный памятник, который, по мнению А. И. Асова, писан руникой, сочетающей черты северной и южной, подобной германской и подобной пеласго-фракийской, — это «Боянов гимн» (II, 9; 212).

Об этом гимне речь у нас пойдёт в следующей главе.







 


Главная | В избранное | Наш E-MAIL | Добавить материал | Нашёл ошибку | Другие сайты | Наверх