Глава 18

МРАК СГУЩАЕТСЯ

Небольшая группа заключенных в Кольдице, известная как Prominente, увеличилась в ту последнюю военную зиму с трех до двадцати человек. Мы так никогда точно и не узнали, кто именно из окружения Гитлера искал перспективного обмена в своих собственных личных интересах. Что было бы, настань окончание этой неуспешной войны и докатись дела до махинаций и торговли заложниками. Однако, поскольку еще в 1941 году первый Prominente был классифицирован именно так, кто-то, должно быть, заглядывал очень далеко вперед.

В ноябре 1944 года к трем Prominente, Ромилли, Александеру и Хоуптауну, присоединились еще трое — капитан граф Хейг, лейтенант виконт Лэсселс и капитан Эльфинстоун. Большинство пленных 1940 года были предоставлены старой 51-й шотландской дивизией, из чьих рядов происходили большинство наших Prominente. Вскоре после этого лейтенант де Хэмил, который, как и Ромилли, был связан родственными узами с сэром Уинстоном Черчиллем, немножко усложнил положение дел в теперь и без того довольно тесных помещениях Prominente.

Поскольку беглый просмотр «Дебретта»[80] не выявил больше никаких поистине крупных социальных орудий в наших руках, Берлин сделал ставку на сына американского посла в Лондоне, в случае успеха обещавшую большой куш, и лейтенант Джон Уинант попал в Кольдиц за несколько дней до снятия осады замка своими соотечественниками. Все свое недолгое пребывание в замке он провел за отбыванием срока в камерах. В момент прибытия американцев его, разумеется, уже там не было: вместе с другими Prominente его удалили из замка за сорок восемь часов до того. Мы сделали вывод, что меновая стоимость этих людей была не столько в них самих, сколько в их связях. Что мы хотели действительно узнать, так это кого на кого собираются менять в «главном бункере» в Берлине или «южном редуте». Кого или скольких станут предлагать в обмен на фюрера, на Гиммлера и так далее? Но оказалось, что ни одна такая сделка не попала в мирный договор. Во-первых, не было самого этого мирного договора, даже никаких условий капитуляции. Во-вторых, Prominente покинули Кольдиц прежде, чем замок был освобожден, а в Южной Германии царило такое смятение, что в итоге им удалось добраться до американцев в целости и сохранности.

Генерал Бур-Коморовский и его люди классифицировались как Prominente по более очевидным причинам, но с учетом судьбы другой группы польских штабных офицеров, примерно в это же время отправившихся в Москву и удерживаемых там Советским Союзом, несмотря на возражения союзников, я не думаю, что меновая стоимость нашей группы поляков была бы очень уж высока.

11 апреля из Глаухау, города теперешнего местопребывания командования, пришел секретный приказ: по получении кодового слова «Heidenroslein» Prominente надлежало перевести в офлаг 4А в Кенигштайн, расположенный примерно в пятидесяти милях от Кольдица. Для транспортировки группы нам выделили два автобуса. Оба стояли в немецком дворе так, чтобы все пленные могли их увидеть и призадуматься.

На следующий день между пятью и шестью часами вечера, несмотря на то что телефонные линии часто обрывались, мы получили кодовое слово с отдельной оговоркой, что перевод необходимо осуществить в течение двух часов по его получении.

Комендант обсудил этот пункт со мной. Он и я пострадаем больше всего, пойди что-нибудь не так. Полагаю, мы могли бы и вовсе проигнорировать полученные распоряжения. Американцы уже были в Галле, всего в пятидесяти милях к западу. Мы понимали, что, если мы пойдем напролом и прикажем Prominente паковать вещи и быть готовыми к отправке через полчаса, они просто-напросто попрячутся куда-нибудь или переоденутся в любого из 2000 британских или французских офицеров. При данных обстоятельствах мы ни за что не поймаем их без кровопролития. Две тысячи человек могут оказаться большой помехой, а напряжение к тому времени и без того было крайне высоким.

Никому из нас не пришло в голову указать, что, если такова последовательность событий, никто не обвинит нас в неспособности осуществить этот перевод. Если мы станем придерживаться этого «двухчасового» постановления, операция непременно провалится. И тогда что — визит из отдела СС? Стрельба? Prominente жгли нам руки. Любой ценой, но мы должны воспользоваться представившейся возможностью от них отделаться.

А потому до вечерней переклички мы никому ничего не сказали. К десяти часам двор был чист, а все пленные — заперты в своих помещениях или в часовне. Prominente, за исключением приболевшего и лежащего в лазарете капитана графа Хоуптауна, заперли согласно обычному распорядку в 7.30.

Только поздно вечером мы уведомили Prominente и старшего британского офицера об их переводе. Подполковник Тод и бригадир Дэвис попросили о немедленной встрече с комендантом.

В ходе беседы они потребовали, чтобы комендант проигнорировал приказ о переводе Prominente: ввиду того что фронт смещался, надежной связи с Глаухау, где находились наши непосредственные начальники, не было. В свете изменяющейся, и изменяющейся каждый час, ситуации он вполне мог прибегнуть к своему праву действовать независимо.

Это безумие, говорили они, отправлять два полных автобуса с пленными через постоянно сужающийся коридор между американскими и русскими войсками, подвергая их опасности быть убитыми или ранеными от рук пилотов, обстреливающих дороги на бреющем полете. Комендант отвечал, что будет придерживаться своих приказов. В любом случае переезд будет осуществлен ночью.

«Это еще опаснее, — говорили британцы. — Люди просто откроют огонь по подозрительному транспорту, а вы даже не успеете дать им знать, кто вы такие».

Но комендант продолжал придерживаться своих приказов и настаивал, что перевод должен быть и будет осуществлен ночью — этой ночью. Возник другой вопрос. Нам запретили раскрывать пункт назначения группы; в ответ британцы заявили, что комендант и я (как офицер службы охраны) будем головой отвечать перед союзниками, если хотя бы одного из Prominente застрелят в качестве заложника, пусть даже к этому времени они уже не будут находиться в наших руках. Комендант ответил, что их переводят согласно приказу в другой лагерь военнопленных дальше к югу от приближающегося противника, наступающего с востока и запада. Он прибавил, что за их перевод в тот лагерь отвечал Кольдиц и что группу будет сопровождать его заместитель и его офицер службы охраны (то бишь я). Далее он согласился, что я должен вернуться в Кольдиц с письмом, подписанным самими Prominente и удостоверяющим их благополучное прибытие куда бы то ни было. На этом обсуждение закончилось.

Как и следовало ожидать, количество багажа, взятого с собой Prominente, было колоссальным. Польская группа привезла собственных ординарцев из Варшавы; британцы тоже принялись требовать своих людей. Восемь офицеров, говорили они, согласно немецкому военному закону, имели право по крайней мере на двух ординарцев. Я согласился, и их офицер по ординарцам получил инструкции найти двух рядовых. Он поднялся на верхний этаж британских помещений в подвальном здании, куда по прибытии французов из Эльстерхорста согнали и ординарцев.

В свое время он спустился вниз к запертой двери лестницы, и я, к своему удивлению, выпустил двух новозеландцев-маори, вызвавшихся сопровождать своих офицеров в их путешествии в неизвестное.

Около полуночи автобусы, доверху груженные обмундированием и всевозможными емкостями, переправились через мост замка и направились в Дрезден.

Водитель первого автобуса знал район, и, пока не прокололи шину, мы двигались довольно быстро. Слава богу, у нас была запасная. Во всем данном предприятии моя голова являла собой мишень одновременно для двух сторон — немецкой и союзников. Если Prominente сбегут, Гитлер схватит и меня и мою семью. Если Prominente убьют, пусть случайно, никто мне не поверит, а я ничего не смогу доказать, и союзники прикончат меня как ответственного за их смерть.

Я молился, чтобы хотя бы этой ночью на Дрезден не было налетов.

Когда на рассвете мы въехали в город, он представлял собой жуткое зрелище. Не многим Prominente, за исключением, разумеется, польской группы, доводилось видеть разбомбленный и сожженный крупный город. Я не находил слов. У всех нас в голове вертелась одна-единственная мысль: скорее попасть в Кенигштайн, прочь из зоны боевых действий. Большинство проезжаемых нами деревень были укреплены примитивными танковыми ловушками. К счастью, у нас имелись подлинные бумаги, и нас пропускали. Мы проехали Пирну и к восьми часам утра добрались до плато в Кенигштайне, которое в последний раз я видел почти три года назад, когда посетил лагерь после побега генерала Жиро. Комендант Кенигштайна встретил нас известием о смерти американского президента Рузвельта. Я тут же вспомнил смерть русской царицы Елизаветы, в последнюю минуту спасшую Фридриха Великого, видно в благодарность за его усилия восстановить Пруссию против русских, австрийцев и французов в XVIII веке. А не повторится ли история в нашу пользу?

Я передал группу и все бумаги, взамен получив уведомление о благополучном прибытии, которое должен был отвезти назад в Кольдиц старшему британскому офицеру. К несчастью, автобусы могли подбросить нас только до Пирны: их уже ждало очередное задание. Здесь мы сели на поезд в Мейсен и там остановились.

После нескольких часов ожидания местный командующий приказал всем военнослужащим на станции построиться для обороны города. Нас, однако, пропустили на платформу и посадили в отходивший поезд: имевшиеся при нас бумаги свидетельствовали о выполнении нами секретных инструкций ОКВ. Поезд довез нас до Тандорфа. Примерно в час ночи после часа ходьбы мы, наконец, добрались до Кольдица, доложили об успешном выполнении операции и вручили уведомление о безопасном прибытии своих бывших подопечных старшему британскому офицеру.

На следующий день британцы выдвинули план по возвращению Prominente назад в Кольдиц из Кенигштайна. Мы сказали, что это невозможно. С запада доносился грохот артиллерийских и танковых залпов, и ни одна деревня, в этом мы были абсолютно уверены, никого уже не пропустит через свои танковые ловушки. План оставили. До того как занавес опустится, оставалось уже совсем недолго.

Всю субботу 4 апреля орудийный огонь с запада постепенно приближался к Кольдицу. Пару дней назад замок посетил командующий того, что осталось от пехотного полка в непосредственной близости от нас. Если он получит приказ занять позиции на мосту, ему понадобятся все люди и снаряжение, которые мы только сможем собрать. Поэтому он хотел знать, что у нас было.

Комендант назвал ему цифры. У нас имелось 200 человек между пятьюдесятью и шестьюдесятью пятью, вооруженных частично немецкими и частично французскими винтовками с 15 боевыми патронами на человека. Кроме того, мы располагали 10 пулеметами четырех разных производств и калибров, с 3000 патронов каждый. В довершение всего было и несколько ручных гранат. Если бы наша караульная рота вступила в бой, нетрудно догадаться, что две тысячи с лишним офицеров и солдат, заключенных в замке, тоже каким-то образом присоединятся.

Не лучше ли нейтрализовать эту последнюю угрозу с нашей двухсотенной караульной ротой? Капитан согласился. Он настаивал, однако, чтобы мы не поднимали над замком никаких белых флагов, иначе он всех расстреляет. В поиске подкреплений он обратился к крайслейтеру, созвавшему свой батальон ополчения фольксштурм. В нем имелось едва по одной винтовке на десятерых да несколько базук. В дальнем конце моста через реку Мульде крайслейтер воздвиг для обороны (?) города некое подобие баррикады из нескольких телег и рулонов колючей проволоки — идея, несомненно, еще наполеоновских времен (последний раз, когда война доходила до Кольдица).

С нашей стороны реки я не видел никаких признаков сосредоточения войск, артиллерии или штабных постов. Судя по всему, ситуация была безнадежная.

Утром из Generalkommando, Глаухау, до недавнего времени Generalkommando, Дрезден, по телефону сообщили кодовые буквы «ZR». Это означало «Zerstorung — Raumung». Все бумаги следовало сжечь, все припасы и арсенал распределить или уничтожить, предупреждающие системы разрушить и так далее. Больше того, мы должны были эвакуировать из лагеря всех пленных и отодвинуться «к востоку», используя любой транспорт, имеющийся в нашем распоряжении, в частности один древний автомобиль да две лошадиные повозки.

Комендант передал эти приказы нам и проинформировал старшего британского офицера. Полковник Тод отказался разрешить своим офицерам покинуть замок. Комендант сообщил его отказ Глаухау, прибавив, что не намеревался исполнять приказ об эвакуации силой. Глаухау настаивало, но наотрез отказалось принимать последствия любой такой попытки осуществления своих приказов. Комендант отказался от ответственности. Глаухау в итоге разрешило ему сдать замок американцам, когда они придут. В то же время оно настаивало, чтобы старший британский офицер принял ответственность за всех пострадавших и всякий ущерб вследствие возможного обстрела и бомбежки замка американцами на себя, поскольку это он отказался эвакуировать своих людей. Полковник Тод принял эти условия, и Глаухау прервало связь. В последний раз.

Мы тихонько вздохнули от облегчения. Во-первых, нам не придется выводить пленных из замка, во-вторых, даже если бы мы их и вывели, никому не доставляла удовольствие перспектива пытаться удержать их вместе при переезде «на восток» прямо на пути наступающих русских.

Моей следующей задачей как офицера службы охраны являлось сжечь все бумаги. Я взял с собой пять человек, развел огонь в котельной и принялся за работу. Тогда все офицеры в лагере изводили горы бумаги — почти пятилетний запас так называемых «документов». Работа закипела. Где-то во время полдника я пошел посмотреть, как шли дела. Они не шли. Люди исчезли, а огонь в печи погас, задушенный набитыми в нее до отказа делами и архивами. Само помещение котельной наполовину было завалено кипами бумаги и картона. Вы никогда не пытались жечь бумагу в большом количестве — или просто несколько журналов? Я нашел еще несколько человек и начал сначала. Мы справились с работой к полуночи.

Администрация имела особенно колоссальное количество бумаги — как и всякая администрация во всем мире. Но это было не все. Мы нашли секретные склады вещей, о существовании которых в собственных помещениях мы, довольно опытные в обнаружении тайников пленных, и понятия не имели — кучи настоящих кожаных подошв, настоящий кофе, настоящее мыло, сахар и так далее — вещи, которые мы не видели бог знает как долго. Но никакого алкоголя, это я хорошо помню. Мы разделили пищу. Мы отдали пару телег их водителям, но велосипеды, одеяла и другие вещи остались лежать на прежнем месте. Мы не стали их раздавать местным жителям, хотя могли бы.

Мой собственный вклад в погребальный костер в котельной тоже оказался значительным. На свет извлекались дюжины документов — секретно, очень секретно, совершенно секретно. «Не передавать без подтверждения офицера» значилось в записке на кучах японской бумаги с гитлеровскими речами, отпечатанными миниатюрным шрифтом из правительственного издательства. Эти бумаги мы должны были отсылать нашим заключенным в других частях света, в операции «Ekkehard». Помню, я даже прочел один лист прежде, чем предать его огню: «Советский Союз не получит ни одного квадратного километра территории Восточной Пруссии». И вот они, легки на помине, в двадцати милях к востоку от нас в Саксонии.

Днем 14 апреля я передал британцам все 1400 единиц личных вещей пленных, хранившихся у нас: среди них золотой портсигар, отразивший пулю в кармане бригадира Дэвиса, еще до того, как он попал к нам с Балкан, авторучки, английские банкноты. Мне предложили письменное подтверждение их получения, но я отказался. С меня достаточно бумаги и чернил!

Каждый из нас в немецком личном составе, как перспективный военнопленный, собрал свой багаж. Багаж в этом случае значил только то, что человек мог унести с собой в маленьком чемоданчике, на который имел право, — какими невинными мы были!

Все, что теперь оставалось, — это официально передать замок британцам. Ради проформы мы расставили часовых и, сложив в одно помещение все оружие и боеприпасы, заперли их на замок.

Полковник Тод, генерал Дэвис и подполковник Дьюк (из армии США) вошли в комендатуру для сдачи лагеря. Французы в этом участия не принимали, что сделало все еще проще, поскольку нам пришлось переводить только один раз, на этот раз с языка другой стороны на наш собственный. Документ о сдаче подписали, а вместе с ним и гарантию неприкосновенности личного состава. Британцы подвели под прошлым черту — черту, прерываемую двумя исключениями, которые предполагалось рассмотреть позже (или не рассматривать вообще — как сложится): а) перестрелка в британских помещениях весной 1943 года по случаю швейцарского визита; б) Prominente, если они пострадали или погибли после их отправки из замка несколько ночей назад.

В Шутценхаусе 500 французских офицеров приняли командование одновременно с отбытием их караульных.

В Кольдице располагался еще один лагерь — концентрационный лагерь для венгерских евреев, в помещении завода по производству фарфора. Они находились в ведении подразделения СС, с которым мы в замке практически не имели никаких контактов, за исключением визита от их офицера, когда он прибыл.

На следующий день было воскресенье. Светило солнце. Повсюду ощущалось дыхание весны. Во всей Европе в воздухе витала надежда — война должна скоро закончиться. Для воскресенья все было очень тихо. Интересно, думал я, что было не так — ну конечно, молчали колокола церквей. И все же сегодня, из всех воскресений, причин молить о защите Всемогущего было больше, чем когда-либо. Природа расцветала, но мужчины и женщины укрылись, ломая голову над тем, кто умрет и чей дом будет уничтожен еще до наступления ночи.

Уже с рассвета у передних окон и в союзнических и в немецких зданиях замка столпились зрители. Отсюда открывался великолепный вид на город и лес в двух милях от нас на вершине склона, поднимающегося от реки. Вся местность была открыта и слегка холмиста. Деревня Хонбах лежала между Кольдицем и лесом. Несколько глубоких проселочных дорог вели от города и деревни и бежали по ландшафту во всех направлениях, кое-где окаймленные кустиками или низенькими деревцами. В общем, кроме этих дорожек да впадин в почве, на всем пространстве между городом и лесом на горизонте, оставалось очень мало мест для укрытия.

Вверх по течению от города река бежала между утесами около шестидесяти футов в высоту. Там, на другом берегу, стоял каолиновый завод. Тут же расставили и несколько пулеметных постов. Местный крайслейтер со своим ополчением расположился в долине Хайнбах на этом берегу реки с тремя 3-дюймовыми орудиями.

Немногим позже десяти утра из леса к западу появилось пять американских танков и двинулось на Хонбах. Они обстреляли пару домов. Один танк двинулся вперед и скоро скрылся из нашего поля зрения в южном направлении. Внезапно в нашу гауптвахту у главных ворот угодил снаряд. Замок представлял собой хорошую мишень, отчетливо вырисовываясь на фоне неба и возвышаясь над всеми окружающими его зданиями и местности. Американец навел свои орудия и двинулся вдоль замка. Бум! — снаряд попал в окно командующего авиакрылом Бадера на четвертом этаже блока старших офицеров, выходившее на немецкий двор. Пока никто не убит. Комната была пуста.

Следующий снаряд задел северо-западный угол замка, прогрохотав над пагодой и сквозь ветки деревьев. За ним последовала пара высоких — один не долетел, другой перелетел. Теперь-то уж он нас достанет!

Поскольку нижние стены замка были непробиваемы для 2-дюймовых снарядов, следующей в действие пошла 6-дюймовая гаубица. Все мы, заключенные (а были ли они по-прежнему заключенными?) и немцы, спустились с верхних этажей. Прерывистый огонь из гаубицы продолжался все утро. У моста снаружи замка убили одного из наших унтер-офицеров. Два снаряда попали в здание комендатуры, но на этом разрушения окончились.

После полудня, не встретив сильного сопротивления со стороны города, американцы перенесли свои атаки чуть севернее, на каолиновый завод, и, преодолев слабое сопротивление, перебрались через реку по железнодорожному мосту. Наши войска пытались разрушить городской мост через реку, но несмотря на то, что с расстояния тридцати ярдов было выпущено более дюжины снарядов из базуки, удалось уничтожить менее половины центральной опоры. Позже его постарались взорвать, но заряд оказался слишком маленьким.

Офицеры и солдаты союзников в замке провели большую часть времени на нижнем этаже или в подвале, где было безопаснее. Если американцы начнут обстрел, они все собирались выбраться в парк ниже Восточного фронта, где найдут какое-нибудь убежище[81].

Ночью американцы вошли в город с севера, справляясь с более сильным сопротивлением вниз по течению реки, но к утру 16-го числа всякая стрельба с нашей стороны прекратилась. Минометная батарея периодически постреливала в направлении города, возможно, чтобы, пока шла пехота, мы не поднимали головы. В окнах города то тут, то там появились белые флаги, и в свое время пара гражданских перешли мост и сообщили американцам, что больше немецких войск здесь нет.


Примечания:



8

Немецкий (фр. пренебр.).



80

«Дебрет» — ежегодный справочник дворянства (англ.).



81

Лейтенант Г. Вуд, в своей книге «Detour», пишет, что американцы уже собирались обстрелять замок, когда кто-то вывесил на его крыше французский флаг, что их и остановило. (Примеч. ред.).







 


Главная | В избранное | Наш E-MAIL | Добавить материал | Нашёл ошибку | Другие сайты | Наверх