Глава I ИСТОРИЧЕСКОЕ ВВЕДЕНИЕ[1]

Речь в этой книге пойдет об одном очень древнем городе Нижней Месопотамии, хотя и не о его первых временах: к той поре, о которой здесь рассказывается, в Нижней Месопотамии прошло уже более тысячи лет существования городов и государств.

В речных долинах Египта и Месопотамии общество развивалось иначе, чем в других древних странах Азии, Африки и Европы. О причинах этого здесь нет ни возможности, ни нужды говорить; достаточно сказать, что к концу III тысячелетия до н. э., ко времени начала господства «Царства Шумера и Аккада» — так называемой III династии Ура (с 2111 г. до н. э.), в Двуречье Евфрата и Тигра непомерно вырос царский сектор хозяйства, включавший тогда также и хозяйства храмов; царский сектор поглотил едва ли не большую часть сельскохозяйственных территорий и все ремесло, сосредоточенное в сколько-нибудь больших мастерских, а вернее сказать — все вообще ремесло, кроме того, что обслуживало самые непосредственные семейные нужды, особенно в сельской местности. То же касается и обмена. Международный обмен был целиком в руках царских агентов, называвшихся на шумерском, древнем языке Двуречья dam-gar, а на разговорном восточносемитском языке страны (аккадском) — tamkarum[2]. Вне царского сектора экономики в то время не было таких производителей товарной продукции, которые могли бы конкурировать с обширными царскими мастерскими и бескрайними царскими сельскохозяйственными имениями. Эти мастерские и имения обслуживались подневольными отрядами зависимых от царя людей (по-шумерски мужчины назывались gurus, а женщины — geme). Они практически были неотличимы от рабов. Естественно, что продукция царских имений и мастерских реализовалась только через царских агентов. И хотя мы почти ничего не знаем об обмене внутри страны при III династии Ура, надо думать, что при существовавшем положении вещей и здесь царский сектор доминировал.

Правда, мы располагаем сейчас данными о том, что и при III династии Ура общинно-частный сектор все же не вовсе был вытеснен или поглощен царским хозяйством, как это рисуется в учебниках — и у нас, и на Западе. Так, во время срочных полевых работ царское хозяйство широко привлекало наемный труд, и ясно, что оно не могло нанимать своих же собственных работников, которые и так работали на него без отдыху и сроку. Попытку доказать, что оно нанимало младших братьев своих же работников, следует также признать неудачной, так как ни из чего не видно, что, эксплуатируя самым безудержным образом мужчин, женщин и детей, царское хозяйство ограничивалось бы при этом одними лишь старшими братьями в семье. Паек наемника раза в три превосходил паек гуруша, царского работника, а значит, тот мог содержать за свой труд и свою семью; между тем есть основание считать, что гуруши вообще не имели постоянных семей. Далее, когда при последнем царе III династии Ура, ИббиСуэне, столица государства Ур попала в трудное продовольственное положение из-за вторжения неоседлых пастушеских племен в лучшие земледельческие округа юга страны, царь ИббиСуэн послал своего доверенного, ИшбиЭрру, закупить большое количество ячменя для города (для перевозки потребовалось 600 баржей)[3]. И здесь ясно, что ИббиСуэн не стал бы и не мог бы покупать хлеб в собственном царском хозяйстве. Наконец, по протоколам судебных процессов этого времени мы знаем, что в решении некоторых дел принимал участие «городской старейшина», т. е. председатель народного собрания городской общины, ab-(b)a uru, — должность, которая не встречается среди известных нам многих тысяч документов учета в царских хозяйствах, да и не может встречаться, потому что она относится к структуре общинного самоуправления, несовместимого с царским хозяйством, управлявшимся по произвольному усмотрению администрации[4]. Значит, общины с какими-то правами местного самоуправления существовали и при III династии Ура. Заметим, что древние общины не были организациями тяглового населения, связанными круговой порукой в интересах феодального государства, как это обычно бывало в средние века, а организациями всего полноправного населения, в состав которых входили и самые высокопоставленные лица; правда, все общины, в том числе городские, были обязаны военной и трудовой 8 (ирригационной, строительной) повинностью и должны были вносить храмам и царю обязательные жертвы и «дары», а иной раз с них взимали и другие поборы[5], но выполнение таких повинностей было строго необходимо для выживания самих общин (речь идет главным образом о поддержании ирригационной сети). Как показал молодой ассириолог А. А. Чириков, продолжительность повинностного труда была строго установленной — обычно один месяц; а работники, задержанные сверх срока, получали плату как наемники. Уплату различных поборов не следует также непременно приравнивать к эксплуатации, ибо они не обязательно содержат признак присвоения одним классом прибавочного продукта, создаваемого другим классом, хотя бы потому, что эти поборы шли на содержание органов, бывших или считавшихся тогда общественно необходимыми (к тому же, как известно, и в настоящее время во всех странах мира господствующий класс в той или иной форме тоже платит налоги), при этом лица, имевшие власть над патриархально-зависимыми людьми (в том числе над рабами), разумеется, их и посылали на трудовые повинности вместо себя и их же трудом пользовались для создания продукции, шедшей на жертвы и обязательные поставки. Вообще же классовое разделение шло тогда не по линии «член общины — не член общины», а по линии «эксплуатирующий чужой труд — эксплуатируемый».

Нужно отметить, что именно при «Царстве Шумера и Аккада» с его деспотическим и жестоким, но все же порядком, распространившимся на всю страну, а не на отдельные только города, археологами отмечен процесс расселения жителей за пределы городов[6] — явление, невозможное в предшествующий Раннединастический период, эпоху войн между собой всех отдельных мелких номов, или городов-государств, когда земледельцы были вынуждены селиться только под защитой городских стен. При III династии Ура общинно-частный экономический сектор сохранялся именно в деревне, и это могло способствовать росту сельских населенных пунктов.

Однако, несмотря на существование — вернее, прозябание — общин наряду с царским хозяйством и частных хозяйств внутри этих общин, нельзя не признать, что царский сектор настолько доминировал во всех отраслях экономики при III династии Ура, что, несомненно, должен был определять также и лицо нижнемесопотамского города того времени. По-видимому, этого не наблюдалось в таком масштабе в городах других стран Передней Азии ранней эпохи, и поэтому мы ни в коем случае не должны рассматривать нижнемесопотамский город III–II тысячелетий до н. э. в качестве некоего образца или эталона древневосточного города. Если он заслуживает внимания и интереса историка, то не потому, что дает возможность судить о древнем Востоке «вообще» (представление о том, что существовал древний Восток «вообще», — не более как распространенное заблуждение), а потому, что вавилонская культура оказала огромное влияние на последующие культуры Западной Азии, а через них — на культуру всего человечества.

Хотя в эпоху, рассматриваемую в настоящей книге (начало II тысячелетия до н. э.), положение в Нижней Месопотамии, и в том числе в ее городах, очень изменилось по сравнению со временем деспотизма III династии Ура, тем не менее влияние сравнительно недавнего прошлого еще сказывалось, и мы и в это время с трудом можем обнаружить среди городского населения Нижней Месопотамии лиц, которые не были бы так или иначе связаны с дворцом и особенно с храмом, хотя не обязательно подчинены ему. Формальная связь городских жителей с храмовой организацией — особенность, сохранившаяся в стране еще в течение многих столетий, но вовсе не свойственная всем древним странам Ближнего Востока.

Поэтому, изучая нижнемесопотамский город начала II тысячелетия до н. э. (т. е. после III династии Ура), мы должны учитывать, что будем иметь дело не с процессом становления города, растущего естественным путем из более ранних общинных структур, а с образованием города особого типа, возникшего в результате крушения почти полной хозяйственной монополии деспотического царского хозяйства, которая господствовала здесь в предшествующий период.

История падения Урского государства и возникновения царства Ларсы рассказана в серии «История древнего Востока», выпускаемой Институтом востоковедения АН СССР. Ограничимся тем, что отметим самые главные этапы событий.[7]

На общество III династии Ура при всей его упорядоченности воздействовали серьезнейшие внутренние противоречия; за исключением бюрократической его верхушки, мало кто был заинтересован в продолжении его существования. Однако ни одна из общественных группировок не обладала достаточными возможностями для разрушения существовавшего порядка. Падение III династии Ура явилось результатом прорыва аморейских (западносемитских) скотоводческих племен на поля Юго-Восточной Месопотамии; он был произведен обходным путем поперек Центральной Месопотамии, затем на юг между р. Тигром и предгорьями Загроса в Иране и, наконец, на запад через Тигр. События разворачивались с 2025 по 2004 (или 2003) г. до н. э. ИшбиЭрра, полководец последнего урского царя ИббиСуэна, взялся обеспечить столицу хлебом и отстоять страну от на-10 шествия; столицу он не накормил (цена на хлеб здесь выросла в 60 раз), но наступление овцеводов сдержал; однако в ходе войны уже в 2017 г. ИшбиЭрра создал новое, собственное государство со столицей в малоизвестном городке Иссине; государство Ура постепенно сошло на нет и в конце концов погибло, — впрочем, не от амореев, а от войск соседнего Элама, воспользовавшегося неурядицами в Нижней Месопотамии. ИббиСуэн, войска которого еще в конце 20-х годов XXI в. до н. э. громили Элам и заходили в глубь нынешнего остана (губернии) Фарс (город Аншан, ныне городище Тали-Мальян), был уведен в кандалах в горы и там, надо думать, предан казни. После нескольких лет оккупации опустошенного и голодного Ура (2003–1996 гг. до н. э.) эламиты ушли и оставили древнюю столицу царям Иссина, которые с этого времени стали понемногу ее отстраивать.

Вторжением амореев и постепенным переходом округа за округом к ИшбиЭрре был сразу же нарушен точнейшим образом отрегулированный, но громоздкий и в высшей степени негибкий бюрократически-полицейский аппарат учета и надзора, учрежденный для царского хозяйства в масштабе всей страны при III династии Ура;[8] отряды гурушей, работавших из-под палки на царских полях, на юго-востоке страны попросту разбежались. «Плач о гибели Ура»,[9] исполнявшийся впоследствии в храмах Двуречья, вкладывает в уста урской богини Нингаль такие слова:

Вола моего из хлева не гонят пастись — его погонщик ушел,
Барана моего из хлева не гонят пастись — его пастырь ушел,
В каналах моего города воистину набрался песок,
Воистину они обращены в жилище лисиц,
Не текут в них проточные воды — заботившийся о них ушел,
На полях моего города нет ячменя — надзиратель[10] ушел…
…Мое добро пришедший снизу вниз унес по реке
(мое добро! — говорю я),
Мое добро пришедший сверху вверх унес по реке
(мое добро! — говорю я),
Мое серебро и каменья разобраны —
(мое добро! — говорю я),
Мои сокровища разорены —
(мое добро! — говорю я),
Моим серебром, кто не знал серебра, тот наполнил руки,
Моими каменьями, кто не знал каменьев, тот украсил шею…

Таким образом, нашествие амореев принимало характер социального переворота и краха гигантского псевдо-«латифундиального» хозяйства царей III династии Ура. Дезорганизация царского хозяйства и разорение или уничтожение хлебных складов на всем востоке страны привели к голоду в городах, не попавших в руки к амореям: ведь в «Царстве Шумера и Аккада» при царях Ура не поощрялись самостоятельные хозяйства, и огромное множество городского населения, а также сельской бюрократии и надсмотрщиков целиком зависело от царских пайков.

Цари новой династии «Царства Шумера и Аккада», правившие в Иссине, сохранили нечто приближающееся к традиционному порядку в городах по Евфрату — если не на всем протяжении от Мари (на среднем течении р. Евфрат) до Ура (недалеко от его устья), то, во всяком случае, вокруг Иссина и общегосударственного культового центра — Ниппура. В частности, нам известно, что здесь продолжали функционировать царские мастерские прежнего образца,[11] однако учетные документы царских сельскохозяйственных имений исчезают. Нередко возникали, видимо, такие ситуации, в которых начальникам и надсмотрщикам полевых работ (а подальше от столицы — и мастерских) попросту не перед кем было отчитываться; номинально оставаясь царскими служащими, они фактически начали действовать как хозяева, на свой риск и страх. 100–150 лет спустя мы встретим в Нижней Месопотамии частные мастерские (несколько меньшего масштаба, чем прежние царско-храмовые), основанные на снабжении сырьем через частную торговлю и не полагающиеся более на централизованное распределение производимой продукции.

Еще более влияла на общее положение в стране проблема снабжения огромных толп царских служащих и царских работников. При III династии Ура всякое самостоятельное хозяйствование царских служащих, не говоря уже о производящем персонале, не поощрялось; выдача земельных наделов служащим хотя и не совсем прекратилась,[12] но осуществлялась, видимо, лишь в каких-то единичных случаях, а в остальных почти полностью была заменена системой пайков.[13] Но при сложившейся теперь в стране политической и военной обстановке государство не могло брать на себя бесперебойное обеспечение постоянными пайками не только служащих, но и непосредственных производителей продукции; пришлось участки царско-храмовой земли раздавать самим царским служащим и даже работникам, и они начинали вести на них фактически частное хозяйство, хотя и не были их собственниками.

Все эти тенденции еще усилились лет сто спустя. По мере того как ирригационная система Нижней Месопотамии, никем не поддерживаемая (а каналы требуют почти ежегодного обновления), приходила в негодность, богатые поля Шумера, привлекшие сюда овцеводов, которые использовали их главным образом под пастбище, быстро превращались в выжженную пустыню. Как говорится в «Плаче о гибели Ура»:[14]

Мои поля, как поля, откуда изгнана (?) мотыга, выращивают нечистые, сорные травы (?),
Мои пальмовые рощи и сады, дарившие много патоки и сикеры, воистину выращивают тернии,
Моя равнина, где веселились и пировали, воистину высохла, как печь (?)…

Поэтому и овцеводам надо было перестраивать свое хозяйство. Выход они нашли в том, чтобы наниматься в качестве воинов к аккадским царям и правителям городов, получая за это небольшие участки орошенной земли, которые обрабатывали как умели.[15] Заметим, что тогдашние овцеводы вовсе не были кочевниками-бедуинами: у них не было еще ни прирученного коня, ни верблюда, поэтому они не могли отходить далее двух дней от воды и не совершали регулярных перекочевок; при таком хозяйстве пастбища довольно быстро оскудевали и не восстанавливались, вынуждая пастушеские племена к новым переселениям, и в любом случае им трудно было обходиться без подсобного земледелия.[16] Поэтому овцеводческие племена не были вовсе чужды земледельческой работе, и при случае они переходили к оседлой жизни без особого труда, хотя это и означало ухудшение их рациона: пастух питался главным образом молоком, сыром и бараниной, а земледелец — ячменным хлебом и продукты животноводства видел гораздо реже, почти исключительно по праздникам, после жертвоприношений.[17] Но когда начинался падеж овец от засухи, то и пастух становился земледельцем, а воином — тем более.

В условиях, когда царские люди были лишены постоянного пайка и им было необходимо много времени для ведения хозяйства на наделе, они, естественно, были заинтересованы в том, чтобы возможно более освободиться от военной и трудовой повинности и переложить их на плечи наемников-амореев. Это понимали и цари, заинтересованные в бесперебойном функционировании государственной системы. Итак, ИшмеДагaн, царь Иссина (1953–1935 гг. до н. э.), смог освободить людей (eren) священного Ниппура от налога-десятины и от воинской повинности, заменив и то и другое службой исключительно на храм.[18] Возникает вопрос: имеются ли в виду все жители города Ниппура или только царско-храмовой персонал? Ниппур еще детально не исследован, но пока складывается такое впечатление, что практически каждый гражданин Ниппура был так или иначе связан с культом бога Энлиля, так что в частном случае Ниппура, возможно, между храмовыми (но не царскими) людьми и гражданами города не было отличия; во всяком случае, к отождествлению гражданства с людьми храма сводился указ ИшмеДагана. Ниппур, таким образом, стал первым в истории Передней Азии автономным привилегированным храмовым городом. В последующие столетия тот же статус получили и Сиппар, Вавилон и другие города.

Очевидно, ИшмеДаган мог обойтись без воинской повинности жителей Ниппура, имея в достатке надежных военных сил в преданных ему аморейских племенах. Вскоре амореев в войсках оседлых царств стало так много, что wakil amurrim — «начальник западных» стало официальным воинским званием лиц старшего командного состава. В числе «амореев» по должности появилось немало и аккадцев или по крайней мере таких амореев, которые полностью переняли аккадский язык и культуру.[19]

В истории специально города Ура, которому посвящена эта книга, ИшмеДаган сыграл большую роль. Впервые после падения ИббиСуэна он, по древнему обычаю, назначил в Ур в 1927 г. до н. э. верховной жрицей entu(m) свою дочь, дав ей шумерское имя Эн-Анатумы, и она принялась восстанавливать знаменитые урские храмы бога Луны Нанны (Сина) и его супруги Нингаль.

Вскоре к амореям начала переходить власть в одном месопотамском городе за другим. Вожди южных амореев, которых еще при ИббиСуэне возглавлял некто Наплaнум — противник, а позже, вероятно, союзник ИшбиЭрры, — по-видимому, рано стали селиться вместо шатров в стратегически важном городке Ларсам, или Ларса, центре культа солнечного бога Утy (аккадск. Шaмаш), у слияния самого большого судоходного и ирригационного канала Итурунгаль с основным руслом Евфрата, выше крупнейших городов Двуречья — Урука и Ура; при этом, однако, они не оспаривали власть иссинских царей над оседлым населением Ларсы. Лишь в 1932 г. потомок Напланума, Гyнгунум, объявил себя в Ларсе царем; с 1924 г. он принял, подобно иссинским царям, титул «царя Шумера и Аккада», однако фактически еще поддерживал с Иссином добрые отношения, разрешая его царям ЛипитЭштару и УрНинурте совершать культовые действия в Уруке и Уре; при нем верховной жрицей в Уре оставалась Эн-Анатума, дочь ИшмеДагана, а в сан энтум богини Нингублаги была вскоре возведена Эн-Нинсунзиг дочь иссинского царя Липит Эштара, который продолжал поддерживать строительные работы в урских храмах.

Впервые после III династии Ура Гунгунум возобновил индийскую торговлю, хотя и не непосредственно, а через остров Тельмун, современный Бахрейн.

Только уже после смерти УрНинурты (1896 г. до н. э.) между царством Ларсы и царством Иссина началось открытое соперничество. Эн-Мегалана, очередная жрица Нанны в Уре, 14 была уже, вероятно, дочерью преемника Гунгунума на ларсском престоле, Абисaрихи (A-bi-sa-ri-e).[20] Вслед за нею энтум Нанны была дочь СумуЭля, царя Ларсы (о котором см. следующую главу), по имени Эн-Шакианга-Нанна (с 1872 г. до н. э.).

Примеру Гунгунума вскоре последовали вожди и других аморейских племен и отрядов. В течение ближайших лет семидесяти или около того аморейские династии захватили власть в ряде городов Нижней Месопотамии (с юга на север: в Уруке, в Кисуре, в Мараде, в КазаЛлу, в Вавилоне, в Сиппаре), Верхней Месопотамии (в Мари, в Ашшуре, в ШубатЭллиле, в Талхиате) и, наконец, в Сирии (в Ямхаде у большой излучины, где река ближе всего подходит к сирийскому побережью, и т. д.). Некоторые из этих династов быстро сошли со сцены, другие удержались дольше, но все эти города, за исключением Ямхада, были объединены в первой половине XVIII в. до н. э. под властью Хаммурапи вавилонского.

Этот процесс вторично толкнул экономику Двуречья к хаосу и, конечно, отозвался одинаково болезненно и на государственном, и на частных хозяйствах. Каждое завоевание шумеро-аккадского города отрядами воинов из пастушеских племен вносило беспорядок в его экономическую жизнь. Прежде всего разрушалось именно дворцовое хозяйство, которое в новых условиях теряло всякую хозяйственную эффективность.

К тому же аморейские вожди и их дружинники не хотели и не могли поддерживать существование сложного организма государственно-хозяйственного управления: для этого у них не было ни традиций, ни своей выучки, ни специальных чиновников. По всей вероятности, они ограничивались выжиманием у населения поборов. Титулы царей, составлявшиеся шумеро-аккадскими писцами по-шумерски для надписей, прославлявших новых владык,[21] оставались громкими и традиционными. Но в хозяйственно-административной области шумерские традиции прервались. Чем заново сколачивать отряды работников, которые трудились бы в сельском хозяйстве или ремесле под надзором царских чиновников (но которых при разграбленной казне не так-то легко было бы и прокормить), аморейским царькам было легче раздавать захваченную государственную (да и общинную) землю отдельным лицам.

Однако, несмотря ни на какие завоевания, жизнь должна была продолжаться, и землю надо было орошать и пахать, и урожай взращивать и сжинать. Дело поддержания страны пропитанием перешло поэтому в руки отдельных семей. Так было в сельском хозяйстве, так было и в ремесле. И держателям земельных наделов, и начальникам мастерских, торговым агентам и всякого рода надзирателям — коль скоро они уплачивали завоевателю известный побор — ничто не мешало обращаться с подчиненной им частью государственного имущества как со своей собственной и стараться продолжать прежнюю хозяйственную деятельность уже к своей выгоде. Именно такую картину мы обнаружим в Уре XIX–XVIII вв. до н. э., которому посвящена настоящая книга.

С другой стороны, и владельцам негосударственной, общинной земли — коль скоро они уцелели от погрома и платили побор — ничто теперь не мешало заняться любым родом деятельности, в том числе ремеслом на продажу и торговлей — на свой страх и риск. Это касалось даже международной торговли: как ни опасны были в такое время пути между городами и царствами, но уклониться (или даже откупиться) от мелкого царька-вождя было все же легче, чем уклониться от всевидящего ока тоталитарного полицейского рабовладельческого государства типа «Царства Шумера и Аккада» времени III династии Ура или даже династии Иссина времен ее расцвета, потому что такое государство стремилось организовывать торговлю само и само получать львиную долю дохода.

В связи с повсеместным ростом частного хозяйственного сектора — притом что основой подлинной собственности на недвижимость могло быть только членство в общине — снова растет и значение общинных органов самоуправления, прежде всего общинного совета старейшин и выделявшегося из него общинного суда; но иногда упоминается и общинная сходка — либо всего поселения (особенно в поселениях мелких), либо квартальная.

Новое значение приобретают храмы. Дворцовые хозяйства могли быть разорены амореями, заменившими доход с них прямыми поборами с населения, но с храмами дело обстояло иначе. Во-первых, они в меньшей степени подвергались разгрому, так как амореи тоже почитали, или, как тогда говорили, «боялись» (iplahu), шумеро-аккадских богов; во-вторых, хозяйства храмов восстанавливались быстрее потому, что благосклонность богов в любом случае должна была представляться важнейшим делом для всех — от земледельца до царя. Однако в организации храмов произошли большие перемены. Возможно, что храмовые хозяйства и продолжали официально считаться частью царского, но у царьков не было ни желания, ни возможности их контролировать, и у нас почти нет сколько-нибудь надежных свидетельств о таком контроле царей над экономикой храмов. Храмы в значительной степени вернули себе положение центров своих общин (жрецы занимают почетное место в ряду общинных старейшин, и еще Хаммурапи в своих законах возлагал на храмы чисто общинные обязанности).[22] Во всяком случае, храмы фактически опять стали гораздо самостоятельнее от царской власти, чем в эпоху ранних деспотий. Это видно прежде всего по замещению храмовых должностей. Обладатели их оказались в таком же положении, как и торговые агенты, начальники мастерских и т. д.: должности оказались в их неподотчетном владении, не отличавшемся от собственности. Поэтому некоторые, менее значительные из этих должностей немедленно стали предметом купли-продажи: продавалось, скажем, исполнение должности жреца gudu(g)4 — или guda, аккадск. pasisu(m) — за месяц, за три дня в месяц, за один день, за полдня… В связи с раздачей храмовых должностей составлялись по дням специальные календари-расписания дежурств обладателей таких частичек этих должностей. В этом не было ничего противоречащего мировоззрению того времени: древний шумеро-аккадский жрец не был священником в средневековом понятии, т. е. лицом, отмеченным особой духовной благодатью; ни в шумерском, ни в аккадском языке вообще не было понятия священства или духовенства как чего-то отличного от людей светских. Очень трудно провести черту между жреческим и административным персоналом храма — хотя «администраторы» чаще получали вознаграждение не в серебре, а в виде земельного надела, но это отнюдь не было общим правилом. Кроме того, были лица, совершавшие по профессии сакральные действия, но не принадлежавшие к храмовому персоналу (гадатели, заклинатели, ремесленники, изготовлявшие и чинившие статуи и богослужебный инвентарь). Не было термина, который обнимал бы всех вообще людей, посвятивших себя обрядовым, богослужебным действиям; разве что применительно к данному конкретному храму его персонал назывался «людьми такого-то бога», но это понятие включало не только богослужебный, но также и административный и рабочий персонал. И это понятно: ведь целью любых действий, происходивших в храме, было прежде всего обслуживание божества (как во дворце — обслуживание царя), — конечно, такое обслуживание, которое могло бы снискать его милость, — но ведь и весь род человеческий, по шумерскому учению, был создан только для обслуживания и кормления богов;[23] а раз так, то между главным жрецом — sanga, аккад. sangu — и посыльным храма — ra-gab, аккад. rakbu(m) — различие было только в ранге: оба служили на дом бога, и именно поэтому никого не занимало, будет ли лицо, купившее право на 1/360 должности (и доходов) какого-либо служителя культа, носителем особой благодати. Ведь и каждый глава семьи был у себя дома жрецом и совершал сакральные действия. Но приступать к священнодействию служитель божества должен был в ритуально чистом состоянии — весь выбритый, умытый, умащенный, без телесных изъянов.

Итак, многие лица смогли нажиться в новой сложной и бедственной обстановке и могли теперь вести и даже всячески укреплять свое частное хозяйство (либо на «своей», т. е. общинной, либо на царской или храмовой земле), могли производить хлеб, финики, овощи и изделия ремесла как впрок, так и на продажу и таким образом создавать накопления. При расширении частного хозяйства необходимы были рабочие руки. В описанных условиях понятно, что в стране оказалось множество людей, готовых с голоду идти внаем или в долговую кабалу либо даже продать часть своего надела общинной земли, а то и весь надел, а некоторые и совсем уже были лишены всякого имущества. Между тем каждый военный набег (а военные набеги происходили каждое лето) и каждый военный переворот множил число людей, обращенных в нищету или рабство.

Изучаемый нами «старовавилонский» период в истории Нижней Месопотамии был временем расцвета рабства, причем хотя это рабство все еще носит черты патриархальности (на чем мы остановимся ниже), однако по правовому положению рабы все более начинают напоминать рабов античного мира: их лишают права свидетельствовать в суде и — что важнее — настолько фактически ограничивают их возможность искать себе в суде защиты, что судебные процессы раба против хозяина, еще хорошо известные во времена III династии Ура, теперь исчезают, хотя § 282 Законов Хаммурапи, по-видимому, их формально разрешал. Оковы и клеймение становятся обычным спутником рабства;[24] рабские семьи в документах не упоминаются.

Разделение труда зашло достаточно далеко, чтобы появился хотя бы небольшой внутренний рынок: даже безземельные свободные работники были вынуждены покупать часть пищи и одежды. Их плата исчислялась в серебре, а если даже фактически, быть может, выплачивалась необходимыми им натуральными продуктами, то не круглый год: ведь в самом хозяйстве, где они были заняты, этот продукт создавался не все время, а сезонно, и у хозяев обычно не было достаточно больших складов для постоянного хранения лишнего продовольствия; богатые же люди, ведшие специализированное плодовое (главным образом финиковое), ремесленное или торговое хозяйство, еще более работников нуждались в покупках всего того, чего они не производили сами. Между тем свободных наличных денег (например, серебряного лома) в обращении было очень мало, а при сезонном характере поступления любых доходов (урожая, наемной и другой платы, прибыли с торгового путешествия и т. п.) все хозяева без исключения нуждались в кредите, а бедная часть населения — и в особенности. Поэтому широко расцветает ростовщический кредит; рост в 1/3 на металл (по-видимому, при любом сроке займа) и 1/3 на хлеб считался справедливым.

Почти всюду начинается купля-продажа финиковых плантаций, а также полей (но не в Уре, в Лapce же, по-видимому, только в каких-то исключительных обстоятельствах). Первый документ — из Ниппура времени СумуЭля, царя Ларсы; по тому же документу отчуждаются и жреческие доходы:[25] именно в Ниппуре, главном культовом центре Шумера и Аккада, такая торговля особенно процветала. Из Иссина известны случаи продажи частным лицам даже заведомо дворцовой земли, что прямо и указано в самой сделке;[26] в других, менее «традиционных» городах, возможно, продавали такую землю и без всяких оговорок. Правда, в изучаемом нами царстве Ларсы купля земли, особенно полей, была, по-видимому, по большей части запрещена, как и во времена III династии Ура. Общественное мнение, как видно, продолжало считать землю любого рода неотъемлемой собственностью общины и ее бога и столь же неотъемлемым владением «домов», которые эту территориальную общину составляли. К этому времени фактически уже совершенно обособились от общины и «дом» царя (e-gal, ekallu[m] «большой дом»), и «дома» богов, т. е. храмы, так что территориальную общину непосредственно составляли теперь частные «дома», которые могли образовывать либо большесемейную неразделенную общину (главным образом в сельской местности), либо индивидуальную патриархальную семью (главным образом в городах).[27] Земля и «дом» в территориальной общине были между собой неразделимы, и поэтому продажа земли была равносильна отказу продавца от гражданских прав в общине — превращению его в бездомного изгоя, и на такую сделку, по-видимому, люди шли только уж в случаях крайне бедственного положения.

Но и с точки зрения государства, каким бы паразитическим оно ни было, продажа земли, закабаление и обезземеливание бедной части населения должны были казаться нежелательными явлениями: лишенный гражданских прав раб-должник или безземельный бродяга не были бы уже для царя источником поборов и с трудом могли быть использованы в военном ополчении и даже на ирригационных и строительных повинностях. Многие цари (а может быть, и все) по стародавнему обычаю объявляли, чаще всего в первый же год своего правления и затем, через известные промежутки времени, повторно, «освобождение» (точнее, «возвращение в исходное состояние», ama-(a)r-gi, anduraru[m]), или «справедливость» (шум. ?i(g)-si-sa, misaru[m]), что означало отмену всех долговых обязательств и сделок о долговом рабстве, а также продление недоимок по налогам и сборам, а иногда и отмену сделок купли-продажи земли и возвращение ее первоначальным владельцам.[28] Последние, однако, к этому времени нередко находились до такой степени без средств, что не могли уже надеяться поддерживать даже на своей прежней земле свою семью и поэтому снова уступали свой бывший участок тому же покупателю за более или менее номинальную плату; по крайней мере такие случаи известны нам от несколько более позднего времени.

С точки зрения современной исторической науки общество царства Ларсы делилось на три класса: класс, пользовавшийся эксплуатацией рабского и плотского труда, класс, не эксплуатируемый и никого не эксплуатирующий, и класс эксплуатируемых «рабского» типа. К первому принадлежали царская семья и круг царских приближенных, которые жили за счет доходов с царского хозяйства и дележа налогов, верхушка храмового персонала, жившая за счет храмового хозяйства и приношений храму, и частные лица, члены городских и сельских общин, имевшие рабов и эксплуатировавшие рабский труд. Ко второму принадлежали земледельцы, организованные в большесемейные общины, и ремесленники. Под ремесленниками следует разуметь как частных, которые сами реализовали свою продукцию, либо через скупщиков, либо непосредственно продавая ее потребителям, так и дворцовых и храмовых, которые сдавали свою продукцию дворцу или храму; такие ремесленники жили за счет выдач либо продуктов или серебра, либо земельных наделов, которые они сами обрабатывали. Хотя эти выдачи шли из храмовых доходов, как и у эксплуатирующего класса, однако, поскольку ремесленники, со своей стороны, сдавали материальную продукцию, постольку к эксплуататорам их причислять нельзя. Наконец, в класс эксплуатируемый входили, с одной стороны, собственно рабы (и частные, и казенные, потому что рабов и особенно рабынь, например ткачих, скотниц и т. п., держали и дворец и храмы. Это показывают нам преимущественно документы III династии Ура, но нет причин думать, что при царстве Ларсы дело обстояло иначе); а с другой стороны, в этот же класс входили илоты, т. е. люди, лишенные собственности на средства производства и эксплуатируемые, как и рабы, путем внеэкономического принуждения (т. е. не через рынок), однако не подлежавшие продаже, имевшие семьи и нередко земельные наделы; они были, конечно, только в собственности дворца или храмов.

Это разделение, соответствующее современному пониманию социально-экономических отношений, носит абстрактный характер: в реальной жизни, где отношения людей определялись не обнаруживаемыми путем анализа классовыми отношениями, а сословными и профессиональными гранями, осознаваемыми самими древними людьми, четко разбить население по классовой принадлежности оказывается трудно.

Мы не знаем, как в царстве Ларсы обозначали существовавшие сословия, но по аналогии с царствами Эшнуны, Вавилона и Иссина можем предполагать, что сами древние делили общество, если не считать рабов в собственном смысле слова (wardu, ж. p. amatu[m]), на два сословия: 1) шум. lu, аккад. awilu и 2) шум. masda или mas.ka15.en, аккад. muskenu(tum). К первому относились все, кто обладал или по праву мог обладать недвижимой собственностью в составе городской или сельской общины, будь то простой член ее или царский либо храмовой человек высшей категории, т. е. обязанный царю или храму только службой, но не материальными поставками (шум. gu-un, аккад. biltu[m]). Ко второму относились все те люди царские и храмовые (при Хаммурапи они были одинаково царскими), которые были обязаны материальными поставками (nas[i] bilti[m]), включая илотов, но исключая прямых (прежде всего частных) рабов. Разница между этими двумя сословиями была нечеткой: более искусные или удачливые из ремесленников, продолжая материальные поставки царю или храму, приобретали и свою землю (по крайней мере финиковые плантации); весьма высокопоставленного служащего — и даже неслужащего подданного — можно было обязать поставлять ту или иную продукцию в храм. С другой стороны, не только жившие и работавшие большесемейными общинами бедные земледельцы, но и множество городской бедноты, по той или иной причине не связанной с царским или дворцовым хозяйством, относились, очевидно, все же к awilu.

Существенную роль начинали играть налоги. В III тысячелетии до н. э. не существовало постоянных налогов в пользу царя со свободного населения, не состоявшего в царско-храмовом хозяйстве (состоявшее в нем было обязано поставками). Были военная и строительная повинность, от которой иногда можно было откупиться, от времени до времени появлялись те или иные специальные сборы — но все это было, как правило, строго необходимо для существования всего общества и потому не было эксплуатацией и не воспринималось как эксплуатация. Царское и храмовое хозяйства жили за счет собственных имений. С начала II тысячелетия казенные имения уменьшаются, а число различных налогов на свободное население увеличивается; храмы же начинают, видимо, жить за счет приношений жителей. В какой мере жили за счет налогов царь и его приближенные, установить трудно. До тех же пор, пока не подтверждено фактами, что налоги стали формой изъятия прибавочного продукта у трудящегося населения, мы не можем утверждать, что класс свободных общинников уже подвергался эксплуатации. Здесь речь, конечно, не идет о таких явлениях, как долговая зависимость бедных от богатых, взятие людей в залог за долги и прямое долговое рабство. Во всех подобных случаях скорее нужно говорить о переходе свободных трудящихся в класс эксплуатируемых «рабского» типа.

Заметим, что сословные обозначения (muskenu, awilu) не играли роли в конкретной деловой жизни и в деловых документах никогда не упоминаются.

По всем этим причинам, разбирая сведения об отдельных жителях Ура и пытаясь реконструировать их судьбы? мы чаще всего мало что можем сказать о классовой и даже сословной принадлежности каждого из них в отдельности. Признаком принадлежности какого-либо лица к высшему сословию awilu обычно является употребление его имени с отчеством, а признаком принадлежности к muskenu — употребление имени с профессиональным обозначением. Однако этот критерий — не абсолютный: отчество (а иногда и профессию) писцы могли опускать просто ради экономии места на весьма ограниченном пространстве глиняной плитки; иной раз и muskenu[m] величался по отчеству, ежели его нужно было отличить от тезки; и наконец, некоторые титулы, например жреческие, были настолько почетны, что их нередко помещали при имени предпочтительно перед отчеством. Все же отметим, что подавляющее большинство людей, попавших в письменные документы, принадлежали, очевидно, к сословию awilu.

Наконец, заметим, что слово «писец» (dub-sar, tupsarrum, tupsarru) не являлось профессиональным обозначением, но лишь почетным, применимым ко всякому, кто закончил писцовую школу и прошел полный образовательный курс.

Таков был тот общественно-исторический фон, на котором разворачивалась жизнь тех нескольких семейств, живших — в пределах старовавилонского царства Ларсы — в древнем городе Уре и на примере которых мы постараемся обрисовать городскую жизнь того времени. Если в других выпусках нашей серии рассказывается об определенных сторонах социального строя, духовной и бытовой культуры этого периода и этого царства — об экономике, законах, государственной и правовой традиции, образованности, религии, искусстве, то здесь речь пойдет обо всех этих вещах понемногу: так, как они нашли отражение в конкретной жизни конкретных семей; нам кажется, что таким образом социальная и культурная история эпохи станет живее и нагляднее и выводы, которые будут сделаны в конце всей серии выпусков, в какой-то мере убедительнее.


1. Карта-схема города Ура (совр. Телль аль-Мукаййар — использованы данные: Woolley L., Mallowan М. UE, VII, табл. 415:

1 — зиккурат Этеменнигуру. Предполагается, что зиккурат был окружен несохранившимися хозяйственными строениями (пекарня, кухня), перед ним было святилище; 2 — «Гипар»; 3 — Кисаль-санг (верхний двор бога Нанны); 4 — Нганунмах; 5 — Дубламах; 6 — храм Нингублаги; 7 — место храма Ниминтабы; 8 — раскоп ЕМ (жилой квартал); 9 — раскоп ЕН (жилой квартал); 10 — раскоп АН (жилой квартал); 11 — место разрушенного храма-дворца III династии Ура Э-хурсанг; 12 — застройка на месте мавзолеев III династии Ура; 13 — предполагаемая процессионная дорога; 14 — Северный порт, 15 — Западный порт (в это время спорно существование обоих портов сразу); 16 —предполагаемый нищий квартал; 17 — возможное местоположение карума; 18 — возможное расположение садов энтум; 19 — храм Эйи-Энки времени РимСина I; 20 — храм бога Нингиззиды; 21 — предполагаемое место городских ворот; 22 — обрыв

Прежде чем перейти к описанию жизни семей в городе Уре при династии Ларсы, надо еще сказать несколько слов о политической обстановке в тех местах в течение XIX–XVIII вв. до н. э.

Все описанные выше процессы начались в царстве Ларсы со времени царствования Гунгунума; вскоре уже выяснилось, что царство быстро прогрессирует в сторону высокоразвитого частного рабовладения, обгоняя многие окрестные мелкие государства. Далеко не последнюю роль играло, видимо, то обстоятельство, что на его территории находился важный морской порт и центр международной торговли — город Ур.

В начале XIX в. до н. э. цари Ларсы, следуя примеру царей Иссина, всячески пытались сравняться с царями III династии Ура. Царь СумуЭль после ряда военных походов и побед в 1868 г. временно захватил у Иссина священный город Ниппур и принял божеские почести.

С 1872 г. верховной жрицей в Уре была дочь СумуЭля. При его преемнике НурАдаде (1865–1850 гг. до н. э.) на долю царства Ларсы выпали серьезные трудности — разрушительнейший вражеский набег (чей — неизвестно), военные неудачи, гибель плотин, катастрофический разлив рек, который вывел из строя ирригационную сеть и изменил русла каналов.[29] Однако НурАдад справился с бедой, хотя полностью ее последствия были ликвидированы лишь при его сыне. Деловая жизнь в Ларсе и Уре продолжалась; в это же время в Ларсе был построен для царя новый кирпичный дворец (до этого цари Ларсы, видимо, пользовались обветшавшим зданием, построенным еще при III династии Ура); в Уре было выстроено несколько храмовых зданий и отстроены хозяйственные помещения при храмах («Великий амбар», ga-nun-mah и жертвенная кухня при зиккурате — «Великая поварня», gir4-mah). НурАдад пытался также восстановить храм в заброшенном вследствие заиливания каналов городе Эреду у Персидского залива.

В начале правления НурАдада жрецы Ниппура составили в его честь коронационный гимн, возможно связанный с обрядом «священного брака» (о котором мы расскажем далее) между НурАдадом и Инаной-Иштар, богиней священного города Урука; до того этой чести удостаивались лишь цари III династии Ура и Иссина, а в Ларсе — Гунгунум,[30] позже и другие ее цари, вплоть до РимСина I.

Когда при НурАдаде над царством Ларсы разразились бедствия, Урук отложился от нее; около этого времени в нем начал править некто Синкaшид: по имени — аккадец, по титулу — «царь» соседнего аморейского пастушеского племени амнанум. Синкашид развил бурную храмостроительную деятельность, несомненно требовавшую больших средств, и, по утверждению надписи этого узурпатора, при нем царила баснословная дешевизна на натуральные товары (в серебряном выражении); причины этого «процветания» пока не вполне ясны; может быть, в царстве Синкашида просто было мало серебра?

Вслед за НурАдадом в Лapce правили Синиддинам, Синэрибам и Синикишам, видимо его сыновья. Наиболее значителен был первый (1849–1843); он завершил восстановительные работы, начатые его отцом, успешно воевал с Вавилоном, с государствами на Тигре и с Эламом, вновь отнял у царства Иссина потерянный было священный Ниппур, но вскоре погиб от несчастного случая. При Синэрибаме и Синикишаме (1842–1836) Ларса претерпела политический упадок. В Двуречье между Тигром и Евфратом (не считая более отдалённых районов, расположенных вверх по Евфрату, вверх по Тигру и за Тигром) в это время существовало по крайней мере пять царств: Вавилон, Казаллу, Иссин, Ларса и Урук; из них во всяком случае Иссин и Ларса претендовали на то, чтобы быть «Царством Шумера и Аккада», и во всех, кроме Иссина, сидели аморейские династы. Кроме того, в политической игре участвовали разместившиеся в пространствах между городами аморейские племена: южнее всех, между Уруком и Уммой, — часть племени амнанум, вокруг Ниппура — нyмхум, севернее, около Сиппара, — вторая часть племени амнанум, а также яхрyрум и рабaбум; вдоль Тигра и за Тигром, южнее впадения р. Диялы, — племена мутиябаль и ямутбaла и т. д.

С 30-х годов XIX в. до н. э. судьбой царства Ларсы начинает распоряжаться некто Кудурмабуг, сын Симтишильхака. По имени и отчеству — эламит (эламск. Кутирмапук), по положению — вождь скотоводческого аморейского племени ямутбала (дававший, однако, своим сыновьям аккадские имена) Кудурмабуг был международным деятелем незаурядных способностей.

Связи его с Ларсой — вернее, с Уром — восходили, видимо, еще к 1840-м годам. Затем, когда в 1836 г. Элам и Иссин затеяли войну против Синикишама, царя Ларсы, Кудурмабуг, как вождь племени, расположенного на самом пути между Иссином и Эламом, вряд ли мог не принять участие в этой войне. В ней Синикишам потерял Ниппур, перешедший в руки Иссина, и вскоре погиб, однако уже на следующий год Ниппур оказался в руках преемника Синикишама, ЦиллиАдада.

История ЦиллиАдада темна и странна. Всего через несколько месяцев после его воцарения документы, датировавшиеся — не только в Ларсе, но и в Ниппуре — по формуле «ЦиллиАдад стал царем», сменяются документами, датированными по формуле «ЦиллиАдад был извергнут с царствования» или «ЦиллиАдад не стал царем». В единственной дошедшей до нас надписи ЦиллиАдада — неизвестно, составленной до или после того, как он был «извергнут с царствования», — он уже не носит царского титула, хотя и претендует на власть над всей коренной территорией царства Ларсы (над Лагашем, Куталлу, Ларсой и Уром), и надпись его посвящена мирному делу — реставрации храмовой башни (зиккурата) в Уре. Известно, что со следующего года Ларса была оккупирована войсками Казаллу, города, который всего несколько лет назад был покорен Синикишамом.

Тут-то на сцене и является Кудурмабуг. Уже во второй половине 1834 года он и в Уре, и в Ларсе покончил с войсками Казаллу (ЦиллиАдаду было предоставлено жить в Ларсе как частному лицу)[31] и с союзниками Казаллу, племенем мутиябаль; затем был заключен союз с Вавилоном и с его помощью взят и разрушен город Казаллу, хотя государство под этим именем еще не перестало существовать. В длительной войне с Иссином Ниппур переходил из рук в руки, пока в 1826 г. не остался окончательно за Кудурмабугом.

Хотя Кудурмабуг, таким образом, стал полным и неоспоримым хозяином царства Ларсы — одного из крупнейших царств Двуречья, — он не принял царского звания; проявляя редкое на древнем Востоке отсутствие честолюбия в том, что касается титулов, он предпочитал и царскому достоинству, и царскому дворцу пастушеский шатер и прозвище «отца» своего племени; очевидно, именно среди него он чувствовал верную опору своему могуществу. На престол Ларсы он возвел своего малолетнего (?) сына ВарадСина (1834 г.), а несколько позже (1823 г.) ввел в Уре в сан жрицы-энтум, земной супруги бога Луны Нанны, свою дочь, которой по традиции было дано шумерское имя Эн-Анеду; по-видимому, она сменила дочь Суму-Эля.[32] (Это был первый случай за несколько столетий, что в сан энтум бога Нанны была возведена не царская дочь.) Варад-Син мирно процарствовал над Ларсой, Уром и Лагашем до 1823 г., и в его последние годы уже составлялись надписи непосредственно от его имени, а не от имени его отца, который, однако, все еще здравствовал: в 1823 г., когда ВарадСин уже был при смерти, при заключении сделок стороны стали для верности клясться наряду с именем смертельно больного царя также и именем Кудурмабуга, очевидно считая, что теперь-то он не преминет принять на себя царскую власть; но Кудурмабуг и на этот раз предпочел бродячую жизнь овцеводов, а на царство посадил своего второго сына, тоже малолетнего, РимСина I (1822–1763 гг. до н. э.). У ВарадСина был сын, также РимСин, поэтому возможно некоторое сомнение: быть может, это одно и то же лицо, т. е. не усыновил ли ВарадСин брата или Кудурмабуг — внука? У РимСина, сына ВарадСина, уже была личная (но частная) печать, так что он либо был рожден до воцарения ВарадСина, либо остался частным лицом после смерти отца.

Кудурмабуг был еще жив в 1819 г., когда от имени его и РимСина была составлена надпись о построении храмов Инаны и Нанайи. Умер он, кажется, лишь несколько лет спустя. В первые годы правления РимСина I политика Ларсы была пассивной, и царю Иссина Дамикилишу удалось даже на короткий срок вновь овладеть Ниппуром. Но, войдя в возраст, РимСин начал вести более агрессивную военную политику. К 1802 г. Ларсе принадлежал весь юг Месопотамии, от устья лагуны Персидского залива до Дера на границе Элама и до Ниппура; в числе прочего был завоеван и присоединен Урук. В ходе этих завоеваний РимСин сталкивался как с Иссином, так и с Вавилоном.

Уже его брату в Ниппуре оказывались, по иссинской традиции, божеские почести, но в других городах ВарадСин и в свои первые годы РимСин остерегались обожествлять себя, однако с 1801 г. до н. э. РимСин принял обожествление как в Ларсе, так и в Уре. С этого времени началась решительная война с Иссином; хотя войска Ларсы терпели и поражения, но все же постепенно одно за другим иссинские укрепления переходили к сыну Кудурмабуга, а в 1794-93 г. был взят и сам Иссин.

Этому способствовало то, что Синмубaллит, царь Вавилона, находившийся, видимо, в союзе с РимСином, ударил иссинскому царю Дамикилишу в тыл и в 1797 г. занял его столицу; хотя Дамикилишу удалось временно вернуть ее себе, однако война на два фронта привела его к окончательному поражению, так что через три года он снова отдал — на этот раз РимСину — свою столицу и потерял царство, а с ним, вероятно, жизнь.

Царь РимСин, до сих пор любивший необыкновенно пышные формулировки событий, по которым датировались годы его правления, теперь сразу отказался от них и приказал отныне считать взятие Иссина постоянной точкой отсчета лет. (Поскольку главные сведения о политических событиях того времени мы черпаем именно из датировочных формул, постольку с 1793 г. наши данные о политической истории Ларсы сильно оскудевают.)

В своих надписях и в датировочной формуле РимСин постоянно подчеркивал, что он не обращал жителей Иссина в рабство — они лишь влились в число подданных единого «Царства Шумера и Аккада». Видимо, вместе с Иссином к Ларсе отошло и Казаллу, и теперь в пределах Нижнего Междуречья противостояли друг другу только два царства — Ларсы и Вавилона; при этом царство Ларсы было значительно обширнее и могущественнее. Опорой РимСина, как и его отца, видимо, было аморейское племенное ополчение ямутбалы; поэтому враги царства Ларсы в своих надписях и документах, отказывая ему в названии «Царство Шумера и Аккада», так и называли его «Ямутбалой».[33]

Впрочем, поначалу влиятельных соседей-врагов у царства Ларсы не было; с Хаммурапи, царем Вавилона, сыном Синмубaллита, взошедшим на престол через год после падения Иссина (1792 г.), РимСин обычно поддерживал наилучшие отношения.

РимСин был, несомненно, выдающимся государственным деятелем, хотя у нас и нет свидетельств о таком энергичном его личном вмешательстве в дела государства, каким отличались его сверстники в Ашшуре (ШамшиАдад I и его сын ИшмеДаган) и в Вавилоне (Хаммурапи). Неясно, какие причины помешали РимСину развить далее внешнеполитический успех, достигнутый в результате завоевания Иссина, но он преждевременно счел этот успех всемирно-исторической вехой, достойной даже стать общей основой летосчисления. Однако честь вновь объединить Месопотамию в одно государство и начать новую эпоху в ее истории досталась не ему.

Именно царствования ВарадСина и РимСина I были временем наибольшего общественного расцвета, на который оказалась способна Западная Азия раннего периода древности. Число частных документов из городов царства Ларсы (Ура, самой Ларсы, Куталлу, Ниппура и др.) быстро растет, свидетельствуя о развитии деловой жизни. Однако сразу после покорения Иссинского царства и введения «эры Иссина» РимСин I провел важнейшую социальную реформу, очень сильно урезавшую, если не остановившую, тенденцию развития частновладельческого товарного хозяйства в пользу нового усиления царского и храмового сектора. Начиная с 1793 г. значительно уменьшается или совсем прекращается поток документов, свидетельствовавших о деловой и торговой деятельности частных лиц, хотя сами эти лица и их семьи, как в некоторых случаях удается установить, продолжали существовать и пользоваться значительным достатком.[34] Однако, например, начавшаяся было в городе Ларсе свободная скупка полей и садов прекратилась, а ростовщические сделки, видимо, были сильно ограничены. Похоже, что в 1768 г. аналогичную, но гораздо более далеко идущую реформу провел в своем царстве и Хаммурапи.[35] По мнению американской исследовательницы Р. Харрис, вавилонский царь полностью подчинил храмы царскому чиновничеству в административном и хозяйственном отношении. Царь фактически взял дело назначения жрецов и администраторов храмов в свои руки, а хозяйственные надзиратели храмов обязаны были являться к нему в Вавилон с отчетами о своей деятельности: по-видимому, была также упорядочена и унифицирована административная система государства. Международная торговля была взята под более строгий государственный контроль. Хаммурапи, видимо, провел также судебную реформу, которая, с одной стороны, сводилась к введению большего единообразия в судебной системе, а с другой — к усилению роли царя. Так, существенным новшеством в судоустройстве было введение новых царских судей (daiianu sarri[m]) наряду с общинными судами; царские судьи города Вавилона могли функционировать и по делам, возникавшим перед царским судом в других городах. Если решение общинного суда часто бывало скорее третейским предложением, как уладить тяжбу сторон, то решение царского суда было окончательным. За храмовым судом была оставлена функция приведения к ордалии (мистическое испытание водой — кто утонет, тот был не прав) и к присяге или клятве — последняя была тоже ордалией своего рода, так как вполне серьезно предполагалось, что бог поразит смертью клянущегося ложно. Хаммурапи всячески поощрял подачу себе жалоб всеми желающими по любым вопросам, но каждую жалобу он в соответствии с установленными обычаями, положениями и законами передавал на решение в надлежащие административные и судебные органы, и если даже высказывал при этом свои соображения, то не о желательности того или иного решения по данному конкретному делу, а только о применимости в этом деле тех или иных существующих норм.[36] Тем не менее, конечно, трудно сомневаться в том, что царь при желании мог — так сказать, в административном порядке — казнить кого угодно, не прибегая к суду, как командир на поле боя.

Знаменитые Законы Хаммурапи были созданы значительно позже, в 1750-х годах. Поскольку старовавилонскому праву посвящены специальные работы в этой серии, мы не будем на нем останавливаться; отметим лишь, что в Законах Хаммурапи делались довольно серьезные попытки ограничить произвол кредиторов-ростовщиков.

Развитие частного рабовладения и сопровождавший его широкий размах ростовщичества были явлениями, типичными не для каких-либо одного-двух царств, — они были характерны для всех ближневосточных государств той поры, особенно тех, которые строили свою жизнь на речной ирригации разных типов. Вопрос о ростовщичестве, подрывавшем устои хозяйства и государственного строя, повсюду стал в это время наиболее важным, наиболее актуальным.

Меры против частной рабовладельческой инициативы, проведенные в 1793 г. РимСином I, а затем в еще более широком масштабе в 1768 г. Хаммурапи, могли казаться и, вероятно, казались мерами защиты беднейшего населения от эксплуатации богатыми торговцами и ростовщиками. Так все цари мотивировали свои законы, в том числе так говорит и сам Хаммурапи во введении к своим Законам.[37] Действительно, по тем временам Законы Хаммурапи были справедливы по отношению к интересам значительной части свободного населения страны, в том числе уже и потому, что были логичны и последовательны, хотя и суровы (но значительно менее суровы, чем многие позднейшие); в своих письмах Хаммурапи также всегда стремился к разумному и справедливому решению. Нет сомнения в том, что деятельность частных торговцев и ростовщиков, которых стремились обуздать РимСин и Хаммурапи, была подлинным бичом для внутреннего рынка.

Реформы РимСина и Хаммурапи можно поэтому в известной мере поставить в один ряд с реформой Солона в Афинах. Но есть и очень существенное различие. Оно заключается не только в том, что в своей борьбе против ростовщиков и долгового рабства Солон шел дальше и действовал последовательнее. Существеннее, что для Афин времени Солона альтернативой к ростовщической деятельности богачей было естественное демократическое развитие частных хозяйств всей свободной части общества, поскольку государственный сектор экономики в Афинах занимал ничтожное место; здесь же, с тех пор как дворцовое хозяйство совпало с государственным сектором экономики, стеснение торгово-ростовщической деятельности свободных рабовладельцев означало господство царского хозяйства с его бюрократическим аппаратом. Но именно частное рабовладельческое хозяйство было магистральным путем развития древнего общества, который, хотя и через бесчисленные страдания народа, вел к созданию высокоразвитого в хозяйственном и культурном отношении античного рабовладельческого общества того типа, какой впоследствии создался в Греции и Риме. Политика РимСина и Хаммурапи, как до них Шульги и других царей III династии Ура, объективно вела к затормаживанию исторического развития. Если при умном, деятельном и сознательном правителе, каким был Хаммурапи, народ, огражденный от произвола частных хозяев, мог жить относительно благополучно, то насаждавшаяся в то же время и РимСином и особенно Хаммурапи государственная система абсолютной монархии безотносительно к личным качествам практически бесконтрольно действовавшего монарха вела к всеобщему бесправию, к развитию бюрократизма и в конечном счете к экономическому застою.

Все это, конечно, могло выясниться лишь значительно позже. Пока же независимо от того, что и РимСин и Хаммурапи исторически делали, в сущности, одно и то же дело, в политическом плане между ними не могло не развиться роковое соперничество.[38] Еще в 1787 г. Хаммурапи попытался нанести удар по Ларсе; несмотря на очень большие начальные успехи и то, что вавилонские войска стояли уже в одном переходе от Ларсы, кампания окончилась для Хаммурапи неудачей. Последующие годы Хаммурапи проводит в энергичной, тщательно продуманной дипломатической деятельности, выковывая союзы себе на помощь, а также — как уже рассказано — проводит весьма важные внутренние реформы. С РимСином поддерживались все время хорошие отношения. К новой схватке с престарелым царем Ларсы Хаммурапи пришел умудренный опытом, значительно увеличив свои боевые силы, а также (за счет огромного усиления государственного сектора экономики) приумножив свои материальные ресурсы. В 1764 г. Хаммурапи победил сильную коалицию соседнего с Месопотамией Элама и городов на р. Дияле вместе с горскими подкреплениями; при этом он смог полностью овладеть Эламом и впервые, бросая вызов Ларсе, объявил свое государство «Царством Шумера и Аккада». Обеспечив себе фланг со стороны реки Тигра и гор, Хаммурапи двинулся против РимСина и занял Ниппур, а на следующее лето подошел к стенам Ларсы.

С нисана (март — апрель) 1762 г. по событиям правления Хаммурапи стали датировать документы в Куталлу, с сивана (май — июнь) — в Ларсе и в Уре (UET V, 162, купля городского земельного участка). Чем кончил РимСин — неизвестно.

При Хаммурапи жизнь в Ларсе и Уре текла без особенно бурных событий. Некоторые дома, видимо, пострадали при взятии города, но затем были отремонтированы; в документах упоминаются те же люди, что и в последние годы РимСина, так что можно полагать, что большой резни учинено не было и в рабство население тоже массами не продавалось. В титулатуре Хаммурапи значится, что он «дал обилие Уру», «пощадил Ларсу и обновил храм Э-Баббар для (бога) Шамаша, своего союзника» (имеется в виду, что сам Шамаш помог Хаммурапи подчинить свой собственный город Ларсу) и «сохранил жизнь Уруку, дал воду обилия его людям, возвысил (храм) Э-Ану, накопил богатство для (божеств) Ану и Иштар». Хаммурапи распространил на Ларсу вавилонские порядки и, по-видимому, значительно расширил здесь государственные имения, переведя в категорию царских все храмовые земли, а также земли лиц, впервые целиком подчиненных государству (например, торговых агентов-сборщиков — tamkaru и ряда ремесленников),[39] расселил своих воинов на бывшей территории Южного царства и т. п. Тем не менее Ларса сохранила некоторые местные правовые и административные особенности. Но если в северных городах, например в Сиппаре, а также в Ниппуре, деловая жизнь довольно бурно развивалась, то в Ларсе и Уре число частно-правовых документов продолжает падать.

Умер Хаммурапи в 1750 г. При его сыне Самсуилуне отношения с вавилонским государством тех кругов общества, которые были ущемлены реформами Хаммурапи (жречества, торговцев, частично ремесленников и др.), обострились; об аналогичных, но более мягких мерах РимСина было, очевидно, забыто, и в 1742 или 1741 г. вспыхивает восстание в пределах бывших царств Ларсы и Иссина — тем более опасное для Вавилона, что оно последовало сразу за вторжением горцев-касситов в Верхнюю Месопотамию. Восстание возглавил некто РимСин II — может быть, внук РимСина I, а может быть, самозванец; его поддержали племена идамaрац и ямутбала. Имя претендента на власть было его программой: можно не сомневаться, что строгости, наступившие при Хаммурапи, вызвали недовольство далеко не только в богатых слоях общества — не все жрецы и ремесленники были богаты, а пострадали так или иначе все, кого Хаммурапи из самостоятельных граждан-собственников превратил в царских слуг.

Восстание кончилось неудачно для Ура, и разгром, учиненный здесь Самсуилуной в 1739 г., — естественная грань той подвижной картины, которую мы собираемся нарисовать; она начинается с завоевания Ларсы и Ура Кудурмабугом для своих сыновей; о более ранних временах мы будем говорить мало, хотя отдельные документы из архивов, которые послужили нам источником, восходят еще к ранним царям Ларсы — Гунгунуму, Абисарихи, СамуЭлю, НурАдаду, Синиддинаму, Синэрибаму, Синикишаму и ЦиллиАдаду; но, если оставить в стороне некоторые экскурсы, город Ур этой книжки — это Ур при ВарадСине, РимСине I, Хаммурапи, Самсуилуне и РимСине II.


Примечания:



1

Социально-экономическая обстановка эпохи охарактеризована в других работах И. М. Дьяконова (I. М. Diakonoff), к которым и отсылается интересующийся читатель (там же ссылки на источники):

1. Законы Вавилонии, Ассирии и Хеттского царства. Пер. и комм. И. М. Дьяконова и Я. М. Магазинера, под ред. И. М. Дьяконова. — ВДИ. 1952, № 3–4 (ниже — ЗВАХ I и II).

2. Дьяконов И. М. Muskenum и повинностное землевладение на царской земле при Хаммураби. — Eos, № 48 (Symbolae R. Taubenschlag dedicatae). Vratislavae-Varsaviae, 1956, c. 37–62.

3. Дьяконов И. M. Общественный и государственный строй древнего Двуречья. Шумер. М., 1959.

4. Дьяконов И. М. Община на древнем Востоке в работах советских исследователей. — ВДИ. 1963, № 1, с. 16–34.

5. Дьяконов И. М. Основные черты экономики в монархиях древней Западной Азии. — НАА. 1966, № 1, с. 44–58.

6. Дьяконов И. М. Проблемы собственности. О структуре общества Ближнего Востока до середины II тысячелетия до н. э. — ВДИ. 1967, № 4, с. 13–35.

7. Дьяконов И. М. Проблемы экономики. О структуре общества Ближнего Востока до середины II тыс. до н. э. — ВДИ. 1968, № 3, с. 3— 27; № 4, с. 3–40.

8. Diakonoff I. М. The Rise of the Despotic State in Ancient Mesopotamia. — Ancient Mesopotamia. M., 1969, c. 173–203.

9. Diakonoff I. M. On the Structure of the Old Babylonian Society. — Beitrage zur sozialen Struktur des alten Vorderasiens. — Schriften zur Geschichte und Kultur des Alten Orients, I. В., 1971, с. 15–31.

10. Diakonoff I. M. Socio-Economic Classes in Babylonia and the Babylonian Concept of Social Stratification. — Gesellschaftsklassen im Alten Zweistromland und in den angrenzenden Gebieten. XVIII. Rencontre assyriologique internationale. Munchen, 1970 (= Abh. der Bayerischen Akademie der Wissenschaften, Ph.-Hist. Klasse. NF 75). Munchen, 1972, c. 41–52.

11. Дьяконов И. M. Рабы, илоты и крепостные. — ВДИ. 1973, № 4, с. 4—30.

12. Diakonoff I. М. Slaves, helots and serfs in early antiquity. — Acta Academiae Scientiarum Hungaricae. XXII. Fasc. 1–4. Budapest, 1974, c, 45–72.

13. Diakonoff I. M. The Structure of the Near Eastern Society before the Middle of the 2nd Millennium В. C. — Oikumene. 3. Budapest, 1982, c. 7—100.

14. Дьяконов И. М. Старовавилонский период в Двуречье. — История древнего Востока. Зарождение древнейших классовых обществ и первые очаги рабовладельческой цивилизации. Ч. 1. М., 1983, с. 316–414.



2

Шумерские слова в транскрипции обозначаются латинским прямым шрифтом, аккадские — латинским курсивом. Буква h (лат.) читается как русское «х». Прим. верстальщика: К сожалению, полностью воспроизвести диакритические знаки в формате fb2 оказалось невозможным.



3

Сведения взяты из переписки ИббиСуэна с ИшбиЭррой, впоследствии ставшей учебным пособием в школах царств Иссина и Ларсы. Цель распространения писем была, видимо, в том, чтобы оправдать узурпацию власти ИшбиЭррой беспомощностью и неразумием ИббиСуэна, покинутого богами. Подлинность писем несколько сомнительна, однако они писались для современников событий или их близких потомков и должны более или менее правильно рисовать общую историческую ситуацию. См. о возросших ценах на хлеб: Jacobsen Th. The Reign of Ibbi-Suen. — JCS VII, c. 42, примеч. 49; переписка с ИшбиЭррой там же и ср.: RIA s. v. IbbiSu'en.



4

Об ab-ba uru см.: Дьяконов И. М. — ОГСДШ, с. 132; Falkenstein А. Die neusumerischen Gerichtsurkunden. — Abh. der Bayerischen Akademie der Wissenschaften, Ph.-hist. Klasse. NF 39. Miinchen, 1956, c. 24 и сл., 36.



5

О налогах и повинностях в старовавилонский период см.: Kraus F. R. Ein Edikt des Konigs Ammi-saduqa. Leiden, 1958, c. 75—166; Edzard D. О. Die «Zweite Zwischenzeit» in Babylonien. Wiesbaden, 1957, c. 84 и сл.; Charpin D. Le clerge d'Ur. Geneve — Paris, 1986, c. 238.



6

См. карты расселения городского и сельского населения в книгах: Adams R. McC. The Land Behind Bagdad. Chicago — London, 1965; Adams R. McC., Nissen N. J. The Uruk Countryside. Chicago — London, 1972.



7

Детальное изложение политических событий в Нижней Месопотамии примерно от 2000 до 1750 г. до н. э., с подробными ссылками на источники см.: Edzard D. О. Die «Zweite Zwischenzeit».



8

Подробно о структуре государственного хозяйства при III династии Ура см.: Тюменев А. И. Государственное хозяйство древнего Шумера. М. — Л., 1956, с. 266–413.



9

Kramer S. N. The Lamentation over the Fall of Ur = AS 12, Chicago, 1940, c. 46 и сл.; 246 и сл.; 276 и сл.



10

В оригинале engar — в это время так назывался старший земледелец, ответственный за обработку участка земли группой гурушей.



11

Crawford V. Е. Sumerian Economic Texts from the First Dynasty of Isin. — Babylonian inscriptions in the collection of J. B. Nies. Yale University, IX. New Haven, 1954.



12

См.: Дьяконов И. M. Письмо к шумерскому царю Шу-Сину. — ВДИ. 1939, № 1, с. 59 и сл. Новейшее чтение текста: он же. Проблемы экономики… — ВДИ. 1968, № 4, с. 12, примеч. 47.



13

См.: Gelb I. J. The Ancient Mesopotamian Ration System. — JNES XXIV, 3 (1965), c. 230–243.



14

Kramer. Lamentation…, 272 и сл. Наш перевод несколько отличается от предложенного Крамером.



15

Примеры можно найти в работе: von Soden W. Muskenum und die Mawali des fruhen Islam. — ZAss, NF 22 (56), 1964, c. 164 и сл.



16

См.: Klengel H. Zwischen Zelt und Palast. Lpz., 1972; см. также: Rowton M. B. Autonomy and Nomadism in Western Asia. — Orientalia. 42 (1973), 1–2.



17

О рационах в старовавилонский период см.: Козырева Н. В. Нормы потребления в старовавилонской Месопотамии. — ВДИ. 1972, № 2, с. 94–98. Мясо никогда не фигурирует в ведомостях и других документах, связанных с рационами, в том числе рационами жреческого персонала, за исключением жриц-naditu в Сиппаре. Однако нет сомнений, что были и жертвы скотом и от мясных жертвоприношений всегда оставались куски. Допустимо предположить, что мясо употреблялось совместно жрецами и жертвователями во время трапезы в главной части святилища — unu-gal, которое, как считает Шарпэн (Сharpin D. Le clerge d'Ur au siecle d'Hammurabi. Geneve — Paris, 1986, c. 337), было пиршественным залом.



18

Edzard. Die «Zweite Zwischenzeit», c. 80 и сл.



19

В числе выборочно взятых 700 имен из составленного Г. Г. Фигуллой (несколько неполного) индекса имен собственных из писем и частноправовых документов, происходящих из Ура времен царства Ларсы (UET V), имен аккадских оказалось 61,5 %, шумерских — 25 %, аморейских — 1 %, уменьшительных и неясных — 12,4 %. Шумерские имена часто давались служителям храмов (и их старшим сыновьям); но в целом между языковой принадлежностью имени, социальной и даже этнической принадлежностью его носителя определенной связи не наблюдалось.



20

Обычно это имя читается «Абисаре», однако раздельное написание гласных в аморейских именах собственных обычно указывает на наличие придыхания.



21

Гимны составлялись в честь обожествленных владык III династии Ура и I династии Иссина, однако после Гунгунума они сочинялись весьма редко.



22

См. § 32 Законов Хаммурапи об обязанности общины и храма выкупить пленного воина в случае несостоятельности его родных.



23

См.: Тюменев А. И. О предназначении людей по мифам древнего Двуречья. — ВДИ. 1947, № 2, с. 9—12.



24

См. Законы Эшнуны, § 51–52.— ВДИ. 1952, № 3, с. 219 (kannum «веревка на талии», maskanum «оковы, кандалы», abbuttum «рабская прическа»). Ср. Законы Хаммурапи, § 127, 146, 226–227,— CAD s. v.



25

Документ о разделе имущества PBS VIII2, 169 + ARN 23; по Edzard. Die «Zweite Zwischenzeit», с. 111–112.



26

Edzard. Die «Zweite Zwischenzeit», c. 5 (в сводке всех сделок купли полей старовавилонского времени), ссылка на BIN VII 59/60 (в царствование ЛипитЭллиля иссинского, 1809–1805 гг. до н. э.).



27

По имеющимся данным документов аренды и отчуждения земли, вне государственного сектора в сельской местности вокруг Ура не менее 60 % населения составляли большие семьи; в городах их было меньше, но, как мы увидим, большесемейные связи наблюдались и там, см. гл. VI.



28

См.: Kraus F. R. Ein Edikt des Konigs Ammi-saduqa von Babylon. L., 1959; Kraus F. R. Ein Edikt des Konigs Samsu-iluna von Babylon, Studies in Honor of B. Landsberger = AS 16. Chicago, 1965, c. 225–231; Finkelstein J. J. Some new misharum material and its implications. — Там же, с. 233–246; Jakobson V. A. Some Problems Connected with Landed Property. — Beitrage zur socialen Struktur des alten Vorderesiens. В., 1971, с. 34.



29

Van Dijk J. Une insurrection generale du pays de Larsa avant l'avenement de Nur-Adad. — JCS 19 (1965), c. 1—25 (текст VAT 8315, U. 48— 105).



30

Klein J. Three Shulgi Hymns. — Bar Ilan Univ., Ramat Gan, 1981, c. 232–233.



31

Козырева H. В. Отражение политических событий… в документах. — Древний Восток. № 4. Ер., 1983, с. 107 (YBT 167, 29 II).



32

По крайней мере датировочных формул, посвященных введению в сан энтум, от НурАдада до ВарадСина неизвестно.



33

Это обстоятельство осталось не замеченным Эдцардом; соответственно подлежит исправлению его изложение на с. 181–182 его книги Die «Zweite Zwischenzeit».



34

Leemans W. F. The Old-Babylonian Merchant. Leiden, 1950, c. 113 330 и сл.; он же, BiOr XII (1955), с. 116.



35

Harris R. On the Secularization under Hammurapi. — JCS XV, 4, c. 117–120. Ср. также об административном и судебном устройстве Сиппара в царстве Хаммурапи и до Хаммурапи у нее же: Harris R. Ancient Sippar. Leiden — Istanbul, 1975, с. 38—141. Выводы P. Харрис оспариваются Н. В. Козыревой.



36

Письма Хаммурапи к наместнику Ларсы Синиддинаму и управителю царской землей Шамашхазиру см.: Kraus F. R. Briefе aus dem Archiv des Samas-hazir in Paris und Oxford (Altbabylonische Briefe in Umschrift und Obersetzung, 4). Leiden, 1968.



37

ВДИ. 1952, № 3, c. 220 (введение к законам ЛипитЭштара), с. 259 (заключение к Законам Хаммурапи), с. 283–284; ограничению ростовщичества посвящены § 89–92 Законов Хаммурапи.



38

Edzard. Die «Zweite Zwischenzeit», с. 180 и сл.



39

Торговые агенты-сборщики (tamkaru) и при РимСине I были государственными служащими, однако, как полагают, в значительной мере были заняты своей частной деловой деятельностью.







 


Главная | В избранное | Наш E-MAIL | Добавить материал | Нашёл ошибку | Другие сайты | Наверх