Глава 15

Первое, что бросилось нам в глаза в Бейруте, – цветы, французы и фруктовые рынки. Именно в этой последовательности. За белым городом поднимались к небу сирийские горы. Гавань имела тот же вид, что и всегда. У старой пристани покачивались на воде шхуны и каики. Портовые грузчики-арабы с ленивым видом затаскивали грузы в глубокие трюмы. Под белыми тентами на покатых ютах сидели капитаны-левантинцы в белых одеждах. Их черные глаза взирали на этот мир равнодушным взглядом, толстые губы были сомкнуты вокруг длинных трубок. Шхуны, приходящие с севера – с Кипра или Алеппо, – перед молом разворачивались против ветра и ждали маленький дизельный буксир, который тянул их к причалу.

С моря хорошо были видны цветы, которые свисали с высоких кипарисов, покрывали стены, в изобилии росли на берегу. Они заставили нас с первого взгляда и навсегда влюбиться в этот город.

Над зданием, стоящим в самом центре города, развевался французский триколор. Мы хорошо относились к французам, но этот флаг показался нам не очень добрым предзнаменованием. Чисто с практической точки зрения трудно будет работать из порта, который контролируют французы. Мусульмане поглядывали на нас косо, поскольку немецкая пропаганда обещала им великое пан-исламское государство, которое будет простираться на огромной территории и включать национальные меньшинства Югославии и Турции, проживающие в Европе. Чудный план.

Бейрут оказался небезопасным местом. Пожалуй, там находилось больше вражеских агентов, чем в любой другой части земного шара. В городе не была решена проблема беженцев. На его улицах можно было встретить поляков, греков, румын, армян, чехов и арабов, и у всех, кроме арабов, было полно денег. На склоне холма, спускающегося к городу, находился британский армейский штаб и комитет, занимавшийся вопросами размещения военнослужащих.

В огромных особняках среди прохлады гор проживало несколько итальянских семей. Французы их не трогали. Британское военное начальство тоже не обращало на них внимания. Итальянцы жили тихо и проявляли агрессивность только когда их притесняли. Больше всех было французов. Среди них выделялась любопытная компания офицеров Иностранного легиона, главным образом проходимцев, и несколько сенегальских отрядов, которые в основном были заняты тем, что гудели из своих охотничьих рогов. Местные призывники представляли собой необученную толпу отпетых авантюристов. На службу во французскую армию они пошли, руководствуясь своими скрытыми, чаще всего корыстными мотивами.

В целом Бейрут той поры чем-то напоминал Руританию из романов Э. Хоупа. И если начальников штабов такое положение дел сильно пугало, то нас, напротив, радовало, так как открывало огромные возможности для приятного времяпрепровождения. Сам по себе город был очень богатый. Многие богачи приезжали сюда на отдых. Члены итальянской комиссии по перемирию во время своего кратковременного пребывания здесь сыпали деньгами. В городе довольно спокойно. Правда, в любую минуту можно было ожидать провокаций со стороны диверсантов. Нам известно, например, что в Родосе у итальянцев была специальная школа для подготовки смертников, которые сами направляли торпеды на цель и взрывались вместе с ними. Каждая из наших четырех подводных лодок окружалась специальной сетью для предотвращения возможных атак людей-торпед. Причал освещался мощными дуговыми лампами. В темное время суток в гавани патрулировал сторожевой катер. Все подходы к лодкам охраняли часовые с автоматами. Даже нам после захода солнца трудно было попасть на лодку.

Небольшой английский штаб на военно-морской базе контролировал передвижение шхун, торговые перевозки и несколько небольших эскортных кораблей. Мы были отдельным подразделением. В его состав входили греческая плавучая база подводных лодок, две греческие и пять английских подлодок. У нас были свой особняк и свои казармы. Компания подобралась очень веселая.

Я никогда не видел таких красивых казарм, как те, в которых жили наши матросы. Когда войска впервые вошли в Бейрут, они выгнали французов из этих зданий и несколько дней наводили порядок. Прочистили канализацию, уничтожили в комнатах вшей и разбили вдоль дорожек клумбы. Казармы были соединены с огромным рестораном, где моряков обслуживали молодые француженки и ливанки. В центре комплекса находились просторные спальные помещения. У каждого моряка были своя койка, противомоскитная сетка, запирающиеся шкафчики и все, что он мог пожелать.

Распорядок нашей службы в гавани во многом определялся местным климатом. Мы жили за городом, и в порт нас возили на машинах, принадлежавших военно-морской базе. В девять утра выходили из столовой и неслись на службу. Водители-арабы все без исключения были лихачами, но мы с ними ладили. В начале десятого приходили на лодку и трудились примерно до половины двенадцатого. К этому времени жара становилась невыносимой, и мы шли в небольшое швейцарское кафе, где съедали огромные порции мороженого. На лодке оставались офицер и дежурная вахта, которых сменяли на следующее утро.

Покончив с мороженым, мы перебирались в столовую и до ленча успевали принять по нескольку бокалов «Джона Коллинза»[6]. Нашими любимыми послеполуденными занятиями были сон и плавание.

Обычно мы старались не упустить ни того ни другого. До трех мы спали, потом ловили машину и ехали на военный пляж, представлявший собой небольшой участок берега, отгороженный от внешнего мира. Место было чудное: естественная бухта, окруженная высокими скалами. Здесь находились кабинки для переодевания и трамплины для прыжков в воду. Пляж был не очень большой, но во время плавания мы всегда мечтали о такой синей воде и золотом песке.

На этом пляже загорали только офицеры союзных вооруженных сил, их жены и дети. Ливанцы обходили его стороной, объясняя это тем, что место для купания очень опасное или вода слишком теплая. Однако находились богатые ливанки французского происхождения, готовые заплатить десять фунтов за то, чтобы поплескаться в море рядом с нами.

Эти француженки были очаровательны. С гибкими загорелыми телами и распущенными развевающимися на ветру волосами, они бежали по песку и смело бросались в море, составляя яркий контраст нескольким представительницам женской вспомогательной службы ВМФ с их белой кожей, закрытыми купальниками и резиновыми шапочками на голове.

Иногда мы знакомились с самыми привлекательными из этих девушек, но обычно все заканчивалось беседами со строгими мамашами в широком семейном кругу о девальвации франка. В Ливане молодых девушек всегда сопровождали пожилые компаньонки.

Нам пришлось обратить свои взоры на девушек из вспомогательной службы ВМФ. В результате они чудесно проводили с нами время. Ни на одной другой базе союзнических сил ночная жизнь не была столь насыщенной, как в Бейруте.

Наша столовая была просторным, светлым и веселым заведением. Возвращение подводных лодок из патрульного плавания давало повод для шумных вечеринок. У нас всегда было много гостей. Политическая ситуация требовала проявления одинакового радушия к арабам, туркам и французам. Почти каждую ночь у маленькой стойки нашего бара толпились люди в причудливых одеждах.

Ночи проходили примерно так. В шесть вечера, когда открывался бар, мы были уже там. Слегка подкреплялись, чтобы быть в форме, выходили на улицу и ловили такси. Таксисты-арабы медленно разъезжали по дорогам в поисках клиентов на своих старых «фордах» с потертым верхом и огромным резиновым клаксоном, на который они нажимали почти постоянно. Правила передвижения просты: жмешь на клаксон, и если дорога не свободна, то ты здесь ни при чем.

Принцип езды на такси был довольно оригинальный. По дороге в город таксист прихватывал столько людей, сколько вмещал салон. Пассажиры набивались как сельди в бочку, и мы зачастую оказывались стиснутыми между веселыми арабами и надменными ливанцами. Оказавшись в городе, среди ярких огней, мы начинали думать, куда заглянем. Обычно планов не строили, но первое же заведение, куда мы заходили, определяло дальнейшее течение ночи. Например, если мы шли в гостиницу «Нормандия», чтобы выпить коктейль с джином, то непременно встречались там со старшими армейскими офицерами и с наиболее уважаемыми французскими семьями. Если направлялись в гостиницу Святого Георгия, то пили там пиво и танцевали под звездами на открытой площадке, которая выходила на море. Здесь мы встречались с коллегами-подводниками, очаровательными женщинами, английскими бизнесменами и чванливыми типами из Каира и школы политики.

Обычно мы сидели в небольшом баре под названием «Челнок», где были напитки на любой вкус. Там играл на аккордеоне старый чех, русские девушки демонстрировали свои восхитительные ножки и в стельку напивались офицеры-отпускники из Ирака. В этом баре мы часто сталкивались с офицерами французской армии, форма которых была обшита галунами. Они уводили нас в свои космополитические столовые, где мы вместе пели песни разных народов.

Нам очень нравилось бывать в ресторане «Карлтон». Отменная кухня, хорошие вина, для желающих потанцевать играл небольшой оркестр. В отличие от большинства заведений Среднего Востока представление для публики было коротким, но довольно качественным. Там не было навязчивых женщин, которые садились бы вам на колени и всю ночь заказывали самые дорогие напитки. Никто не напивался. Это место любили посещать молодые англичанки.

Добраться ночью до дома всегда было проблемой. Комендантский час начинался в полночь, и очень немногие таксисты имели разрешение на ночной проезд. Мы шли на пляж, окунались в теплую воду, что, кстати, ночью было запрещено, обсыхали и отправлялись в кафе «Мимоза», где до рассвета подавали яичницу с грудинкой.

В это кафе часто заглядывали офицеры. Мы стучали в дверь, нас впускали, и мы оказывались в нереальном мире, где девушки вели себя скромно и сдержанно. За этим внешним целомудрием сразу не разглядишь их истинные намерения.

В Бейруте Восток и Запад сочетались самым невероятным образом. Таксисты-арабы, которые водили новые автомобили, непременно надевали безупречные костюмы из белой ткани в тонкую полоску. На холмах вокруг города стояли монастыри и школы христианской секты маронитов. Арабские лидеры учились в Оксфорде, а молодые ливанки разъезжали в «паккардах» со здоровенными телохранителями. Деньги текли рекой. Магазины были завалены европейскими товарами. В них продавали дешевые чешские предметы домашнего обихода, немецкие фотоаппараты, японские термосы и старые восточные металлические безделушки, привезенные из Бирмингема. В районе, где проживали австралийские солдаты, можно было, как утверждали, приобрести все, начиная от патронов и кончая пушкой. Создавалось впечатление, что австралийцы выставили на продажу половину своих армейских ресурсов.

Этот удивительный и красивый город предоставлял возможности для отдыха и развлечений, каких не было ни в одном другом месте Среднего Востока. Что бы мы ни думали о местных ценах и еврейских рынках, здесь мы получали все, за что платили. И, только поднявшись на холмы, мы заметили подлинное очарование Ливана и культуры его народа.

Мы сидим в небольшом русском кафе в конце улицы, спускающейся от жилого района к гавани. За окном ночь. Очень тихо. Идет комендантский час, и в кафе, кроме нас, лишь несколько подвыпивших арабов. Всего вдоль стен стоит около десятка столов, и большинство их пустует. Хозяин посматривает на нас своими черными глазами. Он только что вышел из тюрьмы, где провел шесть месяцев за пустячный проступок, который оскорбил французов. Его красивая молодая жена бренчит на каком-то струнном инструменте. Атмосфера непринужденная и приятная.

Мы поднимаем рюмки с водкой и произносим тост в честь хозяина. Он кивает нам с саркастическим видом. Французы, что посадили его, тоже пили за его здоровье. Через какое-то время посетителей становится больше и обстановка в кафе оживляется. Мы присоединяемся к пестрой компании за соседним столиком. Здесь, в этом небольшом уютном помещении, чувства и переживания мужчин и женщин можно прочитать на их лицах. Один лишь французский офицер с непроницаемым видом закусывает за столиком у окна.

В углу стоит пианино. Саркастичный хозяин кафе аккуратно садится и начинает играть. Мы замолкаем и вслушиваемся в красивую мелодию. Несколько русских девушек затягивают песню. Закончив ее, они громко сдвигают бокалы. Над столами вьется синеватый сигаретный дым.

Перед нами предстает мужчина в белой одежде, и мы с трудом узнаем в нем начальника морского патруля. В кафе вдруг становится очень тихо. Пианист поднимает брови, руки его застывают над клавишами. Слова начальника патруля доходят до нас не сразу.

– Объявлена повышенная боевая готовность, – говорит он. – Вам необходимо прибыть на лодку. Машина ждет.

Холодный воздух обжигает нас, словно стальное лезвие. В машине очень темно. Посетители кафе машут нам с освещенного крыльца. Мы отъезжаем. Что нас ждет впереди?

Машина несется по плохо освещенным улицам Бейрута. Шофер хранит молчание. Других машин не видно, но время от времени на тротуарах мелькают темные фигуры военных патрулей.

У входа в гавань машина останавливается, и мы, протрезвевшие, уставшие и злые, вываливаемся из нее. В темноте натыкаемся на автоматный ствол. Часовой объясняет нам, что в районе порта нашли какие-то подозрительные предметы – итальянский водолазный костюм или что-то в этом роде. Нам все становится понятно.

Наши лодки по-прежнему стоят у причала. В ярком свете дуговых ламп они похожи на гигантских слизней. Ночную тьму над водой разрезает синий луч прожектора. Он постоянно движется, высвечивая каждый отдаленный уголок гавани.

Перед молом у входа в гавань курсируют два дизельных катера. С них моряки опускают в воду небольшие мины. Работа довольно монотонная, но эти заряды способны перебить хребет любому итальянцу, который попытается пролезть сквозь сети.

На борту нашей лодки дежурный офицер держит ситуацию под контролем. Одной рукой он нежно поглаживает пулемет. Зубы его сверкают в темноте, когда он произносит:

– Боже! От вас несет, как от винной лавки!

Чуть ниже, наклонившись вперед, стоят вахтенные и внимательно вглядываются в поверхность воды. Возле каждого лежит мощный заряд. Любой объект, который попытается приблизиться к нашей сети, будет немедленно взорван. Позади нас Бейрут. Город спит, но в маленьком кафе сейчас поют песни русские девушки. С моря дует прохладный ветерок. Мы ежимся, стоя на холодном мостике. Где-то вдалеке в море мигает одинокий огонек, и мы утешаем себя тем, что находимся в гавани.

Через несколько часов небо над сирийскими горами начинает светлеть. Перед рассветом становится холоднее. Ствол пулемета обжигает мою ладонь словно кусок льда. В открытом люке боевой рубки виден мягкий свет главного поста, который манит нас своим теплом. Неожиданно из темноты раздается громкий голос:

– Отбой! Пулеметчики, разойтись. Заряды оставить на палубе. Отбой.

Мы вздыхаем с облегчением, и из наших ртов вырывается облачко пара.

Внизу, в кают-компании, жарко. На часах половина пятого. Мы вдруг осознаем, что страшно устали. Кто-то предлагает немного выпить перед сном. Звякают бокалы, из потайного места появляется бутылка виски. Вчетвером садимся за стол, с усталой задумчивостью потягиваем виски и смотрим на приклеенные к абажуру фотографии красоток. Это маленькое, похожее на железнодорожное купе помещение – наш дом. Дежурный офицер трет глаза:

– Сейчас лягу и просплю все свободное время. Мы ухмыляемся, потому что сами говорили так много раз. Он почувствует себя значительно лучше, после того как примет холодный душ и позавтракает. Потом его можно будет увидеть плещущимся в прохладной воде на военном пляже или танцующим в «Карлтоне». Никому и в голову не придет, что он двадцать четыре часа отдежурил в душной лодке и три часа неподвижно стоял, положив палец на спусковой крючок пулемета.

На рассвете мы выбираемся из лодки. Солнца еще не видно, но уже скоро золотой шар появится из-за гор. Это лучшее время дня. Вызываем машину. По пути домой кто-то предлагает искупаться. Водитель везет нас какой-то новой дорогой и высаживает возле песчаного пляжа. Мы раздеваемся догола и за несколько минут смываем с себя всю накопившуюся усталость и грязь. Полные сил и оптимизма, едем в столовую на завтрак и оживленно обсуждаем наши дальнейшие планы.

Мысленно возвращаясь к тем дням, я не могу с уверенностью сказать, что было главной целью нашей жизни. У нас не было принято задумываться о целях войны. По-моему, именно в этом состояло основное различие в поведении военных и штатских. Гражданским людям не свойственно было отвечать ударом на удар, и они никогда не переходили в наступление. В итоге у них появлялись разочарование, гнев и ненависть. Мы же всегда наносили удар первыми, и, если попадали в опасное положение, только в результате ответных действий противника. У нас не возникало какой-то особенной ненависти к немецким подводникам, потому что мы понимали, что они ведут такую же войну, так же радуются успехам и переживают неудачи.

В те памятные дни 1943 года военные действия на море все еще были на удивление честными. Наши жизни зависели от результата состязания интеллекта нашего командира и командира итальянского или немецкого эсминца. Даже тогда, когда мы крались на большой глубине, а на поверхности нас разыскивал враг, мы мыслили такими категориями, как «хорошая контратака, плохая контратака» или «плохой материал».

Эти меры и контрмеры были похожи на ходы в шахматной партии. Мы могли по достоинству оценить точку зрения немцев и старались видеть на ход вперед. В конце концов научились предвидеть, как отреагирует противник на наши новые замыслы.

При всем этом мы гордились своими кадрами и знали, что у нас превосходный экипаж. Страна предоставила нам подводную лодку, которая обошлась ей в 350 тысяч фунтов стерлингов. Все мы, шестьдесят человек, должны были сплотиться и нанести максимальный ущерб врагу. Наш экипаж никогда не вступал в бой с лозунгом «Победа или смерть». Это всегда был хорошо продуманный и отработанный маневр против объекта под названием «цель». Причем реальные боевые действия мало чем отличались от учебной практики – наши действия и мысли были одинаковыми. Это был весьма совершенный способ ведения войны. Правда, позднее, когда мы встретились с японцами, многое изменилось.

На берегу наши моряки старались не думать о войне. Во флотилии царил дух соревнования, и мы как самое дорогое сокровище хранили наш «Веселый Роджер»[7]. Любили возвращаться домой после успешного патрулирования. Число потопленных фашистских судов и уничтоженных фашистов не имело большого значения по сравнению с той радостью, что мы испытывали, возвращаясь в гавань с развевающимся на ветру «Веселым Роджером», на котором прибавилось несколько полос.

В море экипаж подлодки становился единым целым. Офицеры и матросы ели одну и ту же пищу и жили примерно в одинаковых условиях. Мы ходили в одинаковой форме, знали привычки и причуды друг друга. В сущности, были одинаковыми. Это помогало легче переносить тяготы войны. Отсутствие классовых различий и необходимость положиться друг на друга в трудную минуту помогали нам понять идею демократии, за которую мы боролись.

В Бейруте и его окрестностях огромное богатство соседствовало с ужасной нищетой. Здесь мы встречали фашистов, коммунистов и реакционеров, но во время отдыха между патрульными плаваниями нам по большому счету было все равно, какие у людей взгляды, если с ними было приятно проводить время. Разумеется, мы чувствовали несправедливость французского правления и сторонились денежных мешков, которые жили в огромных горных виллах. Но как бы хорошо ни было на берегу, наши моряки всегда помнили дату следующего выхода в море и о том, что в конце концов нам придется отправиться на Дальний Восток. В разгар войны было бы неразумно придавать большое значение политическим взглядам граждан страны, в которой ты гостишь.

Наша лодка снимается с бочки около восьми вечера. Солнце висит над горизонтом. Воздух уже прохладный. Когда мы выходим в открытое море, над белыми зданиями города всплывает лунный серп. Огни на вершинах гор мешаются с мерцающими звездами. Из открытой двери стоящей на молу небольшой караульной будки вырывается свет. В проеме виден силуэт мужчины, наблюдающего за нашим отплытием.

В тот момент, когда я писал эти строки, я не знал, завидовать этому мужчине или жалеть его. В конце концов действительно почувствовал к нему жалость. Ведь это ему, а не мне предстояло остаться и жить в духоте и суматохе города.

С крейсерской скоростью в 12 узлов мы направились на запад мимо патрулирующих гавань траулеров в бескрайние просторы восточного бассейна Средиземного моря. Рано утром с Балкан налетел сильный ветер, который обогнул Олимп, поднял волны в Эгейском море и встретился нам, когда наша лодка проходила мимо Кипра. Мы прошли с подветренной стороны острова Крит и вошли в Эгейское море. Для меня этот момент и был настоящим началом патрулирования. Ясным прохладным утром лодка погрузилась под воду.

За туманной дымкой скрывались вражеские берега.

В Эгейском море лучшим временем для нас было раннее утро. Жаркие дни мы проводили под водой. Наблюдение в перископ не доставляло нам никакого удовольствия. Ночью было не так жарко, но темнота скрывала много интересного. Поэтому оставались только эти быстротечные минуты рассвета, когда над горизонтом взлетали лучи солнца, а серый мир окрашивался в розовый цвет.

В первую ночь в Эгейском море луна стояла высоко. Вражеский берег на западе прятался в темноте. Наверху на мостике было тепло и спокойно, а внизу, во чреве лодки, в это время матросы занимались своими делами: ели, читали, писали письма. Мир для нас ограничивался полем зрения наших биноклей. То, что было дальше, нас мало интересовало. Поиск и ожидание – вот что было нашей задачей.

По ночам можно было ожидать всяких сюрпризов. В любой момент могли появиться бесшумные шхуны или патрулирующие у островов сторожевые катера. Иногда в свете луны возникали белые квадратики парусов 10-тонных каиков.

Само море тоже давало пищу для размышлений. Оно всегда было рядом с нами. Мы были почти что его частью. Море осыпало нас брызгами в непогоду и обрушивалось своей тяжестью во время шторма. Мы прятались от врагов в морских темных глубинах, но, чтобы чувствовать там себя в безопасности, необходимо было изучить нрав и повадки моря. Для моря мало что значат наши энергетические установки и тщательно рассчитанные плавучести. Если не быть настороже, оно в любой момент может увлечь подводную лодку в бездну и раздавить ее стальной корпус, словно яичную скорлупу. Поэтому к морю всегда нужно относиться с уважением. Оно может быть и лучшим другом, и самым опасным врагом.

Еще одно чудное утро. Высоко в небе плывут белые облака, ветер растягивает их в длинные полосы. Розовые скалы острова Скиафос отражают солнечный свет и сами, в свою очередь, отражаются в тихой воде. Свет луны блекнет. В это утро рассвет застал нас врасплох. Наши взоры были устремлены на запад, когда на горизонте вспыхнули красные отблески. Оглянувшись, мы увидели зарю.

Вражеские суда, выходящие из северных портов, таких, как Салоники или Стамбул, и направлявшиеся на юг, старались не выходить в открытое море и двигались вдоль берегов. Так, в пирейскую гавань они добирались мимо западного побережья острова Эвбея и далее через пролив Трикири или через Доро, что находился немного южнее. Наши агенты в Стамбуле информировали нас о вероятных маршрутах судов. Когда они шли через Доро, у нас особых проблем не возникало. Трудности начинались, когда суда направлялись через пролив Трикири. Вход в этот узкий пролив перекрывали минные поля и боновое заграждение. Чтобы подойти к этому проливу с востока, нужно было обогнуть с юга несколько островов и добраться до небольшого залива, который соединялся с проливом Трикири. Это и был наш любимый маршрут. Вражеские суда, идущие из Салоник, двигались вдоль берега и заходили в этот залив с севера. Там мы их и поджидали. Для противолодочных операций места здесь было слишком мало и, чтобы добраться до открытого моря, нужно преодолеть узкое водное пространство длиной двадцать миль. Обычно наша лодка не входила в пролив Трикири, а кружила за боном в надежде перехватить вражеские суда, когда они войдут в залив с севера.

В тот день мы вошли в пролив и после полуночи захватили два каика. Оставили на них подрывные заряды и стали заниматься экипажами. Часть людей решили отправиться с нами, чтобы присоединиться к греческим вооруженным силам в Каире. Тех, кто пожелал вернуться к женам, мы посадили в шлюпку, дав им на прощание кучу пищевых консервов.

На рассвете, покинув пролив с другого конца, мы погрузились и стали вести разведку. Обычно наше патрулирование проходило на небольшом участке вдоль бонового заграждения от края минного поля до буя в конце пролива. За день над нами проходили сотни шхун, рыболовных и небольших парусных судов. У вахтенного офицера работы было предостаточно. Ему часто приходилось менять курс и увеличивать скорость, чтобы избежать столкновения с днищем какого-нибудь крупного судна. Пространства для маневра мало, и необходимо было постоянно вести наблюдение. Некоторые небольшие суда двигались очень быстро и сильно дрейфовали под ветер. Чтобы не столкнуться с ними, мы часто погружались ниже перископной глубины. По-моему, некоторые из рыбаков не раз замечали наш торчащий из воды перископ.

Каждый день в половине пятого пролив пересекал парусный паром, на борту которого обычно находились женщины и дети. При небольшом волнении на поверхности мы могли спокойно наблюдать за пассажирами, не опасаясь быть обнаруженными. Почему-то девушки в окуляре перископа всегда казались очень красивыми.

По ночам мы обычно уходили на десять миль в сторону открытого моря и заряжали батареи. На рассвете возвращались к проливу и занимали позицию под небольшим белым маяком у южного края залива. Я уверен, что мужчина, который работал на этом маяке, многое знал о нас. Днем мы часто замечали, как тот смотрит в сторону залива, и если он вставал рано, то обязательно замечал нашу лодку. Возможно, он был на нашей стороне.

На третье утро лодка, как обычно, вошла в залив в половине пятого. В десять минут шестого командир заметил торговое судно водоизмещением 3000 тонн, которое шло с севера. Его сопровождали два эсминца.

Атаку мы провели образцово. Развернулись, заняли позицию и произвели залп шестью торпедами в тот момент, когда первый эсминец входил в пролив. Расстояние составляло всего лишь тысячу ярдов, и, если бы все торпеды попали в цель, торговое судно очень скоро пошло бы ко дну. Однако первая торпеда прошла мимо, а вторая угодила в носовую часть судна. Раздался мощный взрыв. Что стало с остальными торпедами, мы не знали. Больше взрывов слышно не было.

Эсминцы сразу начали поиски, но не решились подойти к минному полю, возле которого находилась наша лодка, а ушли в сторону открытого моря. Мы же на полной скорости погрузились на двести футов, прошли под кормой нашей цели и затем выключили все двигатели, чтобы снизить шумы. Эсминцы нерешительно продолжали над нами поиск. Они так и не сбросили ни одной глубинной бомбы.

К шести часам нам надоело отсиживаться на дне. Мы решили всплыть и оглядеться. Поднялись до перископной глубины. Командир сообщил, что торговое судно все еще стоит и рядом с ним находится тральщик. Эсминцы в это время на большой скорости уходили в сторону пролива, видимо, торопились на завтрак. Должно быть, враги решили, что судно наскочило на мину. Во всяком случае, позднее, при обсуждении их действий, нами было сделано такое заключение.

Мы в отчаянной спешке перезарядили торпедные аппараты и на полной скорости стали приближаться к судну. Однако в тот момент, когда наша лодка вошла в пределы досягаемости огня, судно медленно, с большим дифферентом на нос стало уходить по внутреннему фарватеру. Рядом с ним шло буксирное судно, впереди – тральщик. Ужасное утро.

Оставаться в районе пролива Трикири больше не имело смысла, поэтому наша лодка медленно направилась на восток. Весь вечер и значительную часть ночи мы пытались выяснить причину неудавшейся атаки. Смоделировали всю ситуацию, изучили карту, шаг за шагом с помощью инструментов и тригонометрических формул повторили весь процесс атаки. В конце концов пришли к выводу, что судно было бы уничтожено, если бы все торпеды двигались правильно. Зная скорость торпед, расстояние до судна и точное время запуска, можно вычислить, какая из торпед попала в судно. Как мы и предполагали, цель поразила вторая торпеда. Все остальные прошли ниже цели.

Устав от цифр и расчетов, мы поднялись на мостик и вдохнули свежий воздух. Луны не было видно из-за окутавшей горизонт дымки. Однако звезды освещали небо своим холодным мерцанием. Лодка медленно двигалась вперед на одном двигателе, в тишине был отчетливо слышен его низкий рокот. Приходилось постоянно менять направление и двигаться зигзагами на случай, если этот звук привлечет внимание вражеской подлодки или сторожевого катера. Земли не было видно, но где-то впереди находился остров Лемнос, а сзади в туманной дымке остался крошечный остров Скирос, где похоронен английский поэт Руперт Брук.

Командир поднялся на мостик и стал рядом со мной.

– Плохой день, – сказал он. – Может быть, результат был бы другим, если бы мы стреляли из пушки. Я не могу винить персонал базы или наших людей. Эти торпеды изготавливают… – Он назвал две фирмы, известные своими бытовыми приборами. – Что тут поделаешь.

Несколько минут мы хранили молчание. Я собирался задать ему вопрос, и, почувствовав это, командир сказал:

– Завтра вечером я намерен атаковать итальянскую базу в Кастро. Конкретный план разработаем утром. Спокойной ночи.

Итальянский комендант острова Лемнос – бывший военно-морской офицер. Эгейское море в то время фактически отрезали от Адриатики, и дел у него было немного. Те конвои, что проходили мимо острова, сопровождали эсминцы и самолеты. Эскортных кораблей часто было больше, чем грузовых судов. Мало кто из них становился здесь на якорь. Остров Лемнос оставался очень спокойным местом, потому что почти не подвергался нападениям с воздуха или суши. Южнее Лемноса дорогу на север охраняли гарнизоны островов Родос и Крит. Кроме итальянской базы подводных лодок, что находилась на острове Лерос, других подразделений, способных вести наступательные действия, в этом районе не было.

Однако комендант все же имел в руках кое-какие козыри. В Салониках немецкое управление по движению судов наложило запрет на передвижение каиков в этом районе в дневное время и приказало оборудовать и укрепить для них специальные якорные стоянки. Бухта Мудрое не подходила для этой цели, так как была слишком большой и открытой. О ее уязвимости свидетельствовал остов разрушенного корабля, лежащий у берега неподалеку от входа в бухту. Оглядев местность, комендант Лемноса обнаружил подходящее место в небольшом порту города Кастро, что на западе острова. Вход в гавань был узкий, к тому же имелся каменный причал. Порт был вполне современный и располагался в живописной, хорошо защищенной местности, поэтому итальянцы разместили в нем свой местный штаб ВМФ, который оснастили радиостанцией. На скалы, нависающие над гаванью, установили пушки. Небольшие траулеры и рыболовные суда вооружили пулеметами и глубинными бомбами. У берега постоянно патрулировали каики, оснащенные гидрофонами.

Комендант со своим штабом реквизировали несколько роскошных белых вилл в пригороде и зажили в них в свое удовольствие. Их главной головной болью была нарастающая активность британских подводных лодок. Не проходило и дня без сообщений о потопленном, поврежденном или не прибывшем в срок судне. Эти сообщения приходили с островов Андрос, Митилинн и Эвбея, с наблюдательных пунктов в Эгейском море и с самолетов. «Замечена подводная лодка… Атаковали подводную лодку в районе… Подводная лодка обстреливает склады возле…» Подобные известия приходили все чаще и чаще. Легкая жизнь коменданта кончилась.

Итальянцы вооружили каики, поставили минные поля, в воздух в любой момент готовы были подняться небольшие гидросамолеты. Они ускорили поставку торпедных катеров, установили пушки вокруг наиболее важных береговых объектов. Проходы в северную часть Эгейского моря либо были заминированы, либо тщательно охранялись. Но все эти меры были малодейственными. Сообщения об атаках подлодок продолжали поступать.

В порту Кастро теперь всегда было много судов. Каики и шхуны водоизмещением от 30 до 400 тонн входили в гавань на рассвете, становились на якорь, а с наступлением темноты уплывали к следующему месту стоянки. Иногда они шли караваном. Но такой способ передвижения труден для парусных судов, поэтому некоторые из них отставали и терялись. Итальянцы время от времени находили такие пропавшие шхуны, одиноко дрейфующие в открытом море без своего греческого экипажа, который исчезал навсегда. Лишь через несколько месяцев кто-то из команды возвращался сюда на греческой подводной лодке, которая привозила почту и припасы партизанам.

Мрачно размышляя над всем этим, комендант острова Лемнос смотрел с холма на раскинувшуюся внизу гавань, переполненную судами. На примыкающих с двух сторон к гавани высоких скалах стояли батареи 4-дюймовых пушек. Ниже, неподалеку от пляжа, располагались армейские орудия, стрелявшие снарядами весом 12 фунтов. В какой-то тысяче ярдов от берега возле узкого входа в гавань курсировал взад и вперед патрульный катер. Он уже несколько недель патрулировал в этих водах, и экипаж успел утратить первоначальную бдительность.

У причала стояли три большие шхуны и много маленьких каиков. Всего в гавани находилось около сорока грузовых и несколько рыболовных судов. Их трюмы были заполнены зерном из Салоник, нефтью, углем, продуктами, одеждой и боеприпасами.

Солнце уходило за горы. С моря потянуло прохладой. Комендант уже хотел войти в дом, когда в гавани раздались два мощных взрыва и в воздух поднялся огромный фонтан воды. Затем наступила мертвая тишина.

Что это? Диверсия? Самолеты? Подводные лодки? Комендант застыл на месте. В лучах заходящего солнца он увидел, что три самые большие шхуны тонут. Шесть стоявших рядом каиков разорвало в клочья. На пристани полыхал пожар. К небу поднимались черные клубы дыма – горела нефть, вытекающая из пробитых бочек. Комендант на секунду отвел глаза от этого ужаса и окинул взглядом золотистые от закатного солнца воды гавани. Прямо под южными скалами он увидел длинный черный корпус всплывающей подводной лодки. Она бесшумно поднималась на поверхность, отбрасывая в стороны каскады окрашенной солнечными лучами воды. Медленно и грациозно лодка поплыла по направлению к городу, потом развернулась, и из ствола орудия на ее борту появилась черная струйка дыма.

Итальянские артиллеристы на вершине скалы были в полной растерянности. Стволы их орудий не опускались до необходимого угла, и они не знали, что делать. Некоторые принялись стрелять по английской лодке из винтовок, но эти выстрелы не могли причинить ей большого вреда. С несущегося на большой скорости патрульного катера открыли пулеметный огонь: пули калибра 0,303 забарабанили по корпусу лодки. Ответ не заставил себя долго ждать – стаи красных трассирующих пуль полетели в итальянцев. Их пулемет замолк, и катер на большой скорости стал уходить в сторону берега.

На причале в это время творилось что-то невообразимое. Фугасные снаряды вонзались в суда и склады. Пожар становился все сильнее. Огонь после взрывов двух торпед перекинулся на уцелевшие шхуны, и они превратились в горящие факелы. Тем временем мощный пулеметный огонь не позволял итальянским артиллеристам начать стрельбу из 152-миллиметровых орудий.

Итальянцы вели стрельбу из легкого стрелкового оружия, но этот огонь был хаотичный, и пули их проносились мимо маневрирующей на большой скорости подводной лодки. Между тем с нее продолжали вести огонь из всех видов оружия. На небе алел закат, а в воде бухты отражалось огромное пламя пожаров. Густой дым поднимался над холмами, ветер подхватывал его и уносил дальше на запад.

В конце концов подводная лодка прекратила стрельбу и зигзагами, увиливая от снарядов, стала уходить в сторону открытого моря. Еще через пять минут она скрылась в ночи.

Для итальянцев этот день был страшным. Мы же, напротив, воодушевились, хотя и понимали, что большая часть погибших в результате нашей вылазки – греки. Но за каких-то десять минут было уничтожено около двадцати пяти крупных каиков и несколько малых судов. Из нашего экипажа только один матрос получил ранение в ногу.

Наш экипаж осуществил атаку строго в соответствии с планом. Разведка проинформировала нас об оборонительных сооружениях гавани. Весь день перед нападением мы провели у входа в гавань, изучая расположение батарей и личного состава противника. План был следующим: перед закатом наша лодка должна приблизиться к гавани, погрузиться и пустить две торпеды в сторону скопившихся у причала судов. Эти взрывы отвлекли внимание противника, а мы тем временем должны были обойти небольшую мель у входа в гавань, всплыть под скалой, обстрелять портовые сооружения и уйти на север через другой выход.

Мы подсчитали, что противнику понадобится около пяти минут на то, чтобы обнаружить нас, еще пять минут на занятие позиции у орудий и еще две минуты на то, чтобы произвести выстрел. Таким образом, в нашем распоряжении было двенадцать минут. Так как скорострельность нашей пушки составляла восемь выстрелов в минуту, нам приказали выпустить ровно сто снарядов.

Наш 20-миллиметровый пулемет «Эрликон» обстреливал патрульный катер и небольшие цели на берегу. Мы заранее сделали наброски целей нашей пушки и установили их очередность, так что приказ «Сменить цель» во время боя не нужно было повторять дважды.

В том случае, если бы нам оказали ожесточенное сопротивление, мы должны были полным ходом идти в сторону северных скал и затем держаться близко к берегу, пока не выйдем из поля зрения врага. После этого лодка погрузилась бы. Мы специально выбрали для этой операции вечернее время, так как наступающая ночь помогла бы нам скрыться, прежде чем успели бы прилететь самолеты.

Все прошло гладко. Хотя пули несколько раз стучали по корпусу нашей лодки, только один человек был ранен. Врач перебинтовал ему ногу и вместо снотворного налил изрядную порцию рома. Правда, позднее нам пришлось расстаться с ним, и выздоравливал он уже в больнице.

Таким образом, главным нашим козырем в этой памятной операции была внезапность. Мы понимали, что наше внезапное появление ошеломит врага, приведет к хаосу и растерянности в его стане, что и случилось. Нечто подобное произошло на одном из островов Вест-Индии, где подводные лодки противника застали врасплох американцев.

Насколько мне известно, в ту ночь нас никто не преследовал. Мы в течение двух часов уходили на большой скорости, потом взяли курс на Салоники, замедлили движение и стали заряжать батареи. Если враг и послал вдогонку за нами гидросамолеты, то они нас не нашли. Когда стемнело, мы заметили далеко в темном тебе беспорядочно движущиеся огни.

Здесь в неприятельских водах, вдали от родных берегов, в тесном стальном доме находился небольшой коллектив британцев. Мы жили так, как живут мужчины во всем мире. Писали письма, проигрывали граммофонные пластинки, в девять часов слушали новости Би-би-си и после обеда передавали по кругу отвратительные бирманские сигары. Раз в день, перед сном, выпивали бокал эля, беседовали на разные темы, строили планы на очередной отпуск и восхищенно поглядывали на журнальные фотографии красоток. Более нормальный мужской коллектив и придумать трудно.

Некоторые считают, что долговременное пребывание большого количества людей в замкнутом пространстве непременно должно приводить к раздражению и конфликтам. Но ничего подобного я не припоминаю. Конечно, все мы были разные со своими особенностями и недостатками, но в сложных ситуациях нас всегда выручали осознание общей цели и чувство юмора.






 

Главная | В избранное | Наш E-MAIL | Добавить материал | Нашёл ошибку | Другие сайты | Наверх