Идеал

В это время здравствовал еще знаменитый Румянцев, некогда начальник Суворова, и некоторые другие вожди, украшавший век чудес — век Екатерины; но блеск имен их тонул уже в ослепительных лучах этого самобытного, неразгадываемого метеора…

(Д. В. Давыдов)

В обращении с подчиненными не подражал он иностранцам, у которых младший видит в начальнике своем строгого неумолимого судью, но подражал генералам века Екатерины, которые ласковым обращением с русскими офицерами, служащими из чести, подвигали их на великие предприятия.

(А. И. Михайловский-Данилевский)

Идеал наших героев находился в недавнем прошлом и персонифицировался, конечно, в А. В. Суворове, «представителе всей военной славы нашего отечества, сем единственном состязателе военной славы Фридерика и Наполеона». Армия Суворова — это идеальная русская армия, а сам Суворов — идеал военачальника.

В нескольких предложениях Д. В. Давыдов сформулировал концепцию этой армии, концепцию, которая разделялась его единомышленниками: «Когда и по сию пору войско наше многими еще почитается сборищем истуканов и кукол, двигающихся по средству одной пружины, называемой страхом начальства, — он, более полустолетия тому назад, положил руку на сердце русского солдата и изучил его биение. Он уверился, вопреки мнения и того и нашего времени мнимых наблюдателей, что русский солдат, если не более, то, конечно, не менее всякого иностранного солдата, причастен воспламенению и познанию своего достоинства, и на этой уверенности основал образ своих с ним сношений. Найдя повиновение начальству — сей необходимый, сей единственный склей всей армии, доведенным в нашей армии до совершенства, но посредством коего полководец может достигнуть до некоторых только известных пределов, он тем не довольствовался. Он удесятерил пользу, приносимую повиновением, сочетав его в душе нашего солдата с чувством воинской гордости и уверенности в превосходстве его над всеми солдатами в мире, — чувством, которого следствию нет пределов»[193] (выделено мной — М. Д.). Не нужно специально пояснять, что чувство «превосходства… над всеми солдатами в мире» обычно возникает у армии, которая доказывает это делом, которой командует великий полководец.

Наши герои были и в этом смысле воспитаны русским XVIII веком, притом что только Сабанеев и Ермолов служили действительную в то время, правда, успев повоевать под началом Суворова. Время Александра I может называться переходным между екатерининским и николаевским в данном аспекте, но кажется, что только потому, что в 1805–1814 гг. шла перманентная война, неизбежно повышающая число степеней свободы или, что то же самое, «портящая война». (Эту фразу Д. В. Давыдов приписывает цесаревичу Константину Павловичу.) Можно сомневаться, что наши герои сделали бы свои карьеры, т. е. добились бы положения, которое занимали, в мирное время, видимо, за исключением Воронцова и Киселева. Они были, не теми людьми, которых цари ценят в мирное время. Напомню, что говорил Закревский о Сабанееве — отличный генерал для войны. Это проблема вечно острая для всех армий.

И идеал отношений между начальниками и подчиненными также исходил из лучших образцов XVIII века. Вот что писал Ермолов о том, кто для него, как и для тысяч русских воинов был эталоном командира, — кн. П. И. Багратионе: «Обязательный и приветливый в обращении, он удерживал равных в хороших отношениях, сохранил расположение прежних приятелей. Обогащенный воинской славой, допускал разделять труды свои, в настоящем виде представляя содействие каждого. Подчиненный награждался достойно, почитал за счастие служить с ним, всегда боготворил его. Никто из начальников не давал менее чувствовать власть свою; никогда подчиненный не повиновался с большею приятностию. Обхождение его очаровательное!»[194] Д. В. Давыдов говорил, что кн. Багратион «умел всегда сохранить преимущества своего сана без оскорбления чьего бы то ни было самолюбия».

Естественно, наши герои в меру темперамента и воспитания реализовывали этот идеал, доказательства чему уже приводились (даже с «ярым» Сабанеевым все не так просто, как писал В. Ф. Раевский). А вот мнения некоторых современников о Ермолове — начальнике. «Я люблю видеть сего Ахилла во гневе, из уст которого никогда не вырывается ничего оскорбительного для провинившегося подчиненного»; «в офицерском кругу был он душею весь нараспашку, здесь не было чинов, и офицеры, забывая их, никогда не забывали, что находятся перед Ермоловым, к которому привыкли питать глубокое уважение, благоговейную любовь и преданность». Показательный эпизод приводит П. Х. Граббе. Под Дорогобужем во время отступления в 1812 г. Ермолов послал его к Дохтурову с приказом тому немедленно выступать. Во время поисков Дохтурова, пишет Граббе, «несколько знакомых артиллеристов остановили меня, уговорили, стащили почти с лошади, усадили с собою на траве и подали мне стакан чаю. Все это время я был в каком-то забытьи, не размышляя, зачем я тут, не помня, куда послан». «Остолбенение» закончилось при громе пушек отступающего русского арьергарда. Граббе бросился исполнять приказ; Дохтуров давно уже ждал его. В Главной квартире недовольный Ермолов спросил Граббе о причинах задержки: «Не зная, что отвечать, я только взглянул на него с смущением. Проницательным и быстрым своим взглядом он всмотрелся в меня и не сказал более ни слова, ни тогда, ни после. К счастию, арьергард не был нисколько задержан; иначе намерение мое было принято загладить ошибку одним средством, которое мне оставалось». Именно такой стиль отношений Давыдов и называет «благородным обхождением»; он при этом совершенно не означает, что начальник потакает подчиненным.

При всем том не нужно идеализировать русскую армию XVIII в. Там также была жестокость, которой не может не быть, если кто-то получает возможность безнаказанного издевательства над людьми. Там тоже были поклонники муштры и шагистики. Там исчезали целые рекрутские наборы. В 1795 г., к примеру, из 400 тысяч солдат списочного состава русской армии не хватало 80 тысяч, т. е. 20 %. Да, у русской армии XVIII в. было немало недостатков. Но, как точно заметил Вл. Лапин, «следует помнить, что эта внешне несколько расхлябанная армия умело маневрировала, не боялась недостатка провианта и фуража, смело шла в бой против превосходящего по силам противника». Противопоставление ее армии Павла и Павловичей должно идти не по линии «хорошо-плохо»; и разница была, так сказать, методологическая, — в господствующем подходе. Давыдов ничего не выдумал в той концепции армии, о которой шла речь выше. Вот, что писал гр. С. Р. Воронцов, отец М. С., во время русско-турецкой войны 1768–1774 гг.: «Если солдаты будут иметь амбицию и будут сохранять строй непоколебимо, то и непобедимы будут от каких бы превосходных сил ни было, и ничто против них стоять не будет. Я разумею, что сии подробные поучения и толкования каждому рядовому господам ротным командирам трудны покажутся, но знаю то, какая великая разница есть командовать людьми, прямо выученными, совершенно знающими долг своего знания и преисполненными благородным честолюбием или такими, кои под именем солдата образ мыслей и дух крестьянства сохраняют. Сколь лестно первыми и сколь грустно последними предводительствовать!»[195] Наши герои думали так же (хотя, естественно, ничего не знали о мыслях гр. С. Р. Воронцова, исключая его сына). Можно вспомнить хотя бы ермоловские приказы войскам Кавказского корпуса, которые он сам называл «римскими» и где обращался к солдатам «товарищи!».

Однако с воцарением Павла I климат в армии изменился. Конечно, сразу «вышибить потемкинский дух» оказалось невозможно, но во многом Павел и его сыновья преуспели. Немало написано о причинах резкого усиления муштры в армии — говорят о семейных пристрастиях, о моде, о том, что это было средством подтянуть дисциплину и даже об окончательном утверждении абсолютизма, одним из знаков которого и стала парадомания. Для нас сейчас важны следствия, вытекавшие из смены господствующего взгляда на воинскую службу. Они в полной мере проявились в ходе кампаний против Наполеона в 1805–1807 гг. Д. В. Давыдов более чем красноречиво объяснил это при описании Прейсиш-Эйлаусского сражения: «…Стратегические виды решительно пожертвованы были каким-то мнимым тактическим выгодам, основанным на ложном мнении, что русскому столько же необходимо для битвы местоположение открытое, сколько французскому закрытое или изобилующее естественными препятствиями и что, сверх того, войску нашему от малого навыка его к стройным движениям в боях, выгоднее оборонительное, чем наступательное действие; как будто за семь лет перед этим при Суворове оно знало не только сущность, а даже название сего рода действия! Как будто бы Альпы с их ущелиями, пропастями, потоками и заоблачными высями принадлежат более равнинам, чем закрытым и изобилующим естественными препятствиями местностям! Но таково было рассуждение всех вообще военачальников того времени, и на сем-то рассуждении основана была мысль на открытом местоположении при Эйлау сразиться оборонительно»[196] (выделено Д. В. Давыдовым).

Итоги 1805–1807 гг. известны, правда, преимущественно политические. Видимо, не менее важны были следствия психологические. Победы французов обескураживали. Аустерлиц переживался очень болезненно; даже десятилетия спустя Ермолов говорил, что россияне не должны забывать позор Аустерлица. Желание отомстить за поражение было общим, об этом говорит множество мемуаристов. Кампании 1806–1807 гг. не могли добавить оптимизма в этом смысле, и успехи в войнах со шведами и турками утешали слабо. Естественно вставал вопрос о причинах поражений. Бесспорно признаваемая всеми гениальность Наполеона объясняла многое, но не все. Одна из причин была на поверхности. После загадочной смерти восходящей звезды русской армии Н. М. Каменского-младшего Воронцов с горечью и даже не совсем обычной для него злобой писал: «Как мало у нас людей, да и тех теряем; мы на это удивительно несчастливы; дурные же никак не умирают. Граф Сергей Михайлович (брат умершего — М. Д.) здоров, как бык. Колюбакин, теперешний мой дивизионный командир, Палицын, мой бригадный командир, будут жить еще к несчастию нашему 20 лет, и вся армия знает, что они дураки и трусы. Между тем у Колюбакина 18 баталионов в команде; что же мудреного после того, коли французы нас бьют? У них тоже в числе генералов верно есть и плохие; но таких, которые были бы и дураки и трусы, не может быть: их бы давно расстреляли; или, чувствуя себя, сами бы из службы вышли, боясь худого конца. У нас же их в отставку не пускают, хотя должно бы заплатить еще им за то, чтоб они убрались. Вот главная наша беда, которая еще дорого нам станет. Нельзя все иметь гениев; может быть и во сто лет ни одного не будет; довольно бы и того было, чтобы совершенно недостойных и посрамляющих мундир не терпеть. С нашими солдатами, и особливо с нашими офицерами, коих большая половина герои в деле, этого бы довольно; но по несчастью, почти третья часть наших генералов, особливо в кавалерии, самого простого долга своего не исполняют… Терпения нет, когда об этом думаешь. И как про это не думать, если у нас был недавно еще дивизионным командиром Воинов! А теперь такой, которому я бы в своем полку капральства не дал»[197].

Слова Давыдова о «некоторой уверенности в непобедимости Наполеона, вкравшейся уже тогда в дух большей части войска» объясняют немалую толику мемуаров и писем, относящихся к 1812 г М. С. Воронцов в своих незаконченных записках мемуарного характера роняет удивительную для его суховатого стиля фразу: «Это может показаться невероятным, что даже при тех серьезных обстоятельствах (дело происходило после Бородина — М. Д.), а, возможно, отчасти вследствие их волнующего значения, мы были почти все довольны, веселы и даже ели с большим аппетитом. На самом деле кризисная ситуация нарастала и все мы предчувствовали, что этот кризис может сыграть благоприятную роль в судьбе нашего Отечества; мы сознавали, что так сражались, что французы не могли похвастаться одержанной победой, если бы не обстоятельства, вынудившие нас отступить и покинуть древнюю столицу»[198]. В источниках содержатся десятки замечаний такого рода.

Только Отечественная война 1812 г. и кампании 1813–1814 гг. вернули русской армии то чувство уверенности в себе, которое было ее отличительной особенностью в течение XVIII в. и которое отчасти было утеряно в 1805–1807 гг. главным образом из-за забвения славных традиций Петра I, Румянцева и Суворова. К сожалению, после 1815 г. вновь началось «исправление» войск, «испорченных войной».

Результаты не замедлили сказаться уже во время русско-турецкой войны 1828–1829 гг. и восстания в Польше в 1830–1831 гг. Русская армия шла к Крымской войне.


Примечания:



1

Сборник Императорского Русского Исторического Общества (далее: РИО), т. 73, 78. СПб., 1890,1892; Архив князя Воронцова (далее: АКБ) М, 1891.



19

Ермолов А. П. Записки, с. 175, 262.



193

Давыдов Д. В. Военные записки, с. 44–45.



194

Ермолов А. П. Записки. 1798–1826, с. 150.



195

Окунь С. Б. История СССР. Конец XVIII — начало XIX в. ч. 1. Л., 1974. с. 59; Лапин Вл. Ук. соч. с. 57; Русский архив, 1912, кн. 2, с. 146–148.



196

Давыдов Д. В. Военные записки, с. 90.



197

АКВ, т. 23, с. 67.



198

Давыдов Д. В. Ук. соч.,с. 117; 1812–1814. Реляции. Письма. Дневники. М., 1992, с. 278–279.






 

Главная | В избранное | Наш E-MAIL | Добавить материал | Нашёл ошибку | Другие сайты | Наверх