Закревский в Петербурге

Не у одних вас ученья; и у нас так часто бывают оные, что не знаю, куда класть больных, которых лежит в госпиталях более 5 тысяч человек.

Ученья мне так надоели, что не могу вам описать. Это вам может описать Сабанеев.

(Закревский — Воронцову.)

В классических, так сказать записных реакционерах как-то не хочется открывать личность. Помещался человек в соответствующей «табели о рангах» где-то в классе Булгарина ближе к Дубельту, давно уже был удобным объектом для тренировки праведного обличительного пафоса. А тут вдруг выясняется, что он неглуп и принципы имеет, да и не такой уж реакционер, по крайней мере, в эти годы: царя поругивает, с Аракчеевым не здоровается. И вообще, чувство юмора есть. И человек «оживает». И в который раз понимаешь, как вредны стереотипы. Это — о Закревском, но не только о нем. Д. В. Давыдов как-то писал Закревскому: «Сердце твое русское, твердость английская, а аккуратность немецкая» (не преминув, конечно, добавить, что последняя есть «единственное доброе качество сей нации»)[52]. Имеющиеся в нашем распоряжении письма Закревского добавляют к этой искренне комплиментарной и, по-видимому, верной характеристике язвительный нрав при выраженном критическом строе ума и остром чувстве собственного достоинства «офицера без фамилии». Впрочем, уже открытая вражда Закревского с цесаревичем и, что было куда опаснее, с Аракчеевым говорит о многом.

Человек методичный и наблюдательный, Закревский, оказавшись в конце 1814 г. в Петербурге, недолго разбирался в порядках, царивших в высшем эшелоне власти, важным элементом которого стал и он сам. Восторги первых недель после возвращения гвардии царя стали привычными, т. е. улеглись. Да они лишь слегка потревожили обычную (вспоминая Л. Н. Толстого) жизнь Петербурга. Эта жизнь коррумпированной столицы продолжалась всегда, продолжалась она и в то время, когда где-то там, далеко, гибли сотни тысяч людей, решались судьбы человечества, рушилась империя Наполеона, а короны превращались в подобие эполет — их можно было получить как отличие и лишиться за проступок.

«Ваш конгресс нам так наскучил…. что мы выходим из терпения и желаем, дабы царь наш скорее возвратился в Россию для искоренения явного воровства», — пишет Закревский Киселеву в Вену в начале 1815 г. И тогда же жалуется, что должность непосильна, тяготит его, что карьера окончится командованием какой-нибудь армейской бригадой и т. п. А объясняет эти жалобы короткое замечание: «За правду начинают сердиться, молчать же мне нельзя»[53]. Вообще говоря, такого рода «самооговоры» в неспособности, сетования на трудности были в некотором смысле как бы ритуальными: их можно встретить не только у наших героев, но и у многих их современников. Но в данном случае в них есть немалая доля истины, ибо люди, подобные Закревскому, должны были неизбежно вступать в конфликт с Системой. К тому же они не молчали, как другие.

В декабре 1815 г. Александр вернулся в Петербург. Современники согласно отмечали, что приехал он совсем в другом настроении, чем год назад. Вигель писал: «Александр казался скучен, говорят, даже сердит. Никакими восторгами Петербург его не встретил. Казалось, Россия познала, что наступило для нее время тихое, но сумрачное. Государь начал показывать себя вновь взыскательным и строгим»[54]. Возобновилась муштра, почитавшаяся за верное средство подтягивания дисциплины, начались парады, офицерам запретили носить фраки и пр. Словом, началась довоенная жизнь, правда как выяснилось позднее, скорее по форме, чем по сути.

Царь попытался искоренить «явное воровство». Кн. А. Горчаков, управлявший военным министерством, был удален от должности, а его сотрудников, использовавших благодушие начальника для личной наживы, арестовали. Статс-секретарь Молчанов, через которого производились многие неблаговидные дела, был отставлен. Военное министерство было реформировано. Из него выделился Главный штаб, ставший, по сути, центром военного управления; за министерством осталась продовольственная, денежная и счетная части. Штаб возглавил кн. П. М. Волконский, дежурным генералом стал Закревский, военным министром — П. И. Коновницын.

Впечатления вступившего в должность Закревского хорошо показывают, что скрывалось за блестящим фасадом Российской империи тех лет. Чуть ли не на парадной лестнице, недалеко от Зимнего, он застает картину, которая больше всего напоминает впечатления Чичикова от визита к Плюшкину: «При вступлении моем в Должность я нашел Инспекторский департамент в отношении к наружности в том жалком виде, который известен всякому, кто посещал когда-либо бывшую Военную коллегию. В комнатах с грязным полом и с покрытыми паутиною стенами около столов изломанных, изрезанных и замаранных чернилами сидели неопрятно одетые, а инде в рубищах чиновники и писаря на изломанных же, веревками связанных стульях и скамейках, где вместо подушек употреблялись журнальные книги. Большею частию стеклянные и глиняные помадные банки служили чернильницами; полено дров нередко клалось вместо прессара… Под столом и везде на полу валялись кипы бумаг в пыли и беспорядке, а между ними дрова с водою…»

Легко возразить: в конце концов не интерьер Военной коллегии определял состояние русской армии. Конечно. Но мы убедимся в том, что эта картина была типической и по форме, и по содержанию.

В прямом подчинении у Закревского находился, во-первых, инспекторский департамент, во-вторых, аудиториатский департамент, в-третьих, военно-сиротские отделения, и, наконец, корпус фельдъегерей. Внутреннее состояние этих частей вполне соответствовало «наружности». В инспекторском департаменте, например, на 1 января 1816 г. оставалось около 4000 нерешенных дел, в аудиториатском — одних только военно-судных — 237, причем по ним содержались в заключении 413 подсудимых, из которых многие от 3 до 6 лет и более ожидали решения своей участи. Неизвестно было даже, сколько дел рассматривалось и какие, поскольку учета не велось. Начальники на местах постоянно жаловались на нехватку способных аудиторов, т. е. военных юристов, «редкое дело не показывало упущения аудиторов, вообще неопытных»[55]. Правительство не делало ровно ничего для исправления положения, и не только потому, что шла война, но и потому, что военное судопроизводство никогда его всерьез не интересовало.

Словом, работа Закревскому предстояла большая. Уже через два-три года у него начинаются постоянные головные боли от чрезмерных занятий по службе, и он, едва дожив до 30 лет, должен был серьезно лечиться. Однако на своем посту Закревский сделал очень много полезного для русской армии.

Письма Арсения Андреевича Воронцову представляют большой интерес, ибо дают возможность судить о некоторых характерных чертах жизни столицы в 1816–1818 гг. Вот несколько выдержек из этих писем, позволяющих также определить взгляд Закревского на правительственную политику в целом:

«Скажите, где нет беспорядков и злоупотреблений по департаментам комиссариатскому и провиантскому? Сие не скоро в оных искоренить можно, следовательно, не удивляйтесь злоупотреблениям»;

«Не удивляюсь, что министры наши пользе государственной мешали; когда же они сего и не делали?.. Никогда сего они не оставляли и не оставят… Я такое получил наследство по департаментам, мне порученным, что никак не надеюсь оные исправить, при всем моем усердии»;

«Под секретом. Государь… к 15-му сентября желает непременно быть в Варшаве, где намеревается, как говорят, короноваться. Очень нужно!.. Ермолову здесь так наскучило жить без толку, что в отчаянии. Все испытывает в Петербурге министров и разного роду сволочь»;

«У нас все смирно; дела идут по всем министерствам так, как вы слышите. Воровство не уменьшается»;

«У нас всякий день разводные ученья гвардии»;

«У нас кроме ученья ничего нового нет»;

«У нас поселение водворяется, и уже напечатана гр. Аракчеевым первая книжка; бредни препорядочные»;

«Гражданская часть в ужаснейшем положении противу прежнего».

Итак, неискорененное царем воровство, злоупотребления на фоне бесконечных парадов, Польша и военные поселения как плоды деятельности императора и Аракчеева. И если «Змея» Закревский ненавидел — «вреднейший человек в России», то и Александра I оценивал весьма критично. Вот, например, как Закревский описывал Воронцову введение особых фурштадтских батальонов, которые должны были снабжать армию провиантом в военное время: «Государю в Петербурге понравилось, ездивши по мостовой: во всей форме сидит правящий фурлейт лошадьми, в кивере и сабле. Как вы думаете: неужели везде будет такая дорога во время действия, как в Петербурге мостовая?.. Нам могут служить примером форштаты австрийские, от которых солдаты умирают с голоду. Мнения не посылайте ни к Аракчееву, ни к Государю, поздно, да и не послушают, ибо видят пользу бесполезную в Петербурге»[56].

В этих строках едва ли не классический образец внедрения в жизнь новейших «достижений» российской государственной «мысли». Главное, чтобы хорошо выглядело в Петербурге на мостовой при полной форме. Остальную Россию приравнять к Петербургу. И еще: сделать что-то хорошее всегда оказывается почему-то «поздно, да и не послушают».

Закревский гораздо раньше своих друзей понял истинное положение дел в стране. Во многом ему было психологически гораздо тяжелее, чем, например, Ермолову или Сабанееву, ибо он каждый день видел как функционирует высший эшелон Власти. Он знал больше, и не от того ли в его письмах так часто встречаются печальные обобщения, касающиеся настоящего и будущего России?


Примечания:



5

AKB, т. 39, с. 392; РИО, т. 73, с. 224, 227, 395, 502, 570.



52

РИО, т. 73, с. 512.



53

РИО, т. 78, с. 182, 183.



54

Вигель Ф. Ф. Записки. М., 1892, ч. 4, с. 179.



55

РИО, т. 78, с. 331–332, 333, 362.



56

АКВ, т. 37, с. 264, 267–268, 271, 281, 284, 290, 298, 301, 328.






 

Главная | В избранное | Наш E-MAIL | Добавить материал | Нашёл ошибку | Другие сайты | Наверх