В ДЕНЬ ГИБЕЛИ АДМИРАЛА МАКАРОВА

—Погиб «Петропавловск» с адмиралом Макаровым, — понеслась мрачная и страшная весть по внутреннему бассейну.

Все бросились на Дачные Места, откуда видна была катастрофа. Это было в 11 часов утра 31 марта 1904 года. Когда я прибежал на взгорок у берега около Дачных Мест, «Петропавловска» уже не было. От него оставалось рассеивающееся облако дыма. Массы шлюпок еще толпились у одного места между судами эскадры, видимо, спасая тонущих. На вершинах холмистого берега всюду кучками стоял народ, смотря в сторону моря на рассеянную в беспорядке эскадру. Со всех сторон еще сбегались из города и порта люди, потрясенные новым несчастьем и новой неудачей, постигшей флот.

Около меня стояло много моих знакомых офицеров, прибежавших из порта. С ручным фотографическим аппаратом военный инженер, полковник Рашевский, полный серьезности и внимания, не сводил глаз с места гибели броненосца и периодически приставлял аппарат к глазам, делая снимки или готовясь к ним (Как известно, полковнику Рашевскому удалось запечатлеть в трех снимках гибель «Петропавловска».

Эти единственные исторические реликвии напечатаны в «Правде о Порт–Артуре» Е. К. Ножина.).

Вдруг началась частая и беспорядочная стрельба с судов, но мы видели, что снаряды падали близко возле своих же кораблей. Громадные всплески разрывов ясно были видны нам всем. Не понимая происходящего, все стали обмениваться короткими вопросами: «В чем дело? Почему стреляют?»

Потом оказалось, что на японских минах, поставленных неприятелем в ночь накануне, не только погиб «Петропавловск», но подорвался и эскадренный броненосец «Победа», получивший пробоину. Но в тот момент с берега нам ничего нельзя было понять.

По возвращении эскадры в гавань, выяснилось, что после подрыва «Победы», на судах почему–то заподозрили появление японской подводной лодки (Старший лейтенант Р. П. Зотов при гибели «Петропавловска», будучи мичманом, находился на эскадренном миноносце 1–го отряда в составе эскадры. Он был свидетелем описываемой драмы.

Даже теперь, через полвека, он с отчетливостью помнит происшедшую катастрофу и уверял меня, что он тоже видел двигавшийся в воде перископ и обратил на него внимание своего командира.

Теперь нельзя сомневаться, что никакого перископа там быть не могло. Такова была сила массового самовнушения перед грозным оружием нового типа, проявившим себя во Вторую великую войну в борьбе за обладание морскими путями.

В то время нигде в мире еще не было подводных лодок, однако, шли работы по испытаниям подлодки во Франции. Мысль о подводных лодках была уже в умах.

В те дни в Артуре железнодорожный техник Налетов, свойственник кап. 1–го ранга Матусевича, начал строить изобретенную им настоящую большую подводную лодку. В Артуре Налетов не мог ее достроить. Она была разрушена в сухом доке при бомбардировке порта. После войны, уже в России, Налетов ее построил, и она вошла в состав русского подводного флота. Замечательно, что подводная лодка, одна из первых в мире, была задумана в Артуре, в 1904 году, и позднее построена, — но не корабельным инженером, и даже не инженером вообще, а всего лишь техником по железнодорожной службе, человеком со скромным, едва со средним образованием. Как трудно ему было добиться внимания властей к своей научно–технической идее! Я это хорошо знаю, т. к. часто встречался с ним в доме моего начальника, ставшего еще в Артуре адмиралом. Налетов ничего не добился бы без помощи Матусевича.),

увидели якобы перископы и открыли беспорядочный, почти панический огонь, каждый вокруг себя.

И какая была стрельба?! Как друг друга не перебили? А может быть, за перископы принимали головы тонущих?

Когда эта стрельба стихла, и миноносцы стали медленно двигаться в сторону входа в гавань, я бросился опять в порт, чтобы оказать помощь пострадавшим, если миноносцам посчастливилось кого–либо спасти.

Придя к внутреннему бассейну, я пошел по стенке мимо сухого дока ко входу во внутренний рейд и дошел до дома командира порта, у самого входа во внутренний бассейн, где находились и главные портовые ворота.

Гибель адмирала Макарова и «Петропавловска» в течение одной–двух минут потрясла всех до глубины души: рабочие, матросы, офицеры, кто мог отлучиться, были еще на Дачных Местах. Прямо жутко было идти — ни живой души кругом.

Вдруг сзади и справа от себя я услышал топот коней. Оглянулся и вижу — карьером мчатся из портовых ворот два всадника. Они резко остановились у берега, шагах в двадцати от меня, и стали, как вкопанные, устремляя взоры на вход в гавань. Там никого не было видно. Первый офицер зарыдал, содрогаясь всем телом, сидя в седле. Он вынул платок и уткнулся в него лицом. Плакал он так горько, что мне слышны были его глухие рыдания. Это был великий князь Борис Владимирович. Второй был его адъютант.

Вскоре во входе в гавань из–за Золотой Горы показались первые миноносцы и стали втягиваться во внутренний рейд. Часть их потянулась в восточный бассейн.

Я побежал туда. Там обычно становились они бок о бок один к другому, кормами вплотную к набережной. На одном из миноносцев было около десятка спасенных и несколько трупов. Среди живых все были легко раненые, но дрожали от стужи, мокрые. Вода в море была еще очень холодная, но в воздухе было хорошо.

Я взялся за одного, подававшего очень слабые признаки жизни. Это был почти старик, музыкант, сверхсрочный. Он как будто уже не дышал. Едва ощутимый пульс. Мы его положили на стол в кают–компании. Я стал делать ему искусственное дыхание. Офицеры и матросы–вестовые укрывали его одеялами и шинелями и согревали бутылками с горячей водой.

В это время приходит кто–то со стенки и говорит мне:

— Идите скорее, доктор, великий князь ранен. Он на миноносце, отшвартовавшемся там–то в бассейне. Я спросил, тяжело ли ранен великий князь? Мне ответили, что у него на ногах мелкие раны, но он очень потрясен и страдает.

— Говорит ли? — спросил я.

— Да, — ответили мне.

— Тогда поищите скорее кого–либо другого. Если я брошу этого, он умрет.

Музыкант постепенно очнулся. Его отправили в Сводный военный госпиталь. Не знаю, выжил ли он. Конечно, ему угрожало осложнение в легких от холодной воды, особенно в его возрасте.

Мичман Петя Воробьев (мой соплаватель по «Пересвету»), в те дни плававший уже на миноносце, рассказал мне потом, что великий князь Кирилл Владимирович плавал на обломках в числе чудом спасшихся.

Когда миноносец приблизился к плававшим, Воробьев увидел среди них и великого князя. Всех быстро втащили на палубу и повели в кают–компанию миноносца.

С миноносцев, стоявших в бассейне, я пошел в сторону портового лазарета, так как узнал, что большинство спасенных были доставлены туда. Когда я быстро шел по набережной внутреннего бассейна, навстречу мне два офицера вели, поддерживая под руки, флаг–офицера адмирала Макарова, мичмана Яковлева, только что доставленного на берег. Он был без фуражки и едва передвигался. Голова его всё опускалась и свисала. Лицо было испачкано и измучено.

Мичман Яковлев (Лет десять спустя, когда я служил в морском министерстве в Управлении главного санитарного инспектора флота, этот Яковлев уже был капитаном 2–го ранга и состоял адъютантом при морском министре, адмирале Григоровиче.), великий князь и другие, оставшиеся в живых, спаслись только потому, что были наверху, на мостике возле адмирала Макарова, — но самому адмиралу спасти не удалось. В море потом видели плавающее адмиральское пальто. Видимо, адмирал сам его снял, чтобы легче было плыть, но, как старик, он не мог удержаться на воде.

Из числа спасенных только два–три десятка человек были не ранены. Несмотря на то, что катастрофа произошла в миле или двух от берега и среди своих судов, все остальные погибли с кораблем: так ужасен был взрыв.

Небольшой портовый лазарет находился очень близко от внутреннего бассейна, направо от портовых ворот, недалеко от знаменитого в Артуре ресторана «Саратов», получившего имя парохода Добровольного флота того же имени от буфетчика его, основателя ресторана.

Там было полно. Старший врач лазарета, д–р Глазко, быстро показал мне спасенных. Все были крайне потрясены взрывом и многие дрожали от нервного шока и холодной воды в море. Их успели уже уложить в кровати.

Мы прошли в мертвецкую. Среди покойных я сразу же узнал мичмана Бурачка, флаг–офицера адмирала Макарова, с которым был дружен. Высокий, тонкий брюнет, совсем еще юноша, лет 20–ти, очень учтивый и деликатный. Он лежал на каменном полу среди только что доставленных трупов, как живой и, казалось, был еще теплым. Я стал делать ему искусственное дыхание и всё что мог сделать. Мне было жаль Бурачка, как родного брата. Чем больше я старался, тем больше становилось мне жаль этого замечательного юноши. После целого часа тщетных усилий, меня почти оттащили от него. Это потрясло меня настолько, что я всё время говорил о нем, еще несколько дней подряд. Мой сожитель по квартире мрачный доктор Николаенко (брат товарища министра финансов при Коковцеве) сказал мне наконец:

— Если вы не перестанете говорить о Бурачке и думать о нем, вы сойдете с ума!.. Не хочу слушать об этом и настоятельно советую вам взять себя в руки. Завтра, может быть, нас ожидает то же.

Не помню уже, был ли найден труп адмирала Макарова. Кажется, не был найден. Помню, однако, до крайности скромные похороны некоторых жертв «Петропавловска» (Из моей диссертации на степень доктора медицины привожу официальные данные о потерях в личном составе обоих эскадренных броненосцев 31–го марта 1904 года.

На «Петропавловске» находилось, вместе со штабом командующего флотом: 705 человек, из них погибло и умерло от повреждений 636. Оставшихся в живых после повреждений было 53 человека. Пострадало 95% экипажа и штаба. Погибло 88%.

Уцелел только один из десяти!

На «Победе» из 745 был ранен только один матрос, оставшийся в живых.).

Воинский наряд был в общем с полуроту.

Была музыка и около полусотни провожавших покойных по пустынным улицам старого города. Настроение у всех было подавленное. Каждый понимал, что произошло непоправимое для флота.

В день гибели «Петропавловска», часов около трех дня, я был на миноносцах в гавани. По набережной проходил торопливо флагманский доктор А. А. Бунге и спрашивал, не видели ли меня. Ему указали.

— Разыскиваю уже целый час д–ра Агафонова, — сказал мне Бунге, — и не могу найти. Через два часа отходит поезд, в котором будет эвакуирован в Россию раненый великий князь Кирилл Владимирович. Я хотел назначить Агафонова для его сопровождения, но не могу найти, не поедете ли вы с великим князем, хотя бы до Мукдена?

Доктор Агафонов уже назначен был комиссией врачей для возвращения в Россию, по нездоровью. Для меня же это было неожиданно. Я так вошел в свои функции на миноносцах, что мне не хотелось оставлять это дело.

— Может быть, Александр Александрович, вы найдете кого–либо другого. Вы знаете, сколько дел начато мною. Кроме того, что скажут другие? Подумают, что я тоже эвакуирован по нервозности.

Бунге настаивал, я отпрашивался.

— Ну, хорошо, если найду в эти оставшиеся у меня полчаса кого–либо, освобожу вас, а не то вы поедете.

Бунге ушел и до вечера я его не видел. Он послал д–ра Маркова, Николая Македоновича, моего товарища по курсу, младшего врача портового лазарета. Марков так понравился великому князю (у него, действительно, мягкий, ласковый характер), что он довез великого князя Кирилла Владимировича до Петербурга, а оттуда сопровождал его в Германию.

Морской врач

Я. И. Кефели






 

Главная | В избранное | Наш E-MAIL | Добавить материал | Нашёл ошибку | Другие сайты | Наверх