НОЧНОЙ ПОХОД

В темный поздний сентябрьский вечер, вскоре после отражения второго трехсуточного штурма на крепость, и в последовавшее за ним затишье, в тесной маленькой кают–компании «Стройного» были собраны командиры нашего дивизиона на совещание.

Морское начальство, учитывая возможность стоянки неприятельских крейсеров в бухте на островах Миа–Тао, находящихся в сорока милях от Артура, предложило обсудить план прорыва блокады и атаки этих крейсеров одним из миноносцев.

Насколько нам представлялось понятным старание начальства, сохранившимися в его распоряжении средствами нанести хоть какой–нибудь ущерб неприятелю, настолько же мы находили трудным и рискованным выполнение такого плана.

По мере того как общее положение обороны ухудшалось, всё меньше считались с потерями во флоте, а вследствие невольного бездействия поврежденных больших судов, работа морских сил ограничивалась действиями уцелевшей еще минной дивизии, личный состав которой, как говорится, «своими боками» расплачивался за все неудачи, постигшие флот.

На некоторых миноносцах к тому времени командиры были заменены более молодыми, сохранившими в себе больше энергии и бодрости. Много офицеров из старого состава перевелись на береговые должности и были заменены новыми. Благодаря этому, понемногу профильтровался весь личный состав миноносцев и создались кадры, вполне соответствовавшие требованиям тяжелой службы на этих судах.

Миноносцы нашего дивизиона были наскоро достроены в Артуре перед самым началом войны и мало уступали по всем качествам, не исключая и артиллерии, японским того же тоннажа. Только вместо кормового 75–миллиметрового орудия имелось 47–миллиметровое, и отсутствовали пулеметы. Впоследствии установили на каждом миноносце по пулеметной тумбе и отпустили два пулемета на дивизион, которые переносились на дежурные миноносцы.

Отсутствие сильного кормового вооружения не раз давало себя знать, когда приходилось отступать под натиском сильнейшего неприятеля, а нехватка пулеметов — при внезапных встречах в темные ночи.

8–го августа в бухте Taxe, при обстреле неприятельских позиций, во время общего штурма крепости, мой миноносец понес некоторые повреждения и поэтому ремонтировался. Носовой частью он был введен в особый кессон для заделки пробоин, а подбитое носовое орудие — исправлялось. Пользуясь этой небольшой передышкой, я решил попытаться найти себе 75–миллиметровое орудие и установить его на корме.

Обращаться в порт с подобной просьбой было бесполезно. Запасных орудий вообще не имелось в Артуре; и вследствие постоянного в то время обстрела японцами района порта, даже получить рабочих было не легко. С трудом получали мы необходимые материалы и всякое снабжение из портовых складов, т. к. чиновники порта, конечно, избегали находиться под огнем.

Начал ощущаться недостаток в одежде; наступившие же холода вызывали необходимость одеть команду более тепло. Явилась нужда в меховых полушубках. Требования возвращались часто с резолюциями портового начальства: «отказать», или в лучшем случае: «отпустить в половинном количестве». Команда в походах начинала мерзнуть, поэтому командирам приходилось прибегать к своеобразным способам устранения этого недостатка. Однажды, получив отказ в полушубках, я вместе с другим командиром написал новое требование, увеличив, на всякий случай, почти вдвое число просимых полушубков. Затем, выждав день и час, когда порт подвергался более сильному обстрелу, мы вместе отправились в контору порта.

Подходя к входным дверям, мы встретили командира спасательного парохода лейт. Б., направлявшегося в контору с тем же намерением, как и мы. Этот известный во флоте бравый офицер, улыбаясь, сказал нам: «мы с вами выбрали подходящий момент, и необходимо использовать его полностью, а потому я сейчас подготовлю чиновников». Войдя с нами в контору, которая была уже переведена в подвальное помещение, он своим громким басом сказал: «Здорово ахнул! Ведь проклятый разорвался у самых ваших дверей. Хорошо, видимо, пристрелялись!» Ожидаемое оправдалось: быстро, без всяких противоречий, несколько не твердой рукой, были начертаны резолюции на всех трех требованиях: «срочно отпустить!»

Мои поиски орудия тоже увенчались успехом. Я усмотрел на одном подорванном и лежащем у берега миноносце совершенно исправное орудие. Офицеров не было, и лишь несколько матросов бродило по палубе. В этот же день мы подвели небольшую баржу с краном, и без долгих рассуждений погрузили на нее орудие со всей установкой. Затем, чтобы не смущать любопытных, прикрыли баржу брезентом, отвели в сторону и стали выжидать, не поступит ли от кого заявления с жалобой на самоуправство. Через два дня, не видя ни от кого протеста, подвели баржу к нашему миноносцу и под руководством судового инженер–механика приступили к постройке добавочных креплений палубы: приклепали пол–дюймовый железный лист, а в трюме под орудием установили еще два пиллерса. Ко дню конца ремонта на корме миноносца красовалось 75–миллиметровое орудие. Вся работа была выполнена исключительно судовыми средствами, без особых расчетов, а потому в первую же перестрелку с неприятелем судовой инженер–механик спустился в трюм под орудие. Его заключение: «Крепление вполне надежно, вибрация палубы незначительна. Но сидеть под орудием — отвратительно, ибо каждый выстрел форменно оглушает».

Мне редко выпадало плавать со столь мужественным, всегда спокойным в минуты большой опасности, находчивым и симпатичным инженер–механиком. Не раз судьба всего миноносца зависела от его расторопности, распорядительности и умения справиться в критические минуты. В моем последующем изложении похода читатель найдет подтверждение этому, а пока я считаю своим долгом упомянуть имя этого славного моего сослуживца: Алексея Николаевича Копысова.

Приехав на упомянутое мною вначале заседание, я застал всех командиров в сборе. Прочитав и обсудив предложение, полученное от начальника морской и минной обороны, мы установили, что миноносцу, вышедшему в такой поход, предстояло: всё время не превышать скорости 13 узлов, дабы избежать пламени из труб; в нескольких милях от Артура прорвать блокаду, т. е. незаметно миновать завесу неприятельских миноносцев, состоявшую обыкновенно из 3–х или 4–х полудивизионов; подойти в темноте к незнакомым нам берегам островов и найти неосвещенный вход в бухту, имея единственный компас, который на качке сильно ходил; миновать при входе и выходе заграждения неприятеля; вторично прорвать блокаду и, наконец, подойти к совершенно неосвещенным входным воротам Артура между нашими минными заграждениями и бонами.

Уяснив себе всю картину, мы молча сидели и смотрели друг на друга, не зная, что сказать.

В результате все пришли к определенному заключению, что шансы на успех такого похода минимальны.

К сказанному можно еще прибавить, что миноносцы Артурской эскадры до войны находились по девять месяцев в году в резерве, и поэтому стояли в гавани; и за короткое трехмесячное плавание командирам было невозможно подробно ознакомиться с прилегающими к Артуру берегами и бухтами, тем более, что большинство командиров было назначено уже во время войны.

До этого случая, не было ни разу, чтобы кто–либо из командиров нашего дивизиона сомневался в возможности выполнения поставленной ему задачи, какой бы трудной она ему ни представлялась. Но на этот раз никто из нас не верил в выполнимость задуманного.

Всё же надо было придти к определенному решению.

Мой миноносец до сих пор всегда с гордостью выполнял все самые трудные поручения, выпадавшие на его [долю. Неужто на этот раз он не выполнит? «Сильный» имел теперь 75–миллиметровое орудие на корме. Ему надлежало идти в поход.

Еще около получаса обсуждали мы детали предстоящего похода, а затем было приступлено к составлению рапорта в штаб, в котором сообщалось о готовности «Сильного» попытаться выполнить эту задачу.

Весь гарнизон чувствовал себя страшно утомленным после отражения штурма. Наши миноносцы, ошвартовавшись кормами у набережной внутреннего бассейна, по распоряжению с батарей, часами — днем и ночью, обстреливали штурмующие колонны, заходившие в тыл батареям. В моменты затишья миноносцы грузились снарядами, подвозимыми на баржах, и приводили в порядок орудия. Немудрено, что мы все чувствовали себя крайне утомленными и каждого клонило ко сну.

Когда вопрос о том, кому идти в этот поход, был решен и приступили к составлению краткого протокола и донесения, я тут же крепко уснул, так велика была моя усталость. Разбудили меня слова одного командира:

«Сейчас решается ваша судьба, а вы спите!»

Штаб утвердил мое назначение и предоставил мне выбрать день и час моего выступления в поход. Перед съемкой с якоря было приказано — сдать все секретные документы и сигнальные книги, и в виде последнего напутствия — прислали пулемет.

Наступило 23 сентября. Надвигалась темная ночь. Небо заволокло тучами. Дул легкий ветер и развел порядочную волну. Около 8 час. вечера я снялся с якоря и вышел в море. Быстро исчезали берега Квантунского полуострова в темноте, и тем самым обрывалась всякая связь с крепостью и флотом. Отойдя на 8 миль от Артура, мы увидели с правого борта приближающийся к нам силуэт небольшого корабля, а затем рассмотрели силуэты трех миноносцев, идущих навстречу. Клотиковая лампочка на головном миноносце начала мигать. Это означало, что неприятель нас тоже заметил и опрашивал позывные.

Не обращая внимания на сигнал, я продолжал идти тем же ходом и курсом. Миноносцы быстро скрылись в темноте, но лишь на несколько минут. Мы их скоро увидели в кильватере за нами. Насторожившись, я выжидал, что неприятель предпримет дальше. Взоры всех находившихся на палубе, естественно, обращались на корму, так что мне неоднократно приходилось напоминать сигнальщикам и назначенным: «смотреть вперед!»

Первая мысль была: как действовать, если неприятель внезапно откроет огонь? Каким маневром, пользуясь ходом и темнотой, нарушить их строй и запутать стрельбу?

Вполголоса предупредил инженер–механика о необходимости быть готовым дать разом самый полный ход. За движениями неприятеля следил с коримы мичман. Прислуга у орудий и минных аппаратов стояла на «товсь». У пулемета находился мичман Т.

Время шло… Напряжение длилось уже второй час… Стоя на мостике, я недоумевал и старался найти объяснение — нежеланию более сильного неприятеля первым вступить в бой. Неужели он ошибся и думал, что во главе его дивизиона идет свой, т. е. японский миноносец? Если это так, то оставалось лишь желать скорейшей встречи с одним из неприятельских крейсеров, чтобы при атаке его «Сильным» — мы, все четыре миноносца, оказались бы под огнем крейсера… Дай–то Бог! Это лучший выход при создавшемся положении. Но такой выход был бы слишком большой удачей, и я боялся даже мечтать о нем. Вернее всего, неприятель нас распознал, и теперь, ничем не рискуя и удаляясь вместе с нами от нашей базы, уменьшал наши шансы отступления на Артур, лишая нас одновременно возможности пробраться незамеченными в бухту к крейсерам. Оставалось только надеяться на встречу с крейсером, когда лишь сам неприятель мог выручить, ибо в противном случае всё кончится боем и, увы, — слишком неравным.

Мне приходилось не раз читать и слышать, что в самые тяжелые и опасные минуты внимание человека может быть внезапно отвлечено мыслью о совершенно другом, не связанным с данными переживаниями, даже незначительном. В эту ночь, или вернее, в часы похода, когда наше положение представлялось весьма трудным, мне часто приходилось заставлять себя сосредоточивать свои мысли на том, что происходит в данный момент, а не думать о другом. Я помню, как мысленно переносился в Артур, на наш дивизион, и с завистью представлял себе картину отдыхающих и ничего не переживающих командиров.

Мне казалось, что я слышу голос, полный иронии, нашептывавший мне: «Сам ведь лез в петлю, теперь и выкручивайся. Никто о тебе сейчас не думает, никто тебе не поможет»…

«Смолкни!.. Не в петлю лезет «Сильный», а исполняет свой долг перед Родиной».

Мои мысли полетели дальше, на госпитальное судно «Монголия», на котором в эту ночь не смыкает глаз одна из сестер милосердия — моя жена, моля Всевышнего о благополучии похода «Сильного».

Так, при сильно напряженном состоянии нервов, бродили мысли, перебрасываясь с одного на другое, как бы ища, на чем можно остановиться и успокоиться. Между тем, вырывавшееся время от времени пламя или искры из труб неприятеля снова приковывали мое внимание к ним и грозно напоминали о предстоящей развязке.

Мы подходили уже к островам. Надежда на встречу с крейсером была потеряна; вход в бухту был отрезан идущими за мной миноносцами. Продолжать идти так дальше становилось бессмысленным. Рассвет близился и неминуемо должен был принести гибель, а потому необходимо было принять какое–то решение и приступить, не медля, к его выполнению.

Всё это время мы поддерживали полное давление пара и имели возможность сразу развить полный ход и, не усиливая огня в топках и не пуская вентиляторов, сохранить его в продолжение нескольких минут: Я условился, что по моим двум звонкам в машину, инженер–механик разом даст полный ход и будет держать таковой, пока не падет пар.

Наши переговоры с инженер–механиком внезапно были прерваны подбежавшим ко мне сигнальщиком и мичманом, наблюдавшим на корме. Они доложили, что ближайший к нам миноносец отклоняется вправо, а идущий за ним — влево. Их маневр был ясен: поставить «Сильного» с кормы в два огня. Теперь каждая потерянная секунда могла быть роковой. Я дал два условных звонка в машину и миноносец, будто подпрыгнув, рванулся вперед — быстро с 13–ти узлов переходя на 24…

Содрогаясь всем корпусом, врезаясь и будто ныряя сквозь волны, принимая целые каскады воды на палубу, и дождь и брызги на командный мостик, несся «Сильный» от неприятеля. Он несся в непроглядном мраке ночи, под шум своих мощных машин и быстро вращающихся винтов. Враг, который два часа предвкушал легкую добычу и испытывал наши нервы, начинал отставать. Схватившись за поручень мостика, я впился глазами в неприятельский миноносец, который быстро скрывался из виду, и через несколько мгновений оба они исчезли. Выждав еще несколько секунд, я положил лево на борт. За кормой взвился бурун от положенного руля и миноносец, накренившись на левый борт, покатился влево, принимая правым бортом удары волн… Отскочив на несколько кабельтов в сторону и исчезнув из вида неприятеля, мы снова легли на прежний курс. Пар стал быстро падать. Уже через несколько минут машины еле вращались, развивая всего 2–3 узла. В кочегарках шла лихорадочная работа: осторожно, под непосредственным наблюдением инженера–механика, поднимали пары, не пуская в ход вентиляторы.

У каждого было одно на уме: где противник? что он предпринимает? Бросился ли ко входу в бухту, чтобы предупредить свои крейсера об угрожающей опасности, или идет полным ходом к Артуру, полагая, что мы повернули и спешим проскочить в свою базу?

Я лично почувствовал в эти минуты большое облегчение. Напряжение нервов ослабело, и можно было спокойнее обдумать последующие шаги.

Вскоре я повернул на обратный курс, пары удалось поднять, и мы шли опять 13–ти узловым ходом. Миноносец медленно покачивался с борта на борт на попутной волне. Машины работали более спокойно, и их шум, сливаясь с шумом винтов, точно твердил всё тот же напев:

«Не так страшен чорт… Вывезу вас… вывезуу… Не плошайте сами, не плошайте!»

Я вызвал на мостик инженер–механика и горячо его поблагодарил за столь блестящее управление котлами и машинами, во время нашего рискованного маневра, благодаря которому мы выскочили из мертвой петли… Но не всё это было еще. Предстояло еще раз прорвать блокаду и благополучно проскочить в Артур.

Мы всего уже в 3–4 милях от крепости.

Туман еще не рассеялся, но всё же слева начинают обрисовываться гористые берега Ляотешанского полуострова. К сожалению, определиться пока нет возможности.

Изменив курс несколько вправо, я спросил рулевого:

«Что на румбе?» и вдруг слышу голоса сигнальщика и комендора у орудия: «Слева что–то видно»…

Действительно, обрисовываются силуэты миноносцев, шедших на пересечку нашего курса. Опять зазвонили звонки в машину и миноносец полным ходом понесся по направлению к входным воротам… На прощание мы «просалютовали» неприятелю и получили в ответ несколько снарядов, просвиставших над нами… И миноносец стал входить в ворота.

К сожалению, наши клотиковые сигнальные лампочки не имели под собою щитов, не допускающих свет на палубу корабля, что было предусмотрено у японцев. На это я невольно обратил внимание при первой нашей встрече нынешней ночью. Недочет этот не позволял нам, находясь вблизи неприятеля, показывать свои позывные, не освещая им миноносец и не ослепляя себя.

Вдруг два наших сильных прожектора осветили нас прямо в лоб и повесили перед нами пелену, через которую мы ничего не могли видеть, будучи совершенно ослепленными. Я несколько раз стопорил машину, дважды давал задний ход, боясь выскочить на берег, или врезаться в поплавки сетевых заграждений, так как эти прожектора мешали ориентироваться даже в расстояниях.

В конце концов, положительно каким–то чудом удалось проскочить ворота и войти в гавань. Уже недалеко оставалось до рассвета и до подъема флага, после которого надо было ехать с докладом к адмиралу.

Я прилег одетым. Но от физического и нервного переутомления заснуть не мог. Моментами мне всё еще мерещились то прожектора, то темные скалистые берега, то даже слышались раскаты орудийных выстрелов.

И заканчивая свою краткую повесть, я опять обязан сказать, что только благодаря милости Божией и талантливости нашего инженер–механика, славного моего сослуживца Алексея Николаевича Копысова, всё кончилось благополучно.

Контр–адмирал

Г. О. Гадд






 

Главная | В избранное | Наш E-MAIL | Добавить материал | Нашёл ошибку | Другие сайты | Наверх