Загрузка...


  • § 1. Превращение монастыря в крепость Отражение первых набегов скандинавских феодалов
  • § 2. Разгром шведской интервенции в Беломорье в начале XVII века
  • § 3. Крах западноевропейских проектов завоевания Поморья и захвата Соловецкого монастыря (конец XVI — начало XVII в.)
  • § 4. Набег «литовских людей» на Поморье и его последствия
  • ГЛАВА ПЕРВАЯ

    СОЛОВЕЦКАЯ КРЕПОСТЬ ДО НАЧАЛА XVII в

    И ЕЕ РОЛЬ В ОБОРОНЕ БЕЛОМОРСКОГО СЕВЕРА

    § 1. Превращение монастыря в крепость

    Отражение первых набегов скандинавских феодалов

    В IX–XI вв. берега Белого моря и Северного Ледовитого океана интенсивно заселялись новгородцами. Кольский полуостров (который назывался Терским берегом, или просто Тре), Заволочье,[51] Югра, Печора вошли в состав Новгородской республики. Карело-лопарское и ненецкое население подчинилось новгородской власти. Карл Маркс отмечал прогрессивную роль Великого Новгорода на Севере: «Его (Новгорода. — Г. Ф.) жители сквозь дремучие леса проложили себе путь в Сибирь; неизмеримые пространства между Ладожским озером, Белым морем, Новой Землей и Онегой были ими несколько цивилизованы и обращены в христианство».[52]

    В период освоения русскими людьми Поморья возникают города: Холмогоры на Северной Двине, Каргополь на Онеге, Шенкурск на Ваге, Устюг на Сухоне, появляются монастыри Никольско-Карельский, Михайло-Архангельский, Соловецкий и др. Новгородские власти содействовали росту монастырей, видя в них своих помощников по освоению бескрайних просторов Севера. Административным центром Новгородского Заволочья стали с XII века Холмогоры.

    Закрепление приполярных и заполярных земель за новгородской Русью ускорило созревание экономических и политических предпосылок для последующего вхождения Поморья в состав единого Русского государства. Оно было необходимым условием превращения нашей страны в морскую и суверенную державу. Поэтому проникновение русских в Поморье было враждебно встречено соседними государствами и прежде всего Швецией.

    С конца IX века начинаются походы на Двину скандинавов. Об этом рассказывают исландские саги.[53] В первой половине X века несколько разбойничьих вторжений в Подвинье совершил норвежский король Эйрик. Около 965 года край «опустошил и добыл себе много добра» сын Эйрика Гаральд, по прозвищу Заячий Мех. Вслед за алчными королями в Заволочье потянулись викинги: Одд, Отер, Торир, по прозвищу Собака (XI век), Ивар (XIII век) и др.

    Многочисленные попытки врагов оттеснить Русь от Белого и Баренцева морей были отражены новгородцами, действовавшими вместе с аборигенами Севера. Но враги не унимались. Они стремились любой ценой разорвать связи Новгорода с Беломорьем. Большие надежды возлагались ими в этом отношении на поход, предпринятый в 1419 году. «Летопись Двинская» и В.В. Крестинин сообщают, что в этот год полутысячный отряд «мурманов» (норманнов), приплывший в Белое море в бусах и шняках, «повоеваша» прибрежные поселения — Варзугу, Онежский погост, Неноксу. На Двине преданы были огню и мечу Никольско-Карельский и Архангельский монастыри, Кегостров, Княжостров, Курья, Цигломень и другие населенные пункты, расположенные ниже Холмогор. Пришельцы сожгли три церкви, а «христиан и чернецов всех посекли». Выступившие против грабителей «заволочане наказали сих неприятелей разбитием двух мурманских шняк; протчие же спаслися бегством и отдалением в море от берегов российских».[54]

    Хотя поход причинил населению большие бедствия, но цели не достиг. Интервенты были разбиты. Север остался в составе русских земель. После разгрома 1419 года целых полтора столетия не было серьезных нападений на Беломорье.

    С конца XIII и на всем протяжении XIV и XV веков на Руси идет многотрудный процесс собирания земель вокруг Москвы. Формируется Русское централизованное государство. В 70-х годах XV века Москва присоединяет к себе Новгородскую феодальную республику вместе с принадлежавшим ей Заволочьем. Поморье стало неотъемлемой частью Русского национального государства, и за ним закрепилось новое название — Русский Север, или Двинская земля. Вхождение Подвинья в состав Русского государства создало хорошие перспективы для дальнейшего развития производительных сил края, его политического и культурного подъема. Со второй половины XVI века через северные воды устанавливаются постоянные торговые связи со странами Западной Европы. В 1584 году в Двинском устье был заложен Архангельск — первый и единственный в то время морской порт России. До-появления Петербурга Архангельск был главным центром русской заморской торговли и важным портом международного значения.

    Успехи Русского государства в освоении окраинных поморских земель, появление и развитие заморской торговли обеспокоили как скандинавских соседей, так и далекие западноевропейские страны.

    Со второй половины XVI века начинаются систематические вторжения в Поморье иноземцев, стремившихся прервать бурный рост России. Особенно опасный характер они приняли в дни Ливонской войны. Поскольку Поморье к этому времени стало вотчинным владением Соловецкого монастыря, ему и пришлось возглавить оборону края.

    В 1571 году появились в открытом море «в голомяни» против Соловецких островов немецкие[55] военные корабли, оказавшиеся соединенным флотом Швеции, Гамбурга и Голландии.[56] Они хотели ограбить обитель, которая была уже известна врагам своими богатствами. Хотя шведы не причинили тогда Соловкам никакого ущерба (произвели только рекогносцировку), но переполох среди братии был велик: монастырь был совершенно беззащитным и не мог оказать сопротивления нападающим. Он не имел ни стен, ни оружия, ни боеприпасов. И когда до Соловков дошел слух, что скандинавы хотят снова идти войной на монастырь, игумен Варлаам поспешил донести правительству, что «мирной обители» угрожают «свитцкие (свейские — шведские. — Г. Ф.) немцы и амбурцы (жители Гамбурга. — Г. Ф.)» и обратился к Ивану IV с просьбой о покровительстве и защите. Царь оценил стратегическое значение Соловков. В 1578 году Москва направила на острова воеводу Михаила Озерова, а с ним четырех пушкарей, десять стрельцов и огнестрельное оружие — 100 ручниц (ружей), 5 затинных пищалей, да с Вологды прибыло четыре пушкаря, 4 пищали, а к ним 400 ядер и «зелья» 115 пудов.[57]

    Память об этих событиях, очевидно, передавалась из поколения в поколение, и монахи столь прочно запомнили их, что спустя два столетия на запросы властей о том, когда в монастыре появились пушки и военный гарнизон, архимандрит Иероним уверенно отвечал: «С 1578 г., когда по грамоте царя Ивана Васильевича прислано то и другое».[58]

    М. Озерову приказано было, посоветовавшись с игуменом и со всей братией, сделать около монастыря острог с башнями и расписать по крепости людей, для чего предлагалось набрать с поморских волостей 90 человек в стрельцы и 5 человек в затинщики.[59] Царь предписывал своему воеводе не только уберечь монастырь от немецких людей, но при случае («будет мочно») и самому напасть на врага. Игумену наказывалось промышлять острожным делом сообща с М. Озеровым.

    В 1578 году построен был вокруг Соловецкого монастыря деревянный острог (стена) с башнями. М. Озеров расставил на нем 9 пушек и пищали, нанял для защиты кремля 95 стрельцов,[60] вооружил их ручницами и распределил по местам. Стрельцы содержались на «отчете монастыря» и поступили под начальство игумена. С этого времени Соловецкий монастырь приобретает значение пограничной военной крепости. Так положено было начало превращению «святой обители» в вооруженного стража русских интересов на далекой окраине. Соловецкий монастырь становится важнейшим стратегическим пунктом на Севере. Настоятель соловецкий сосредоточивает в своих руках всю полноту власти. Он становится не только высшим духовным лицом на острове и главой гражданской власти, но и комендантом крепости, а также командующим армейским отрядом.

    Русское правительство понимало, что северная окраина нуждается в военной помощи, и оказывало ее. В 1579 году Иван Грозный вновь пожаловал монастырю 4 пищали затинных и свыше 10 пудов пороху. Подмога, хотя и была кстати, не предотвратила военной неудачи. Вторгшиеся тем же летом большим числом в Кемскую волость «каянские немцы» нанесли поражение еще неопытным в военном деле и необученным «огненному бою» ратникам. Сложил свою голову и воевода Озеров. Беззащитная волость подверглась «великому опустошению».

    Новому воеводе Андрею Загряжскому участь предшественника послужила уроком. Он начал с того, что увеличил количество стрельцов до 100 человек. Усилено было внимание и боевой подготовке служилых людей.

    Результаты не замедлили сказаться. В декабре 1580 года воевода Киприян Оничков в наспех выстроенном на финляндской границе в Кемской волости Ринозерском остроге с малой дружиной стрельцов, пушкарей, охочих казаков и «тутошних людей» выдержал осаду трехтысячного отряда «свейских людей», продолжавшуюся без перерыва трое суток. На приступе враг был отбит, деморализован и с великим уроном прогнан от острога, а во время вылазок «сидельцев» окончательно разгромлен: убиты были два вражеских военачальника и множество рядовых воинов, захвачены пленные, трофеи. К. Оничков был дважды ранен. Первая «знатная победа» на Севере была отмечена правительством. Воевода Оничков заслужил от Ивана Грозного похвальную грамоту.[61]

    В июле 1581 года К. Оничков получил новую царскую грамоту, напоминавшую ему о необходимости заботливо оберегать монастырь и прилегающие к нему поморские селения, проявлять при этом инициативу, сметку и защищать вверенные земли «смотря по тамошнему делу, сколько бог помощи подаст». Воеводе давался практический совет по обороне Севера: в летнее время охранять сам монастырь «от корабельного приходу немецких людей», а на зиму выезжать с войсками на берег для защиты хозяйских владений. Вражеских шпионов и лазутчиков, находившихся в русском плену, велено было «казнить смертью».[62] Аналогичная инструкция была дана боярскому сыну Ивану Окучину, который в 1582 году принял в свое ведение крепостные сооружения и сменил К. Оничкова.

    Постоянная угроза Поморью со стороны западных соседей вынудила правительство предпринять более решительные шаги к укреплению северной границы. Жизнь показала, что при наличии ручного и артиллерийского огнестрельного оружия деревянная ограда не может гарантировать полной безопасности Соловков. В 1584 году по указу царя Федора приступили к строительству каменной стены вокруг Соловецкой обители. Она должна была служить надежной защитой «от нападения немецких и всяких воинских людей». Крепость созидалась на монастырские деньги крестьянами монастырских деревень.

    В 1582–1583 гг. монастырь за счет своего бюджета построил деревянный острог в поморском селе Суме и обнес его земляным валом. Писцовые книги дают описание возведенной крепости: «В Выгозерском же погосте Соловецкого монастыря в волости в Суме на погосте поставлен острог косой через замет в борозды. А в остроге стоит шесть башен рубленых, под четырьмя башнями подклеты теплые, а под пятою башней поварня. А в остроге храм Николы чудотворца, да двор монастырский, а на дворе пять житниц, да за воротами две житницы, да у башенных ворот изба с клетью и с сеньми, а живут в ней острожные сторожа. Да в том же остроге поставлено для осадного времени крестьянских теплых шесть подклетов, а на верху клетки да девятнадцать житниц. А ставил острог игумен своими одними крестьянами для осадного времени немецких людей приходу».[63] В летописи Соловецкого монастыря строительство Сумского городка ошибочно поставлено под 1584 годом.[64] Четырехугольный острог стоял над рекою Сумою, рублен был в две стены, между которыми насыпали камни. Башни имели высоту от 4 до 5 сажень.[65] Вскоре из Новохолмогорского городка, как до 1613 года назывался Архангельск, по царскому распоряжению сюда доставили пушки, ядра, ручницы, свинец, порох. Береговая крепость не раз сдерживала неприятелей и служила убежищем для поморских жителей, которые в дни вражеских нашествий отсиживались «в теплых подклетах» острога.

    На Мурмане, куда монастырь проник в XVI веке, укрепленным пунктом стала Кола. Одновременно с крепостью в Суме был построен первый острог или бруствер,[66] а в нем посажен московский воевода с обязанностью защищать границу и охранять порядок на всем Кольском полуострове. Позднее срубили деревянный острог в Кеми, ближайшем к монастырю пункте, от которого до Соловков 60 верст.

    Кемский острог был возведен на Лепе острове, омываемом рукавами реки Кеми недалеко от впадения ее в море. Он контролировал окончание важных водных путей, шедших от шведского рубежа к Белому морю.

    Время сооружения Кемского острога можно определить довольно точно. Сразу после пожалования Кемской волости (1591) монастырю предложили подыскать место для постройки крепости. Он это сделал, облюбовал мыс на реке Кеми, заготовил лес, снял план острова, составил чертеж будущего городка. Образцом для новой крепости должен был служить Сумский острог. Всю документацию отправили в столицу. Каково же было удивление монастырских властей, когда царской грамотой от 24 июля 1593 года приказывалось приостановить строительство крепости впредь до особого указа.[67] Такое неожиданное для монастыря распоряжение вызвано было желанием правительства не раздражать Швецию, с которой начинались переговоры о мире.

    До нас не дошел указ о возобновлении строительства крепости на Лепе острове, но известно, что после окончания русско-шведской войны 1590–1593 гг. запасенный строительный материал был пущен в дело. Одним из условий полученного монастырем после «немецкого разорения» льготного пятилетия (с 1593 по 1598 г.), о котором будет сказано далее, было окончание строительства острога на Лепе острове.[68] Нужно полагать, что к концу льготного срока он был готов. Из этого следует, что Кемский городок был построен в период между 1593 и 1598 гг.

    Кроме Сумской и Кемской крепостей — основных опорных точек монастыря на карельском берегу Белого моря, — укреплены были Керецкое и Сороцкое сёла, о чем в нашей литературе нет упоминаний. Архивные материалы свидетельствуют, что в Керети монастырь обнес свои помещения забором из тына, а в Сороке огородил двор «спереди стоячим тыном, а позади в забор».[69] Керетские и Сороцкие сооружения уступали по своей мощности Сумскому и Кемскому детинцам, но это были самые настоящие средневековые укрепления.

    В своих собственных стенах, а также в береговых владениях — Сумском остроге и в Кемском городке — монастырь содержал гарнизоны стрельцов, пушкарей, затинщиков, поставлял им из своей оружейной казны наряд, зелье, свинец и всякое воинское снаряжение.

    На побережье, по реке Кеми и в других местах были сделаны заставы и сторожевые посты. Монастырские укрепления, в которых разместились монастырские ратные люди, прикрыли Поморье со стороны Скандинавии.

    Число стрельцов, находившихся на службе у монастыря, не было постоянным. Оно определялось потребностями обороны. В конце XVI века стрелецкий отряд насчитывал 100 человек, а временами доходил до 120–130 человек. Командовали им два пятидесятника с помощью десятников. Половина стрельцов находилась на передовых монастырских форпостах — в Сумском и Кемском острогах, а другая часть — на самом острове. Монастырские власти разумно маневрировали дислокацией своего войска в зависимости от конкретной обстановки и времен года. Враги нападали на монастырь, как правило, летом. Поэтому в теплые дни на острове обязательно находился отряд ратников. В зимние месяцы, когда гряда Соловецких островов была недоступна для «корабельного прихода» и скандинавы нападали на материковые селения монастыря, стрельцы съезжались на берег охранять хозяйские земли. Отдельные стрельцы в мирное время стояли на «опасных караулах» в пограничных местах, сторожили арестантов, отвозили в случае надобности в Москву и в другие города ратные вести, сопровождали государевых послов и т. д. Указами правительства от 1592 и 1614 гг. повелевалось «соловецким стрельцам, которые пошлются из того монастыря куда-нибудь о ратном деле с вестовыми грамотами, по всем городам и ямам давати подводы с проводниками без прогонов, а в летнее время лодку с людьми без задержания».[70] В занятии постов соблюдалась очередность, потому что стрельцы, находившиеся в монастыре, лучше обеспечивались. Кроме жалованья и провианта, они пользовались общей трапезой — пили и ели монастырское.[71]

    С начала XVII века сложился порядок, по которому дети стрельцов занимали «звания своих отцов» и только на вакантные места нанимались крестьяне монастырских сел, а иногда и посторонние.

    Поступающий в стрельцы должен был представить соловецкому начальству «поручную запись» командиров и формально всех ста стрельцов в том, что они знают кандидата и ручаются за него. В этом же документе подробно перечислялись обязанности стрельца и назывался оклад. Множество подлинных поручных записей хранится в делах фонда Соловецкого монастыря.[72]

    Будущий стрелец приносил своеобразную присягу: он обещал быть дисциплинированным, точно и вовремя выполнять приказы командования, оборонять русский Север, храбро биться с врагами, ни в чем «государю не изменять», никаким «воровством не промышляти, и зернью не играть, и убийства не чинить».

    Стрельцы находились на полном монастырском иждивении. Монастырь их нанимал, выплачивал из своей казны денежное и хлебное жалованье, снабжал стрельцов оружием: ручницы, зелье, свинец — все покупал на свои деньги.

    Размер годового жалованья стрельца был такой: 3 рубля денег, 3 четверти[73] ржи и 3 четверти овса. Выдавалось оно не по месяцам, а два раза в год («А то ему жалованье имати годом на два срока»).[74]

    Жалованье стрельцов было скудным, и они горько жаловались на судьбу как непосредственным соловецким властям, так и центральному правительству. Последнее челобитье от всех 125 монастырских стрельцов было подано Петру в 1694 году. Стрельцы ходатайствовали «о сложении с них излишних работ и о прибавлении жалованья». Петр, с детства ненавидевший и боявшийся стрельцов, расценил прошение как неслыханную дерзость, в прибавке жалованья отказал и велел стрельцам служить за ту плату, которая им выдавалась.[75] А жалованья, по словам стрельцов, им не хватало даже «на самонужнейшие нужды». Стрельцы вынуждены были подрабатывать в свободное от службы время на стороне. В летние месяцы промышляли кормщичеством на монастырских ладьях, сумские стрельцы подкармливались за счет приусадебных участков. При дворе сумского стрельцы «за двором» или «против двора» наши источники почти всегда отмечают «небольшой огородец».[76]

    В середине XVII века Сума превратилась в полувоенный городок. В Стрелецкой слободе Сумского посада в 1661 году насчитывалось 64 стрелецких двора с населением 99 человек, что составляло одну пятую часть жителей Сумского острога и посада. Через столетие, в 1740 году, из 160 дворов Сумского острога 31 был солдатским, в 1751 — из 159 домов 30 принадлежало солдатам.[77] Соотношение 1: 5 между военным и штатским населением Сумы являлось устойчивым.

    Каждый стрелец в отдельности получал низкий оклад. В целом же стрелецкий отряд обходился монастырю недешево. Ежегодно монастырь выплачивал стрельцам как минимум 300 руб. (если отряд состоял из 100 человек) и 600 четвертей (2400 пудов) зерна, цена которого на вологодском и устюжском рынках в 1600 году составляла свыше 80 рублей.[78] Всего таким образом монастырь выплачивал стрельцам 380 руб. годового жалованья по деньгам 1600 года, или в переводе на деньги конца XIX века от 22 800 до 28 120 руб.,[79] не считая расходов на приобретение оружия. Последние также были значительны. По свидетельству источников, монастырь часто и в большом количестве закупал пушки, порох и свинец. Так, в 1616 году монастырский агент сразу купил в Архангельске у иностранцев пушек, свинца и селитры на 608 руб..[80]

    Правительство поощряло до поры до времени военную деятельность Соловецкого монастыря, охотно пользовалось силами и средствами монахов при разрешении общегосударственных задач. В качестве компенсации за расходы на острожное «государево дело», которое тяжким бременем ложилось на казну иноков, цари щедро дарили своему вассалу земли при условии, что монастырь организует военную защиту пожалованных мест, передавали часть государственных прерогатив и ставили его в исключительное положение. Так было до тех пор, пока у государства не хватало собственных сил для обороны северной окраины и пока военный потенциал монастыря не представлял опасности для центральной власти.

    Древнейшие дошедшие до нас царские грамоты, в которых указывается на военное значение монастыря и предоставляемую ему помощь, относятся к концу XVI века. В 1593 году Иван Грозный освобождает Соловецкий монастырь от поставки в Колу «к острожному делу» ратных и посошных людей с дворов и угодий в поморской вотчине: в Керети, Порьегубе, Умбе, Кандалакше и в самой Коле. Такая уступка мотивировалась тем, что Соловецкий монастырь своей казной, устроил острог на острове и оберегает его «от приходу немецких людей своими ж людьми и крестьянами».[81]

    Преемник Ивана IV царь Федор в первый же год своей деятельности, 11 августа 1584 года, освобождает монастырские угодья, состоявшие из 40 обж земли,[82] от уплаты посошного хлеба и других земских податей, слагает налоги с монастырского двора в Новгороде, отменяет ямские и другие сборы с соловецкой вотчины в Сумском остроге. Все это делалось потому, что монастырь поставил города[83] деревянные на острове и в Суме, содержал стрельцов, а «ныне… делает… от приходу свитцих людей для зажогу город каменный монастырскою ж казною и крестьянами».[84]

    Особой грамотой подтверждалось ранее дарованное монастырю право на беспошлинную торговлю солью и беспошлинную закупку на «монастырский обиход» хлеба и «иного всякого запаса».[85]

    Специально «на подмогу строения крепости» в 1585 году монастырю пожаловали в вечное владение вторую половину Сумской волости (первую половину подарила Марфа-посадница) со всеми деревнями, лугами, угодьями, соляными варницами и прочими службами. Таким же путем и в то же время монастырю досталась часть волости Умбы с дворами, амбарами, мельницами, соляными варницами, рыбными и звериными ловлями, лесами, пожнями, морскими тонями и «лешими» озерами.[86]

    Две интересные грамоты, непосредственно связанные с военными обязанностями монастыря, как оплота государства на Севере, и его практической деятельностью в этой области были изданы в 1590 году. По первой из них (от 15 мая) монастырю дарились Нюхоцкая и Унежемская волости в Новгородском уезде. Вторая (от 2 июня) предоставляла духовному феодалу право беспошлинного провоза соли по Двине и передавала ему сбор налогов, податей, пошлин в вотчинных владениях, а также заменяла многие местные таможенные сборы единым 100-рублевым взносом, уплачиваемым в Москве.[87]

    В особую заслугу монастырю ставилось то, что он обзавелся артиллерией («наряд» имеет), приобрел ядра и зелье, чем снял часть забот с правительства: «да они ж де и в городе в остроге к нашему наряду и к зельям в прибавку держат монастырскою казною наряд, пушки и пищали, ядра и зелье, и иной всякий городской запас». Кроме того, отмечалось, что монастырь создал и содержит почтовые станции, ямы, организует службу связи во всем Поморье.

    Грамотой от 2 июня 1590 года вся Сумская волость и половина Кемской волости освобождались на следующий год от уплаты налогов в казну. Сэкономленные деньги монастырь должен был употребить на переоборудование жилых и пустых дворов Сумского острога в своеобразные казармы, в которых можно было бы разместить до 70 человек стрельцов, пушкарей, затинщиков.

    Сколько бы ни жаловали земель монастырю, ему все мало было. Стяжательная деятельность крупнейшего северорусского феодала не знала пределов. Он требовал увеличения вознаграждения «за государеву службу». Ссылаясь на двухкратное разорение «немецкими людьми» Кемской волости (имеются в виду набеги 1579 и 1590 гг.) и реально существующую угрозу этому району на будущее время, монастырь сразу же после неприятельского вторжения 1590 г., о чем будет сказано ниже, решительно поставил перед правительством вопрос о передаче ему оставшейся части Кемской волости (половину волости он скупил до этого у частных держателей). Свои притязания на оставшийся кусок Кемской волости монастырь обосновывал только стратегическими соображениями. Дескать, волость эта является ближайшей и самой уязвимой, с военной точки зрения, материковой соседкой Соловков. Неприятель всегда выплывает в море по Кеми-реке. Иного «судового пути» у него нет. Учитывая это, монастырь вынужден держать на берегу заставы и сторожей, которые предупреждают о приближении «воинских немецких людей», но все это не обеспечивает безопасности побережья. Следует поставить на Кеми-реке крепости, а для этого нужно быть собственником всей береговой полосы. Царь и бояре сочли челобитье «соловецкого братства» основательным и в 1591 году передали монастырю волости: Кемскую всю с находившимся на ее территории Муезерским монастырем, Подужемскую, Пебозерскую и Маслозерскую с крестьянами, дворовыми местами и всеми промыслами. Перечисленные прибрежные места передавались монастырю с условием, что он в пограничной Кемской волости «поделает» крепости и остроги, разместит в них стрельцов и заставы «учинит крепкие».[88]

    В последующие годы округление монастырских владений продолжалось, хотя уже не так интенсивно.

    Обращение окраинных территорий государства в частную собственность практиковалось в XVI веке не только в отношении Соловецкого монастыря. Вспомним, что точно так же правительство поступило с землями по рекам Каме и Чусовой, которые были переданы Строгановым с условием, что они организуют военную защиту пожалованных мест. Словом, там, где силы правительства были слабы, оно не считало для себя унизительным привлекать для разрешения государственных задач материальные и людские ресурсы, имевшиеся в распоряжении светских и духовных богачей. В виде вознаграждения феодальные собственники получали известную долю государственных прав по отношению к охраняемым землям и их населению.

    Систематические пожалования, вклады, покупки, захваты привели к тому, что к концу XVI века монастырь владел почти всем северным Поморьем, которое в ряде документов именовалось «соловецким Поморьем». Все побережье Белого моря от устья реки Онеги и Сумы до Колы и Туломы, за вычетом малонаселенного восточного или «зимнего» берега и Керетской волости на Карельском берегу, принадлежало «святой обители». Вполне понятно, что это заставляло монастырь заботиться о безопасности Беломорья. Цари награждали монастырь вотчинами и угодьями, а он эксплуатировал их и защищал источники своего обогащения.

    Государства северо-западной Европы, стремившиеся отторгнуть от России Поморье в XVI–XVII вв., сталкивались прежде всего с монастырем. Из всех русских монастырей только в одном Соловецком была в то время постоянная вооруженная сила. Присутствие там воинской команды правительство объясняло тем, что Соловецкий монастырь «место украинное и от наших городов удалено, от немецкого же свейского рубежа и от корабельного морского хода неподалеку, и без служных людей на острове быти нельзя».

    Скандинавские государства и их правители смотрели на соловецкого настоятеля, как на главного и единственного военачальника на севере России, сносились с ним по делам, иногда касавшимся всего государства, заключали соглашения, договоры. В официальных шведских документах настоятель Соловецкий часто величался «северным воеводой» или даже «великим воеводой».[89] Строго говоря, иностранцы немногим грешили против истины. Игумен Соловецкого монастыря в самом деле представлял не только духовную, но и государственную и военную власть на Севере и не в переносном, а в буквальном смысле слова владел «крестом и мечом».

    С 1590 по 1593 г. Россия (вела войну со Швецией за выход к Балтийскому морю. Одним из театров войны стало Беломорье. Шведы сделали отчаянную попытку захватить единственный морской путь, по которому Россия торговала с Европой.

    В течение трех лет с помощью Москвы пришлось северянам вести тяжелую борьбу не с отдельными отрядами каянских грабителей, а с войсками королевских воевод.

    Шведское правительство разработало подробную программу разорения и порабощения нашего Севера, которую с циничной откровенностью изложил король Иоанн III в инструкции начальнику похода Петру Багге от 18 июля 1590 года.[90] Королевское наставление предлагало жечь и опустошать русскую землю, а население, скот и добычу доставлять в Кексгольмский уезд.

    Конечная цель Швеции сводилась к тому, чтобы овладеть Беломорьем и Кольским полуостровом с его незамерзающим океанским побережьем, отрезать Россию от северных морей. Планы шведов сулили русскому народу национальное порабощение.

    По сочинениям шведских историков можно восстановить некоторые детали похода. Накануне выступления Петр Багге — начальственное лицо в Остерботнии[91] построил крепость Оулу, куда стянул войско. После этого интервенты под начальством Везайнена перешли в 1590 году Лапландские горы, осадили и сожгли Печенгский монастырь. Все население монастыря, не исключая и женщин, было зверски умерщвлено: 65 мирян и 51 инок.[92] В одном старинном датском документе приведен поименный список замученных врагом монахов, монастырских работников, богомольцев.[93] Кроме разгрома Печенгского монастыря, шведы разграбили окрестности Колы, но взять крепость не смогли.

    В 1591 году шведы предприняли два больших похода на Север. Отряд Ханса Ларсона, состоявший из 1200 воинов, напал на Колу, но, потеряв 215 человек убитыми и ранеными, вынужден был убраться восвояси. План захвата Мурмана провалился.[94] Второй поход был совершен в Беломорье. Его возглавил Петерсон (сын Петра Багге).[95] До нас дошла хвастливая победная реляция Петерсона, представленная им начальству 19 января 1592 года по возвращении на родину, в которой подводились итоги похода. Из отчета сына Багге видно, что он претворил в жизнь наказ, полученный его отцом от короля: превратить побережье Белого моря в пустыню.

    Поход начался 7 сентября 1591 года из укрепленного лагеря Улео. Через неделю неприятельские силы пересекли русскую границу и стали выполнять варварскую директиву короля: жечь, рубить и грабить. В отчете размером менее одной книжной страницы шесть раз употребляются применительно к разным пунктам слова «сожгли до основания». Они относятся к Сумской, Кемской и иным прибрежным волостям. Даже о Сумском остроге в донесении говорится, что он 22 сентября был выжжен до почвы. Некоторые авторы поверили этим басням и полагают, что шведы в 1591 году овладели политическим и военным центром Северной Карелии, хотя и не сумели в нем закрепиться.[96]

    На самом деле этого не было. Врагу удалось сжечь Сумский посад, но острог был удержан мужественными защитниками. Больше того. Именно под Сумским острогом захватчики были разбиты, хотя Петерсон пытается выдать поражение за победу. О других «подвигах» шведов расскажем словами самого автора доклада: «…На Белом море взяли 2 судна, нагруженные семгою, которую начальник разделил между воинскими людьми. Тут же сожгли мы (этот пожар не вошел в наши подсчеты. — Г.Ф.) до 14 селитренных майданов, название которых я узнать не мог (небольшие поташные предприятия. — Г.Ф.), с таким же количеством амбаров, наполненных белой солью до самой крыши. Большие железные котлы (сковороды),[97] от 6 до 8 ластов, разбили мы на мелкие куски… Попортили также все ихние рыбные ловли (семги) по всему Белому морю, докудова мы там доходили. Вот тот вред, который мы нанесли неприятелю на Белом море».[98] Просто невозможно представить себе, какая жизнь сохранилась в промысловом районе после пронесшегося над ним такого разрушительного смерча.

    Петерсон скромно умалчивает лишь о том, какой урон понесли сами грабители. Этот пробел шведских источников восполняют русские документы. Они сообщают, что правительство, опасавшееся потери Поморья, в годы войны со Швецией значительно увеличило помощь Соловкам людьми и оружием. Столица Руси трижды в дни войны — в 1590, 1592 и 1593 гг. — присылала на Север партии затинных и полуторных пищалей с железными и свинцовыми ядрами к ним. Всего Москва направила в порубежную крепость 25 пушек разных калибров, 110 ручниц, 1590 ядер, 199 пудов пороха и 92 пуда свинца.[99]

    Не одну сотню стрельцов и «черкасов»[100] привели в военные годы в Поморье из великорусского центра такие военные специалисты, как Иван Яхонтов, Семен Юренев, Василий Халетцкий и другие.[101]

    В 1591 году Москва направила в помощь Соловецкому монастырю и Сумскому острогу князей Андрея Романовича и Григория Константиновича Волконских с дружинами стрельцов, стрелецкими головами, отрядами украинских казаков. Князь Андрей Волконский занялся укреплением Соловецкого монастыря, находившегося под прицелом врага, а Григорий Волконский с ратными людьми явился под Сумский острог, разгромил здесь шведов и очистил от них поморские волости. Не успокаиваясь на этом, Г. Волконский решил отомстить шведам за опустошение Севера разорением Каянии. В 1591 году Г. Волконский с большой силой «пойде в Каянскую землю[102] и Каянскую землю воева и многие места разори и в полон многих людей поима и в Соловецкий монастырь прииде с великим богатством», — читаем в «Новом Летописце». Такое же резюме встречается и в «Летописце Соловецком». Только он датирует ответный поход в Финляндию более поздним временем.[103]

    «Летописец Соловецкий» называет новые факты, дополняющие нарисованную шведскими источниками картину разорения Поморья. В 1590 году шведы широким фронтом повели наступление на северные границы России. Один отряд численностью в 700 человек приплыл в наши земли рекою Ковдою, разорил хозяйства жителей в Ковде, Умбе, Керети, Кеми и вернулся в свои пределы вверх по реке Кеми. Во время этого похода Кольским деревушкам был нанесен такой большой урон, что правительство вынуждено было издать специальную льготную грамоту, по которой волости Кереть и Ковда освобождались на два года (1590 и 1591) от уплаты пошлин с товаров и соли, отвозимых ими на ладьях в Холмогоры и Турчасово.[104]

    В 1592 году еще более тяжкое бедствие обрушилось на Соловецкую вотчину. Осенью этого года шведско-финские войска, предводительствуемые королевскими воеводами Магнусом Лавриным и Ганусом Иверстиным, опустошили огромное пространство от Ковды и Керети до Вирмы и Сухого Наволока. В одной правительственной грамоте тех дней на основании донесений с мест подробно описан характер военных действий 1592 года, перечислены места боев, показан исключительный героизм поморов и стрельцов, которые «бились накрепко» с врагом. Этот же документ нарисовал страшную картину разбоя интервентов и народных бедствий. Все предавалось огню и мечу, все было разграблено: «…Дворы и хлеб, и соляные варницы, и рыбные ловли, и лошади, и всякий скот, и сена пожгли и повоевали, и людей многих побили, а иных в полон поймали, а которые люди… осталися, и те… люди от голоду разбрелись розно».[105]

    Скандинавы приступили к Сумскому острогу, но отважные стрельцы и крестьяне, засевшие в нем, отогнали захватчиков. В разыгравшемся под стенами крепости сражении много врагов было убито, ранено и забрано в плен. Среди погибших находился неприятельский военачальник.[106]

    Масштабы разорения края были таковы, что правительство грамотой от 15 апреля 1592 года освободило на 5 лет (с 1593 по 1598) поморские села и их население от всяких податей, даней и повинностей, а также подтвердило право монастыря на беспошлинную продажу соли в Вологде и беспошлинную покупку хлеба в Вологде и Устюге в размере 6000 четвертей на год в течение всех льготных лет.[107]

    Как очередную большую политическую уступку монастырю следует рассматривать признание упомянутой грамотой факта выделения Соловецких владений в особую административно-территориальную единицу. В грамоте говорилось: «а вся их монастырская вотчина писати с поморскими волостьми вместе, особно к монастырю и к обема острогам, а к Новгородскому уезду, к Выгозерскому стану, всее их монастырские вотчины и вперед не писати». Собственно, никакого нового порядка не вводилось. Грамота фиксировала то, что сложилось в жизни и реально существовало. Но важно отметить, что официальный правительственный документ признавал наличие и узаконивал существование внутри централизованной Российской державы своеобразного государства-монастыря со своей территорией, войском, судом, тюрьмами, почтовой связью, своим управленческим и финансово-налоговым аппаратом, которому передоверялся сбор общегосударственных налогов и пошлин.

    Предоставляя своему духовному вассалу политические и материальные выгоды, правительство вместе с тем напоминало монастырю о необходимости починить Сумский острог, начинать строительство Кемского городка и быстрее заканчивать сооружение каменного города на острове.

    Русско-шведская война 1590–1593 гг. закончилась подписанием в 1595 году Тявзинского «вечного мира», по которому наша страна вернула себе побережье Финского залива с городами Ивангород, Ям, Копорье, Корелу (Кексгольм). Это была крупная внешнеполитическая победа Руси, в которую внесли достойный вклад жители Беломорского края. Мужественная защита ими родной земли, сел и городов содействовала успешному окончанию войны. Шведские феодалы почти два десятилетия не вторгались в пределы монастырских территорий.

    Вторым после Швеции североевропейским недругом России была в то время Дания. Интересы России и Дании сталкивались в районе Печенгской губы и Колы. Дания претендовала на русскую Лапландию и пыталась разведать секрет Северного морского пути. Объектом военных и дипломатических атак датчан был Кольский полуостров. Они покушались на Мурманское побережье в 1582 г., в 1597–1598 гг., в 1599 г.[108]

    В 1594 году для инспектирования строительства Солевецкого кремля приехал на Соловки воевода Иван Яхонтов «с прочими начальственными особами». Под его наблюдением в том же году, то есть спустя 10 лет со времени начала работ, возведение каменной ограды было завершено.[109]

    Всю инженерную работу по созданию колоссального сооружения проделал соловецкий постриженник Трифон, уроженец Ненокского посада. По чертежам и планам монаха-зодчего сложили стену из местных диких камней разной величины: в основании ограды встречаются валуны до 6 метров длины и до 1,5 метров ширины, на верхние ряды, на 8–9-метровую высоту поднимали камни полутонного веса. Неотесанные глыбы булыжника строители искусно подгоняли друг к другу. Неизбежные при такой кладке пустые места заполнялись мелким камнем и кирпичным щебнем, связанным известковым раствором.

    Соловецкий кремль имеет форму неправильного пятиугольника, вытянувшегося, с севера на юг. Циклопическая гранитная ограда пересекается 8 огромными башнями (из них по углам 5 круглых «глухих» и по сторонам 3 четырехугольных: «проезжих») и имеет такое же количество ворот. Высота, башен до шатра 14–15 метров. Башни носят названия:

    1. В северо-западном углу круглая «Корожняя», или «Арестантская», с бойницами в четыре ряда. Под ней долгое врем была большая глухая подземная тюрьма, именуемая «Корожня».

    2. На западной стороне стены четырехугольная «Успенская», позднее получившая название «Арсенальной», или «Оружейной», так как в ней был размещен крепостной арсенал.

    3. На юго-западном углу круглая «Прядильная» с бойницами в три яруса.

    4. Южную сторону стены связывает с юго-восточной стороной стены круглая «Белая», или «Сушильная», башня с бойницами. Она же Головленкова.

    5. На восточной стороне круглая с бойницами «Архангельская».

    6–7. По соседству с последней «Поваренная» и «Квасопаренная». Обе они были сложены в начале XVII в. на углах пристроенной городовой стены.

    8. Круглая «Никольская» с бойницами в четыре яруса стоит на северо-восточном углу стены.

    Башни выступают далеко за линию стен. Эта давало возможность огнем из башенных амбразур перекрывать подступы к ограде на всем ее протяжении.

    Длина крепостной стены 509 трехаршинных сажень (более километра), высота — до 9 метров, ширина около 5–6 метров. Западная сторона стены, обращенная к морю, толще и выше восточной, защищенной водой Святого озера. По всей окружности ограды стояли пушки. В верхней части стены был коридор, соединявший все 8 башен. Он имел крышу из теса и дощатый пол. В начале XVII века вдоль стены с северной стороны, охватывая Корожнюю и Никольскую башни, вырыли ров, стены которого выложили такими же плитами, из которых была сделана стена.

    Соловецкий кремль является выдающимся памятником крепостной русской архитектуры. Как все архитектурные формы монастыря, он поражает своей массивностью и прочностью. В этом отношении следует отдать должное Соловецкому монастырю — там все строили добротно, на многие века, и с учетом потребностей обороны. Небесные дела никогда не заслоняли собою земных нужд духовного государства. Даже Преображенский собор, выстроенный в 1558–1566 гг., не составлял исключения и больше напоминал собою крепость, чем храм божий. В годину военной опасности он должен был выполнять роль убежища.

    Соловецкий кремль, отвечающий всем требованиям фортификационного искусства XVI–XVIII вв., был практически неприступен для, оружия того времени. Он мог служить твердым оплотом русской государственной границы на Севере и надежным укрытием для поморского населения.

    Крепость постоянно содержалась в боеспособном состоянии. Она периодически подновлялась. «Городничий» старец (так называлось специально выделенное лицо) следил за городом, делал представления начальству о ремонте. За 20 лет до начала Крымской войны, во время которой Соловки штурмовались артиллерией английских винтовых пароходов, был произведен очередной капитальный ремонт стены. В отчете монастыря за 1834 год говорится, что «от долговременности» щебеночная закладка между большими камнями высыпалась, образовались выбоины, которые «заросли было мохом и травою», отчего крепость пришла «в совершенную ветхость». Ввиду этого «нынешнего лета стена вся заново на известке с кирпичом разделана… что составляло больших трудов и издержек».[110]

    Кроме своего прямого назначения, Соловецкая крепость служила местом заточения и выполняла роль государственной тюрьмы. Внутри башен Корожанской, Головленковой и других и по куртинам в самой городовой стене военный инженер монах Трифон сделал ниши. По замыслу архитектора, они должны были служить погребами для снарядов и пороха, но предприимчивое монастырское начальство нашло для них другое применение. Каменные мешки стали казематами монастырской тюрьмы. Первым комендантом Соловецкого города и начальником крепостной тюрьмы был игумен Иаков.

    Крепость на Соловецком острове, наряду с собором Василия Блаженного на Красной площади, Белым городом в Москве и ансамблем оборонительных сооружений Троице-Сергиевой лавры, была крупнейшей стройкой России в XVI веке. Возведение такой монументальной стены, приводившей в изумление как друзей, так и недругов России, свидетельствовало о творческом гении нашего народа и являлось своеобразной демонстрацией успехов архитектуры и строительного искусства.

    Стены и башни Соловецкого монастыря выдержали испытания временем и оружием. Их не сумели разрушить ни шведы, ни усовершенствованные английские пушки середины XIX века.

    Всемирно известный Соловецкий кремль, напоминающий собой, по выражению М. Горького, постройку «сказочных богатырей», непоколебимо стоит около 400 лет. Он сохранился в прочном состоянии до наших дней и охраняется ныне Советским правительством, как замечательный памятник XVI века.

    Новый каменный город серьезно укрепил военно-политическое значение Соловков. Монастырь становится большой силой в Русском государстве. С конца XVI века он принимает участие в выборах царей.[111]

    § 2. Разгром шведской интервенции в Беломорье в начале XVII века

    В «смутное время», как принято условно называть годы иностранной интервенции и крестьянской войны начала XVII века, Соловецкий монастырь был самым авторитетным представителем законной власти на Севере. В правление В. И. Шуйского он самостоятельно вступал в переговоры с правительством Швеции, в период «междуцарствия» воевал с королем, позднее заключал перемирие с его генералами. В сложной и крайне запутанной политической обстановке начала XVII века монастырь поступал осторожно, тактично и продуманно: он сочетал силу оружия с искусством дипломата.

    …Лишенный социальной опоры и боявшийся своего народа, боярский царь Шуйский решил укрепить положение своего правительства путем привлечения чужеземной военной силы вопреки национальным интересам страны. Он пригласил для борьбы с тушинским воровским лагерем и Польшей, стоявшей за его спиной, враждебную ей Швецию. В феврале 1609 года в Выборге было подписано соглашение, по которому Швеция предоставляла Шуйскому 5-тысячный вспомогательный отряд, а царь за эту «помощь» обязался платить корпусу наемников жалованье и передавал географическому врагу России в «вековечную вотчину» город Корелу (Кексгольм) со всем уездом.[112] Условия договора были кабальными для России тем более, что «союзники» Шуйского вовсе не думали спасать восточного соседа и расходовать свои силы на борьбу с польскими шляхтичами, блокировавшими Москву. Шведские феодалы сами мечтали о захвате русских земель и боялись упустить благоприятный момент. Вот почему Карл IX шведский настойчиво и многократно протягивал Шуйскому «руку дружбы». Он до того увлекся желанием оказать «содействие» своему венценосному собрату, что разослал депеши пограничным комиссарам такого содержания: «Если русские запросят нашей помощи, то пришлите к нам нарочного, и пусть он и днем, и ночью без отдыха совершает путь, чтобы только скорее известить нас об этом. Мы тотчас отправим несколько отрядов воинов в Выборг или Нарву».[113] Шведам нужен был формальный предлог для посылки своих войск в Россию. В.И. Шуйский, как бы идя навстречу желаниям Швеции, дал ей официальный повод для ввода войск в Россию. Этим он допустил не только роковой политический просчет, но по существу совершил акт национального предательства.

    Отряд шведских ландскнехтов полководца Якова Делагерди, как и следовало ожидать, при первом удобном случае изменил Шуйскому и с конца 1610 года приступил к оккупации Новгородской земли. Так началась открытая шведская интервенция в Русское государство.

    Ранней весной 1611 года шведы перешли в наступление по двум новым направлениям: из Вестерботнии на Колу для захвата Кольского полуострова с незамерзающим побережьем Ледовитого океана и из Улеаборга через Северную Карелию к Белому морю для захвата Карельского Поморья, Кеми, Сумского острога и Соловецких островов. Часто битые в прошлые времена монастырскими дружинами шведские феодалы готовились к походу в Поморье очень тщательно и тайно.

    Вторжению шведов в Соловецкую вотчину в 1611 году предшествовала длительная дипломатическая переписка королевских вельмож с «большим чернецом».

    13 февраля 1609 года Карл IX направил инструкцию Улеаборгскому губернатору и Каяненбургскому воеводе Исааку Бему, в которой повелевал ему с отрядом лыжников пересечь русскую границу, обложить в свою пользу контрибуцией врагов Шуйского и попытаться захватить «Большую Суму». Чтобы отвлечь внимание русских властей на Севере от агрессии и усыпить их бдительность, рекомендовалось вступить в переписку с Соловецким настоятелем и убедить его в том, что такие действия предпринимаются в интересах правительства Шуйского, которому Швеция обязалась помогать.[114]

    Другая королевская инструкция, составленная в это же время, предлагала губернатору Вестерботнии Бальтазару Беку двинуться на Колу, когда Бем начнет свой поход на Суму.

    В те самые дни, когда шла подготовка к подписанию Выборгского договора о русско-шведском союзе и дружбе, король приказывает своим воеводам вторгнуться в русские земли. Это был акт неслыханного вероломства.

    Выполняя директиву короля, Бем послал в первые месяцы 1609 года Соловецкому игумену Антонию два письма. В одном из них от 23 февраля шведский чиновник, прикидываясь другом и благожелателем России, «изобличал» в воровстве «лгуна и стратника», присвоившего себе имя царевича Дмитрия, осуждал польско-литовских людей, которые, по его выражению, хотят искоренить православие, подчинить себе Русь и «убити вси русаки». Автор письма советовал игумену крепко держаться греческого исповедания и законного царя В. И. Шуйского и, между прочим, как бы вскользь зондировал почву: не нуждается ли монастырь в королевском «пособлении» и кого признает он русским царем.[115] В коварном вопросе со стоял весь смысл послания.

    В другом письме Бем уведомил «великого Сумесского воеводу»,[116] что на помощь Шуйскому, по его просьбе, из Швеции выступила ратная сила (имеется в виду отряд Делагерди). Вместе с тем сообщалось, что есть повеление короля оказать «вспоможение» Соловецкому монастырю и повторялся вопрос: «Кто твой царь и великий князь есть; и объявляй мне, буде хочешь нашего велеможного короля подмоги?».[117]

    Неизвестно, как ответил игумен и отвечал ли вообще на демарши шведского губернатора. Похоже на то, что предложение о помощи было оставлено монастырем без внимания. Никто не угрожал Соловкам, и в посторонней военной помощи они не нуждались.

    Тем временем, пока курьеры отвозили «ноты» Бема в монастырь и в Суму, шведские воеводы готовились к осуществлению второй, главной части королевской инструкции — к походу на Кольский полуостров и к Белому морю. Однако организовать экспедицию к побережью Ледовитого океана и в северную Карелию оказалось несравненно труднее, чем сочинять листы. Финские крестьяне Остерботнии, на которых рассчитывали шведские военачальники, прятали продовольствие, а сами, спасаясь от мобилизации, уходили в леса, и поход в 1609 г. не состоялся. Виновником провала похода был объявлен наместник Остерботнии (восточной Улеаборгской губернии) И. Бем. Король сместил его и посадил в тюрьму.

    Очередная дипломатическая кампания по подготовке к захвату поморских территорий была предпринята Швецией в дни, когда «смута» достигла кульминации и Россия не имела центральной власти.

    24 февраля 1611 года новый Улеаборгский и Каянский наместник Эрик Харе направил в монастырь письмо, по смыслу которого можно догадаться, что к нему была приложена грамота короля Карла IX в двух идентичных экземплярах — на шведском и русском языках.[118] Подлинник королевской грамоты не отыскан в монастырских делах, как не найдены в наших архивохранилищах и списки с него. До недавних времен, пока в Стокгольмском архиве не обнаружили интересующего нас документа, требования соседа не были известны. Поэтому не следует удивляться тому, что А. А. Савич, И. П. Шаскольский и другие историки на основании ответа игумена на королевский лист высказали неподтвердившиеся гипотезы относительно содержания самого послания.[119]

    Грамота Карла IX датирована 20 января 1611 года. В ней говорилось, что если русские будут соблюдать Выборгский договор 1609 года и «изберут себе великого князя из своих прирожденных господ» (король уже знал о свержении Шуйского), то Швеция придет к ним на помощь. Соловецкие власти должны были принять к сведению это заявление. Если же, прибавляет король, будет замечено, что «ты, игумен Антоний, или кто на твоем месте, со многою твоею братьею из священного собора в Сумском остроге и в Соловках, не хотите держаться своих собственных господ, а хотите выбрать какого-либо другого великого князя из поляков и литовцев, либо из татар, тогда наше величество будет вашим врагом».[120] Пусть же игумен даст знать о своей позиции.

    Переправляя королевский запрос Антонию, Э. Харе со своей стороны в сопроводительной записке торопил игумена «самоскорейше» прислать ответ, разъясняющий позицию властелина Севера. Он стремился как можно быстрее развязать себе руки для военных авантюр. Зная, что вопрос о вторжении в поморские владения России решен, и имея указания готовить людей к выступлению, Харе хотел быстрее закончить излишние, с его точки зрения, дипломатические формальности.

    На интересующий королевское правительство вопрос игумен Антоний ответил, что, по имеющимся у него сведениям, русские люди на Москве единодушно выступают против литовских людей и хотят выбирать в государи только из своих русских фамилий. Что же касается подведомственных ему Соловецкого монастыря, Сумского острога и всего обширного Поморского края, то в этих местах такой же «совет единомышленный», как и во всей земле русской, не избирать на отечественный престол иноплеменников: «Не хотим никого иноверцев на Московское государство царем и великим князем, опроче своих прирожденных бояр Московского государства».[121] Профессор Г.А. Замятин думает, что игумен дал требуемый королем ответ из-за боязни враждебных действий со стороны Швеции.[122] С этим нельзя согласиться. В данном случае игумен не хитрил и к его словам можно отнестись с полным доверием. Иного ответа, на наш взгляд, нельзя было и ожидать от промысловой Соловецкой вотчины, связанной прочными экономическими и идеологическими узами с великорусским центром.

    На ответном послании игумена Антония стоит дата «12 марта 1611 года». На это обратил внимание Г. А. Замятин. Нельзя предположить, чтобы за короткий промежуток времени, отделяющий запрос от ответа, монастырь мог связаться с Москвой и согласовать текст письма. В листе игумена Карлу IX нет и намека на то, что ответ дан по указанию из столицы. В «смутное время» Соловецкий монастырь самостоятельно выработал политическую линию, отражающую национальные интересы страны.

    Содержание и тон письма Антония должны были успокоить Швецию, если бы она имела искреннее желание сохранять добрососедские отношения с Россией. Но в том-то и дело, что такого стремления у Швеции не было. Поэтому «обмен нотами» и приемлемый для короля ответ Соловецкого монастыря не могли предотвратить вмешательства Швеции в русские дела.

    25 января 1611 года Карл IX послал Э. Харе для дальнейшей отправки свое письмо, адресованное Антонию, и одновременно поставил в известность управителя восточной губернии, что в Улеаборг, по его распоряжению, направляются из глубинных районов страны северным берегом Ботнического залива отряды полковника Андерса Стюарта — ударная сила запланированного похода к Белому морю. По расчетам короля, через месяц солдаты Стюарта должны были подойти к месту сбора. К тому времени Э. Харе должен был реквизировать у населения для рейтаров Стюарта 120 лошадей со сбруей и заготовить партию оружия, а также собрать и экипировать «тысячу крестьян, неженатых и пригодных мужиков». Они должны были явиться вспомогательной силой войска А. Стюарта. Во всех последующих действиях Э. Харе должен был «сообразовываться с той инструкцией», которую король дал А. Стюарту.[123]

    До нас дошла инструкция руководителям похода Андерсу Стюарту и Кнуту Хоканссону. Она составлена самим королем 30 января 1611 года. Как во всяком документе, предназначенном для служебного пользования, а не для широкой публики, в инструкции с солдафонской прямолинейностью излагается план аннексии Поморья и «расширения границ Швеции» за счет России. Король советовал «как только можно скорее» стянуть в Улеаборг отряды войска Стюарта — ирландских наемников Роберта Сима, рейтаров Кнута Хоканссона, кнехтов (солдат шведской пехоты) Ханса фон Окерн. В Улеаборге Стюарт должен был включить в свое соединение тысячу крестьян Остерботнии, затем через Каяненбург вторгнуться в Беломорье и приложить все старание к тому, чтобы захватить Суму или Соловки, или, еще лучше, обе эти крепости одновременно.

    В случае удачи следовало оставить наемников Р. Сима и кнехтов X. Окерна в захваченных местах в качестве оккупационных войск. Король благословлял своих вояк на мародерство. Он разрешал солдатам «забирать… все, что им попадется», но чтобы сохранить объект грабежа и не вызывать партизанской войны, не рекомендовалось жечь поморские селения и убивать самих поморов. Во время движения к Соловкам командиры похода должны были согласовывать свои действия с Делагерди. Предписывалось также поддерживать постоянную связь с королем, чтобы он мог быть в курсе всех событий. Стюарт и его подручные должны были скрывать от подчиненных цели предприятия и говорить солдатам, что их ведут на соединение с Делагерди.[124]

    Из прокомментированных шведских документов видно, что королевское правительство провело серьезную подготовку к походу на Суму и Соловки. Сам Карл IX разработал план завоевания Поморья, написал инструкцию военачальникам и в дальнейшем следил за ее осуществлением. По опыту прежних войн король знал, что рассчитывать на финских крестьян особенно не приходится. Поэтому для захвата Поморья выделялись регулярные войска, состоявшие из пехоты, конницы, иностранных наемников — профессионалов военного ремесла, а отряды навербованных крестьян должны были выполнять подсобные задачи.

    В начале марта 1611 года, когда Соловецкий игумен, ничего не подозревая, составлял миролюбивый ответ на письмо Карла IX, отряды Стюарта, выделенные королем для захвата Соловков, поэшелонно прибывали в Улеаборг.

    Первым перешел русскую границу не Стюарт. Когда экспедиционные части были еще на подходе к Улеаборгу, губернатор Вестерботнии Бальтазар Бек совершил отвлекающий налет на Колу. Начатый 12 февраля, этот поход закончился к 2 марта полным поражением. Взять Колу враг не сумел и вернулся обратно на свою базу в Торнео. В отместку за поражение войска Бека повоевали «порубежные волости и деревни пожгли, и людей секли, а иных в полон взяли».[125]

    В конце марта 1611 года началась самая крупная операция неприятеля на Севере — завоевательный поход войск Стюарта на Суму и Соловки. В походе участвовало около 1500 человек, несколько менее, чем предполагалось. Произошло это потому, что Э. Харе только наполовину сумел произвести мобилизацию крестьян, которые всеми способами уклонялись от участия в походе. Однако уменьшение численности вспомогательных отрядов не отражалось на боеспособности экспедиционного корпуса в целом, так как все его основные армейские подразделения выступали в полном составе.

    Маршрут войск Стюарта можно восстановить по письму сумских воевод шведским военачальникам от 7 сентября 1611 года. В нем называется 11 селений, разоренных врагом по пути продвижения к Белому морю: Лендера, Ловуш-остров, Тюжня, Чолка, Ребола, Котвас-озеро, Ровкула, Вонгоры, Кимас-озеро, Юшко-озеро, Сопасалма. От Сопасалмы рекою Кемь до морского берега оставалось менее 150 километров, но завоеватель не сумел преодолеть этого расстояния и начал попятное движение, хотя и не сразу.

    Первоначально Стюарт думал задержаться в Лопских погостах до вскрытия рек, а после половодья по реке Кеми выйти в Белое море. Король, которому воевода сообщил о своем замысле, одобрил его инициативу и приказал губернатору Вестерботнии Б. Беку во главе своих регулярных частей двинуться в Северную Карелию и помочь Стюарту завершить поход на Суму — Соловки. С людьми и лодками, необходимыми для наступления по воде, должен был подойти к Стюарту Э. Харе. Некоторые соратники Стюарта не одобряли плана наступления по реке с маленькими лодками. К. Хоканссон называл его «сумасшедшим предприятием», которое должно закончиться большими человеческими жертвами.[126] К счастью шведов, этого не случилось. Войска интервентов не сумели даже на несколько недель закрепиться на чужой территории среди враждебно настроенного к ним населения. Опасаясь голода, Стюарт не стал ожидать подхода подкреплений, повернулся спиной к Белому морю и двинулся в обратный путь. В последних числах апреля вернулись в Улеаборг рейтары Хоканссона, а в конце мая — начале июня подтянулись пехотные подразделения.

    В середине мая губернатор Вестерботнии Б. Бек узнал о возвращении отрядов Стюарта и сообщил об этом королю. Тот не поверил печальному известию и 9 июня вторично приказал губернатору отправиться со всеми своими войсками к Стюарту и вместе с ним двинуться к Суме, то есть действовать согласно инструкции от 30 января 1611 года,[127] но делать этого не было смысла. Пехотные части Стюарта вернулись в Улеаборг раньше, чем к Беку прибыло именное повеление оказать им помощь. Всем стало ясно, что поход на Суму и Соловки закончился позорным крахом.

    Почему у Сопасалмы Стюарт прервал наступление? Что помешало ему дойти до цели похода? Один из военачальников К. Хоканссон, желая выгородить себя и остальных перед королем, сочинил версию о том, что климатические трудности не позволили довести до победного конца удачно начатое предприятие.[128] Помешал, оказывается, снег «глубиной в рост лошади». Если верить Хоканссону и повторяющим его вымыслам шведским фальсификаторам истории, то можно подумать, что не будь зимой снега и других специфически русских географических неудобств, то Хоканссон с товарищами по ремеслу наверняка завоевал бы Беломорье. Странно, что дань этой версии отдал проф. Г. Замятин, который в ряде случаев с излишней доверчивостью относится к скандинавским источникам и игнорирует отечественные. Еще удивительнее, что Замятин, не надеясь, очевидно, убедить читателя ссылками на шведских авторов, призывает в свидетели сына выдающегося русского ученого П. П. Семенова-Тянь-Шанского Вениамина Петровича,[129] хотя тот никогда не объяснял толщиной снежного покрова проигрыш военных авантюр.

    Причину провала весеннего наступления шведов к Белому морю как нельзя лучше объяснил сам неудачник-воевода в письме к Соловецкому игумену от 7 июля 1611 года.[130] Стюарт пытается выдать интервенционистский поход за мирное предприятие. Он серьезно уверяет игумена, что по повелению короля собирался помочь русским людям в их борьбе с поляками и литовцами. Имея такую «благородную» цель, Стюарт хотел, оказывается, провести войска через Поморье, чтобы «поляки не доведались» про их численность, на соединение со своим «большим воеводой» Делагерди, но русские крестьяне пограничных сел не поняли «дружеских» замыслов шведов, сетует воевода, и встретили их враждебно, как врагов. Ценное признание. Оно позволяет понять, почему Стюарт не сумел сделать того, что требовалось от него королевским наставлением.

    Русские и карельские крестьяне не просто косо и недоверчиво посматривали на мнимых друзей России, но как только узнали о приближении шведских войск, так «они все от своих дворов побежали», — жалуется Стюарт настоятелю Соловецкому. Когда же интервенты разорили одиннадцать уже известных нам селений, то «громленные мужики» (крестьяне разгромленных деревень, — Г.Ф.) стали объединяться в партизанские отряды и бить врага на всех дорогах. Большой крестьянский отряд действовал в районе Сумского острога. Леса кишели «шишами». Партизаны контролировали все лесные дороги и просеки: истребляли фуражиров, перехватывали гонцов с военной корреспонденцией, из которой узнавали о замыслах противника.

    Солдаты экспедиционного корпуса не могли купить ни фунта хлеба, ни пуда сена, и Стюарт понял, что при таком отношении народа он не сможет довести войска до намеченного района. Перед угрозой голодной смерти шведское командование вынуждено было повернуть назад от деревни Чюпы, находившейся в бассейне Кеми-реки.

    Рассказ Стюарта о причинах постигшей его катастрофы имеет меланхолическую концовку: «Так яз назад с моим войском воротился в нашу землю и теперво стою яз с моим войском недалеко от рубежа и дожидаемся ответу по нашей грамоте от нашего милостивого короля, куды нам ехать».[131]

    А. Стюарт сказал все, что требовалось для ответа на вопрос о причинах провала тщательно подготовленной и совершенной под личным наблюдением самого короля операции по захвату русского Поморья. Если бы специально попросили кого-нибудь из руководителей похода объяснить, почему экспедиция закончилась плачевно, он бы, пожалуй, не сумел разъяснить так удачно и точно, как сделал это битый ратный воевода.

    Захватнический поход шведских войск на Суму и Соловки был сорван патриотическими действиями крестьян. Ответом народа на шведскую интервенцию явилась мощная волна партизанского движения. Борьба партизан принимала грозный для врага размах. От пассивного сопротивления (бегство в леса) в первые дни вторжения войск Стюарта в русские пределы к лету 1611 года партизаны перешли к активным наступательным действиям. Стюарт сообщил игумену, что русские «люди и мужики» пересекли государственную границу Швеции, «пришли в нашу землю и наших крестьян забили, и много деревень зажгли, и животины много отняли… Ты ли им повелел или они сами от себя то доспели?»

    Ответные действия русских патриотов не нравились агрессорам. Они прикидывались миротворцами, вспоминали Выборгский договор о мире и дружбе, хотя сами давно растоптали его. Стюарт просил игумена смирить «своих мужиков» и не велеть им вторгаться в королевские владения, угрожая в противном случае военными контрмерами.

    Поведение и действия населения Беломорья начисто опровергают измышления шведского историка И. Видекинда, уверяющего читателей в том, что весь Северный край «по направлению к Архангельску — Каргополь, Белозерск, Вологда, Холмогоры и остальные замки по направлению к Ледовитому морю» согласны были признать шведскую власть.[132] В пользу такого вывода апологет агрессии не приводит ни одного факта. Их негде было взять. Желаемое Видекинд выдавал за действительное.

    Пока отряды, потрепанные в весеннем походе, отдыхали и готовились к новому выступлению, шведские феодалы применили тактику дипломатического давления на Соловецкий монастырь. Они думали, что им удастся мирным, бескровным путем заполучить Поморье, которое не могли покорить оружием.

    Во второй половине июня 1611 года А. Стюарт и Э. Харе направили очередной грозный ультиматум Соловецкому монастырю. Они уверяли игумена Антония, что Шуйский и его племянник посулили Швеции вместо Орешка Сумский острог. Никакими документами воеводы не могли, разумеется, подтвердить своего утверждения, но именем своего правительства требовали сдачи Сумского острога, будто бы уступленного Швеции вместе с другими городами (по договору) В. И. Шуйским и М. Скопиным-Шуйским. Враг угрожал новым кровопролитием, если не получит земли «по старому рубежу, по Дубу и по Золотцу» и принадлежащий монастырю Сумский острог.[133]

    Какая линия имеется в виду под «старым, рубежом», сказать трудно. Не вполне ясно, что за пункты скрываются под названиями «Дуб» и «Золотец». Известно, что название «Золотец», «Золотица» было распространено (встречается и поныне) в Поморье. Этим словом назывались пороги, реки, села. Русские источники XVI и XVII вв. часто упоминают водопад Золотец на реке Выг, невдалеке от которого находилась рыбная тоня.[134] До сих пор в Приморском районе Архангельской области есть селения, называемые Золотицами.

    Поскольку Швеция добивалась передачи ей Сумской крепости, то река или географический пункт «Золотец», упоминаемый воеводами, должен был находиться восточнее Сумского острога, точнее между Сумой и Онегой. Где-то здесь же стоял или протекал «Дуб». Таким образом, придуманная авторами письма граница «по старому рубежу» являлась выражением экспансионистских устремлений шведских правящих кругов. Установление границы по линии «Дуб — Золотец» привело бы к отторжению от России всего западного побережья Белого моря. Соловецкий настоятель решительно отклонил эти притязания захватчиков, не имевшие никакого исторического и юридического обоснования. Монастырские власти вели энергичную борьбу за сохранение своей богатой поморской вотчины в составе Русского государства.

    Пока длилась переписка между королевскими воеводами и соловецким игуменом, шведское командование подготовило войска к новому наступлению. А. Стюарт решил взять реванш за весеннее поражение и разорить Соловецкий монастырь. Летом 1611 года шведы совершили второй поход к Белому морю, о котором, к сожалению, до нас дошли отрывочные и скудные сведения. Известно лишь, что в июне — июле по рекам и через волоки шведская пехота на судах-лодках выплыла в Белое море, высадилась на островах Кузова, что в 30 верстах западнее Соловков, но напасть на крепость, оберегаемую артиллерией, не отважилась. Простояв вблизи монастыря без всякой пользы для себя до осени, кнехты Стюарта возвратились в свои места.[135] Как и весенний, летний поход шведов в Поморье закончился бесславно.

    Весенне-летнее нашествие шведских войск на Поморье заставило Соловецкий монастырь обратиться за помощью в «Совет всей земли», как называлось временное всероссийское правительство, сформированное летом 1611 года при первом ополчении.

    Правительство ополчения дало указание своим воеводам вступить в переговоры с Делагерди и просить его не разрешать своим людям, которые стояли в сборе на рубеже, нападать на русский Север и «чинить смуты» между нашими государствами.[136]

    Не возлагая больших надежд на словесные увещевания, командование ополчения направило для защиты Поморья воеводу Максима Лихарева и стрелецкого голову Елизария Беседного. 15 августа Лихарев и Беседного явились в Сумский острог с отрядом служилых людей. М. Лихарев приступил к исполнению обязанностей Сумского воеводы. О численности прибывших подкреплений у нас нет сведений. Лихарев и Беседного ставили в известность шведских воевод, что они пришли «со многими… ратными людьми». В этом можно усомниться. Едва ли первое ополчение могло выделить из своего состава многолюдную рать для обороны окраины в то время, когда не была решена главная задача — освобождение от интервентов центра страны и столицы государства.

    Какое наставление дал «Совет всей земли» командированным в Сумы воеводам? Об этом можно судить по действиям М. Лихарева и Е. Беседного. Через пять дней после своего прибытия, 20 августа 1611 года, не успев еще узнать «воеводских имен» шведских начальников, против которых они были посланы, Лихарев и Беседного направили своим недругам с гонцом Нежданкой Конюховым грамоту от имени всей русской земли. В письме сообщалось об избрании на русский престол шведского королевича Карлусова сына, и по случаю такого «доброго дела» авторы листа просили шведских воевод не совершать походов в Поморье, унимать своих людей, чтоб они с нашими людьми не воевали «и задору б и смуты промеж государствы никоторыя не чинили». В просьбе воевод состоял весь смысл послания. О своем поступке Лихарев и Беседного тотчас же известили монастырское начальство. Поведение Сумских воевод не должно нас удивить. Командование первого ополчения, волю которого выполняли Лихарев и Беседного, считало, что вести одновременно войну на два фронта — с Польшей и Швецией — Россия в данный момент не в состоянии. Такой же линии придерживалось и земское ополчение К. Минина и Д. Пожарского.

    Нам известно, что в наиболее драматические моменты борьбы с польскими захватчиками в первом и втором ополчениях велись разговоры о возможности приглашения на русский престол шведского принца, принимались даже соответствующие решения.[137] Бояре второго ополчения, например, послу Богдану Дубровскому откровенно сказали, что «должны добиться мира и помощи с «той стороны (шведской. — Г.Ф.), так как не могут держаться против войск и Швеции и Польши сразу».[138] Вот почему никто не принимал всерьез приговор об избрании шведского принца на русский престол и не собирался выполнять его. В начале 1613 года, когда Москва, Подмосковье и другие места были очищены от шляхтичей и Михаила Романова избрали русским царем, герцогу Карлу Филиппу, претендовавшему на русский престол, было сказано: «Тово у нас и на уме нет, чтоб нам взяти иноземца на Московское государство, а что мы с вами ссылались из Ярославля, и мы ссылалися для тово, чтобы нам в те поры не помешали, бояся тово, чтобы не пошли в Поморские городы».[139] Совет первого ополчения, разумеется, не мог так откровенно разговаривать со шведами. Внешнеполитическая обстановка лета 1611 года вынуждала его лавировать, проводить линию на разделение врагов России, не давать возможности Польше и Швеции выступить против нашей страны одновременно и единым фронтом.

    По мнению командования первого ополчения, Лихареву и Беседного следовало приложить все старания и умение, чтобы заключить мир со Швецией и этим самым обезопасить Север. Имея такие указания Совета рати и нужные полномочия, сумские воеводы обратились к Швеции с предложением о мире и согласии. Со своей стороны они обещали содействовать этому и унять своих ратных людей, которые якобы находятся наготове и ждут сигнала для выступления. В свете всего сказанного становится понятным смысл листа Лихарева и Беседного. Грамоту от 20 августа 1611 года следует рассматривать как ловкий тактический прием, имевший своей целью поссорить Швецию с Польшей, выиграть время, хотя бы на самые тяжелые дни нейтрализовать шведские войска и прекратить их захватнические действия в Поморье.

    Вскоре после отправки первого письма М. Лихарева и Е. Беседного в Сумский острог прибыл уже известный нам лист А. Стюарта и Э. Харе от 7 июля 1611 года, из которого русские воеводы узнали имена шведских начальников и их претензии. Как ответ на эту грамоту следует рассматривать второе письмо Лихарева и Беседного шведским воеводам, датированное 7 сентября 1611 года. Лейтмотив нового листа уже знаком нам: Россия и Швеция могут жить без войны. Воеводы предупреждали, что они не просят мира, как милостыню, и готовы отбить всякое нападение на Поморье, но, желая избежать напрасной гибели людей, предлагают не пускать в ход меч.

    Шведские воеводы жаловались игумену на действия партизан. М. Лихарев и Е. Беседного отвечали: «Мы к вам русских людей воевати не посылали, и про то (нападения партизан. — Г.Ф.) не ведаем». Нужно полагать, что сумские воеводы не лукавили. Партизанские отряды создавались по инициативе населения, возглавляли их народные вожаки, которые не всегда согласовывали свои действия с командованием регулярных войск… Чтобы не раздражать шведских воевод, Лихарев и Беседного уверяли их, что русская сторона примет меры к достижению пограничного спокойствия между жителями обеих держав. Они, в частности, сообщали, что запретят своим ратным людям въезжать в вотчину королей шведских, разорять там поселян и будут строго наказывать нарушителей этого распоряжения. Воеводы обещали принять меры к прекращению партизанской борьбы: «И мы тех разбойников (партизан. — Г. Ф.) имати посылаем и, поймав, их смирим». Обещания подлежали выполнению при условии, что противная сторона сделает то же самое — удержит своих людей и не велит им «воевати на русскую землю ходити и смуты чинити».[140] Подобные заверения сумских воевод не дают нам оснований считать их «сторонниками шведов» и чуть ли не изменниками, как это делает В. А. Фигаровский.[141] В нашем распоряжении нет фактов, компрометирующих воевод или свидетельствующих о том, что они «смиряли» народных мстителей и сдерживали развитие партизанского движения. Посулы и обещания русских военачальников преследовали одну цель — удержать Швецию от нового вторжения в Поморье по крайней мере до тех пор, пока не будут созданы силы для отражения агрессии.

    Каков был результат писем М. Лихарева и Е. Беседного? Шведские воеводы избегали встреч с отрядами сумских воевод и прекратили набеги на Поморье, хотя и не расстались окончательно с бредовыми планами захвата русских земель. Осенью 1611 года шведские войска вторглись в незащищенные Заонежские земледельческие погосты и разорили волость Толвую. М. Лихарев и Е. Беседного по просьбе жителей Заонежья вышли навстречу неприятелю. В конце 1611 года сумский отряд разбил захватчиков в Заонежье и вышвырнул их за рубеж.[142] После этих событий шведские феодалы повели себя скромнее.

    В мае 1613 года Эрик Харе по указанию нового короля Густава Адольфа объявил «добрым господам, Сумского острога державцам», что он распорядился прекратить вооруженные стычки на границе.[143] Это объясняется тем, что с весны 1611 года Швеция вела войну с Данией за господство в Ледовитом океане и нуждалось в мире на северо-восточной границе. В сентябре 1614 года между Соловецким монастырем и правителями восточных шведских областей (Улеаборгской и Каяненбургской) было заключено временное перемирие. Стороны договорились впредь «до совершенного утверждения смирного трактата» прекратить «все вражды на границе происходившие» и в будущем не открывать военных действий без повеления своих государей.[144]

    § 3. Крах западноевропейских проектов завоевания

    Поморья и захвата Соловецкого монастыря

    (конец XVI — начало XVII в.)

    Основным агрессором в XVI–XVII вв. были скандинавские феодалы, но далеко не единственным. Не менее опасными врагами являлись «западноевропейские государства, разрабатывавшие планы вторжения в Россию с Севера и покорения всей нашей страны, или, как минимум, оккупации Поморья.

    Со времени экспедиции Ричарда Ченслера (1553) и образования «Московской компании» для торговли с нашей страной (1555) начинается интенсивная английская военная и экономическая разведка в Русском государстве, главным образом в Поморье.

    В 70-х годах XVI века появляются на свет сумасбродные проекты завоевания Московии со стороны незащищенного Студеного моря. Первый такой план разработал и представил в 1578 году германскому императору Рудольфу II вестфалец Генрих Штаден, проживший 12 лет в России. Из них 6 лет он провел в опричнине, хорошо знал внутриполитическое положение Московского государства.

    Штаден предлагал направить к русским берегам морскую армаду со 100-тысячным десантом и оккупировать все побережье от Колы до Онеги. Отряд в 500 человек (из них «половина мореходцев») должен был занять Соловецкий монастырь и устроить там «складочный пункт».[145] С северной окраины рыцарям открылась бы дорога в глубь страны. С каким диким восторгом он восклицает: «Отправляйся дальше и грабь Александрову слободу, заняв ее с отрядом в 2000 человек! За ней грабь Троицкий монастырь! Его занять надо отрядом в 1000 человек, наполовину пеших, наполовину конных». Русские города и деревни «должны стать, — пишет он далее, — свободной добычей воинских людей». Штаден пытается увлечь императора и князей походом, который сулит, по его мнению, неслыханно огромную добычу и легкую победу. Авантюрист уверен, что «великий князь (царем он не называет Ивана IV из-за ненависти к нему. — Г.Ф.) не может теперь устоять в открытом поле ни перед кем из государей».

    Разгром «каянских немцев» в конце XVI века оказал отрезвляющее действие на германское правительство. Император не рискнул последовать прожектерским советам Штадена, хотя соблазн был велик. Планы завоевания Московии были на время забыты. Но появление подобных проектов свидетельствовало о том, что многочисленные немецкие побирохи различных рангов зарились на русское добро и мечтали поживиться им.

    Подрывная деятельность западноевропейских держав против нашей страны вновь усилилась в начале XVII века, в период «лихолетья и время мятежного». На этот раз тяжелым положением Русского государства пыталось воспользоваться английское правительство. Агенты Московской компании собирали агентурные сведения и вели военную и экономическую разведку, нагло вмешивались во внутренние дела нашей страны, вербовали шпионов. Они же разрабатывали различные планы хозяйственного и политического порабощения всей России или ее отдельных районов.

    Сохранился проект начала XVII века (не позднее 1603 г.) захвата Соловецкого монастыря, составленный неизвестным английским автором. Он называет дом «святых угодников» Зосимы и Савватия «богатейшим в мире, а здания (его) по пространству в окрестности вдвое больше Лондонского Тауера».[146] К основным источникам доходов монастыря всезнающий сочинитель проекта относит вклады царей, высоко чтивших своего небесного покровителя Николая угодника, частные пожертвования паломников, стекавшихся сюда со всех концов России, и сборы с подчиненных обителей, число которых простирается до 30. В записке приводятся некоторые сведения о боеспособности монастыря. Отмечается, что лет 12 тому назад монастырь обнесен стеною, а гарнизон его состоит из 1500 человек. Чтобы не произошло при штурме крепости конфузной неожиданности для атакующих, составитель проекта советовал направить для захвата монастыря не менее 5000 солдат, снабдив их достаточным количеством осадной артиллерии, пороха, специалистами по подкопам и провиантом на 6 месяцев, хотя вся экспедиция по оккупации Соловков рассчитана была на 3–4 месяца. Подготовку к захвату островов Соловецкого архипелага рекомендовалось проводить скрытно, дабы преждевременно не предавать огласке свои замыслы.

    Более алчные прожектеры не собирались довольствоваться Соловецким монастырем. Появляются на свет планы покорения всей северо-восточной России от Архангельска до реки Волги, а также бассейна этой реки до Каспийского моря включительно. Мыслилось, что большая часть России примет английское подданство или по крайней мере признает британский протекторат. Один из таких проектов разработал во второй половине 1612 года капитан Томас Чемберлен, служивший в наемном отряде Делагерди.

    В поданной королю Якову I записке Чемберлен писал: «Довольно известно, в каком жалком и бедственном положении находится народ в Московии в последние восемь или девять лет: не только их царский род угас, но угасло почти и все их дворянство; большая часть страны, прилегающей к Польше, разорена, выжжена и занята поляками; другую часть со стороны пределов Швеции захватили и удерживают шведы под предлогом подачи помощи. Самый народ без главы и в большой смуте; хотя он имел бы способы к сопротивлению, если бы был хорошо направлен, но в том положении, в каком находится теперь, готов и даже принужден необходимостью отдаться под покровительство (кинуться на руки) какому-нибудь государю, который бы защитил их, и подчиниться правлению иноземца; ибо между ними не осталось никого достойного восприять правление».[147] Однако несколькими строками ниже Чемберлен вынужден сообщить, что русские возмутились поведением поляков «и со ста тысячами войска осадили Москву и, сколько известно, до сих пор стоят под нею».

    После описания внутреннего положения России автор, выражавший чаяния известных кругов английской буржуазии, переходит к экономическому и географическому обзору той части нашей страны, которая должна была, по его мнению, перейти под «покровительство» Англии, и сообщает о выгодах английской торговли с Россией. Он оценивает ежегодный английский ввоз в Россию в 40 тысяч фунтов стерлингов (60 тыс. руб.). Поскольку безопасность и богатство Великобритании зависят, по мнению Чемберлена, от флота и распространения торговли, огромную ценность имеет вывоз из России материалов, необходимых для оснащения английского флота: льна, пеньки, веревочных изделий, смолы, дегтя, мачтового леса. Чемберлена страшит сама мысль, что богатство России и ее рынок могут прибрать к рукам потенциальные враги Англии — Польша или Нидерланды. Великобритания должна стать складом восточных товаров, откуда они пойдут во Францию, Германию, Нидерланды, Данию, а все барыши от перепродажи их осядут в английской казне.

    Записка Т. Чемберлена, повторявшая многие идеи Г. Штадена, проанализирована в статье В. Виргинского.[148] Ограничимся изложением политических требований проекта. Самоуверенность авантюриста достигает поистине гомерических размеров, когда он высказывает свои суждения о думах, помыслах и стремлениях русского народа. Чемберлен пытается убедить короля, что русские люди ненавидят только шведских и польских захватчиков, а к английским колонизаторам относятся вполне терпимо. Что же касается жителей севера России, которым конквистадор уготовал удел подданных Великобритании, то они, по уверению Чемберлена, желают отдаться в руки короля. Составитель записки сообщал, что некие представители северных областей вели на этот счет переговоры с агентом Московской компании. Из другого документа мы знаем, что этим агентом был Джон Мерик,[149] известный в различных слоях русского общества под именем Ивана Ульяновича. Не исключена возможность, что энергичный разведчик беседовал с некоторыми толстосумами, извлекавшими барыши от заморской торговли, и пытался таким образом инсценировать народное «волеизъявление» в пользу Англии.

    Чемберлен предложил королю конкретный план подчинения России: «Пусть его величество соизволит дать полномочия одному или нескольким доверенным особам, которые и отправятся с будущей флотилией, в мае месяце, для переговоров с русскими… и для постановления с ними решения на условиях или подданства, или покровительства, смотря по данному в наставлениях его величества наказу. После сего москвитяне могут равным образом прислать сюда (в Англию. — Г.Ф.) посланников при возвращении флотилии в будущем сентябре для утверждения договора, а между тем изготовиться к отдаче в руки английского общества такого количества казны и товаров, которое могло бы покрыть расходы на вооружение и перевозку такого числа войска, какого они пожелают… Тем же способом имеет быть поступлено всякий раз, как русские будут требовать подкреплений». По хитроумному плану Чемберлена английская казна не должна была нести никаких издержек по экипировке и отправке в Россию экспедиционного корпуса. Все расходы по снаряжению, транспортировке и содержанию оккупационных войск и прибывающих к ним подкреплений авансом должно было внести русское население.

    Пока детали вторжения в Россию обсуждались в королевской резиденции, в Англии с одобрения правительства стали формироваться отряды «добровольцев» для похода за богатствами Соловецкого монастыря и Архангельска, что должно было явиться прелюдией к открытой интервенции.

    24 июля 1612 года в нашем городе высадился отряд иностранных вояк, изъявивших притворное желание помочь России в борьбе с Польшей. Среди наемников были «английские немцы» Артур Астон, Якуб Гиль — авангард отряда из 20 капитанов и ротмистров и 100 солдат, который должен был прибыть в устье Северной Двины.[150] Представитель отряда Яков Шав был принят 10 августа 1612 года Д. М. Пожарским в Переяславле и при расспросах объявил, что «пошли де они с ведома английского короля».

    Руководители земского ополчения раскусили коварные замыслы новых «союзников» и решительно отказались от их услуг. Нам «наемные люди не надобны», «оборонимся от польских людей и сами Российским государством и без наемных людей», — ответили «немчину» Я. Шаву. Командование ополчения дало Я. Шаву провожатого до Архангельска — Дмитрия Чаплина, который должен был всех иноземцев «воротить» за море и предупредить их, чтобы больше в Московское государство не приходили и тем «убытков не чинили» себе. Воеводы Ярославля, Вологды и Архангельска были строго предупреждены командованием общерусского ополчения: иностранцев, если они появятся, без указа не впускать в глубь страны, чтобы они «здесь не рассматривали и не проведывали ни о чем». Архангельским властям, кроме всего прочего, предписывалось зорко оберегать побережье «и смотреть накрепко, чтоб с воинскими людьми корабли к Архангельскому городу не пришли и безвестно лиха не учинили».

    Несмотря на категорические протесты «Совета всей земли», вмешательство Англии во внутренние дела России не прекращалось. В мае 1613 года Яков I вручил верительную грамоту Джону Мерику и одному из директоров Московской компании Вильяму Росселю, которой они назначались английскими посланцами и комиссарами в России.[151] Это означало принятие королем проекта покорения. Московского государства со стороны Студеного моря, изложенного в записке Чемберлена. В верительной грамоте, в частности, говорилось: «Мы достоверно извещены нашим верным и возлюбленным слугою Джоном Мериком, бывшим резидентом в Московии, о бедственном и затруднительном положении этой славной страны и народа, ныне подвергнутого неминуемой опасности как вторжения врагов извне, так и внутренних беспорядков и мятежей.

    По этому случаю вышеуказанному Джону Мерику прошлым летом от различных значительных и главенствующих лиц этой страны были сделаны представления, клонящиеся к благу и безопасности этой страны и восстановлению в ней мира и власти при нашем посредничестве и вмешательстве, но Мерик не мог вступить в переговоры без нашего на то указания.

    Знайте же, что поскольку предложения переданы нам, мы не мало тронуты, чувствуя нежное сострадание к бедствиям, выпавшим на долю такой процветающей империи, к которой мы и наши августейшие предшественники всегда испытывали особое расположение».[152]

    После таких велеречивых дипломатических излияний в документе следуют рекомендации по сугубо практическим вопросам. Королевские эмиссары получали полномочия «вести переговоры, совещаться, договариваться и заключать соглашения с вельможами, представителями сословий, военачальниками, дворянством и общинами или с теми лицами, которые ныне правят и представляют государственные органы, какими бы именами и титулами они ни назывались, или с соответствующими представителями и уполномоченными по поводу вышеупомянутых представлений и предложений».

    Иными словами, король благословлял своих «благодражайших слуг» на ведение переговоров с первыми попавшимися им под руку русскими изменниками. Джон Мерик и Вильям Россель должны были подписать с ними за спиной народа фальсифицированное соглашение о превращении северо-восточной России в колонию Британии, что «узаконило бы» английскую интервенцию в Русское государство. Пользовавшийся дурной славой основатель династии Стюартов заверял: «все, что будет принято нашими посланниками и каждым из них в отдельности по условиям договора, будет одобрено и ратифицировано». Но и этот план оказался мертворожденным.

    Английские политические разведчики прибыли в Россию после того, как силами второго всенародного ополчения была освобождена Москва и Земский собор избрал новое правительство страны, власть которого признали все части государства, в том числе и его северная окраина. В этих условиях Джон Мерик счел за лучшее поздравить Михаила Романова с благополучным избранием на царство от имени королевского правительства и ретироваться в Англию.

    Английские планы аннексии северо-восточной России позорно провалились.

    § 4. Набег «литовских людей» на Поморье и его последствия

    В последний период «смуты» Соловецкой вотчине пришлось отражать нападение на Поморье «литовских людей», как называли на Руси отребье разгромленной под Москвой в августе 1612 года орды Ходкевича: поляков, литовцев и русских изменников. Цементирующим ядром этой разноликой толпы были черкасы, казаки-тушинцы, изменившие Родине и служившие полякам. Поэтому отечественные источники чаще всего называют участников разбойного похода на Север 1613–1614 гг. одним собирательным термином «черкасы».

    Черкасы, которые «с гетманского побою разбежались», возглавляемые полковниками Барышпольцем и Сидоркой (Сидором), летом 1613 года после нескольких месяцев разгульной и разбойной жизни очутились под Тихвином и перешли на службу к новому хозяину — к шведскому полководцу Якову Делагерди.

    По словам осведомленного Видекинда, Делагерди разработал план захвата Холмогор — ключа от Двинской земли. После этого шведы должны были пробиться в неопустошенный край, взять Сумский городок и Соловецкий монастырь. План оккупации Поморья Видекинд считал вполне своевременным и оправдывал короля, который одобрял его. Шведский летописец военных походов на Русь сожалеет лишь о том, что Густав Адольф не смог освободиться «от прочих забот» и выполнение важного задания поручил наемникам Барышпольца — Сидорки, которые не оправдали возлагаемых на них надежд.[153]

    Осенью 1613 года Барышполец и Сидорка с отрядом в две тысячи человек начали новый поход: из-под Тихвина через Заонежский район Карелии на Двину и к Студеному морю. Не приходится сомневаться в том, что Барышполец и Сидорка были направлены по указанному маршруту шведским командованием и выполняли его поручение. Один пленный показал: «А велел де литовским людям и черкасам идти на Двину и к Архангельскому городу Яков Понтусов и давал де Яков в Новгороде литовским людям и черкасам сукна, и камни, и деньги».[154] Справедливости ради заметим, что раздаются и другие голоса: черкасы и литва не приняли якобы подарков Делагерди и перед выступлением в поход поссорились с ним.[155] Как бы там ни было, связь разбойных литовско-казацких отрядов со шведскими интервентами — факт совершенно «бесспорный.

    21 ноября Барышполец и Сидорка атаковали Андомский острожек на юго-восточном берегу Онежского озера, но были разбиты воеводой Богданом Чулковым, которому помогли «вольные казаки» атамана Томилы Антипова и «охочие люди» из окрестных сел. К отписке Чулкова царю приложена именная роспись 118 человек «вольных казаков» и 86 добровольцев «Никольского Пудожского погоста, да Негижемской волости, Юрьева монастыря, крестьян и Никольского Андомского погоста», которые участвовали в сражении.[156] Потеряв под крепостью 200 человек, а по другим сведениям свыше 300 человек убитыми и ранеными, 23 ноября черкасы повернули на северо-восток, пересекли Онегу у Турчасово и прорвались на Двину.

    6 декабря 1613 года разбойная рать подошла к Холмогорам. Черкасы рассчитывали на легкую победу и обильную добычу. Рядовые грабители знали о Холмогорах, что «острог не доделан, и людей в нем служилых с огненным боем всего с пятьдесят человек, а иных нет, а заморского де узорочного товару много». По показаниям пленных, командиры обещали «полчанам своим, что де им там будет золота, и серебра, и бархатов, и камок, и сукон дорогих много». На поверку оказалось, что грабители делили, как говорят, шкуру еще не убитого медведя.

    К подходу черкасов в Холмогорах наспех «довершили» острог стоячий[157] в один тын с башнями к Двине реке, и засевшие в нем стрельцы и горожане отбили атаки «воров» и тем спасли центр Двинской земли от разрушения.[158] При осаде Холмогор и на приступах налетчики потеряли только убитыми 30 человек. В числе выбывших из строя был полковник Сидорка. Его ранили «на бою по ноге в колено».[159]

    После поражения под Холмогорами «воры» разделились на две партии: одна часть (200–300 человек) с сотником Фетко (Федором) повернула назад, на Вагу, а другую, большую, Барышполец повел 11 декабря вниз по реке к устью Северной Двины. Путь второй группы шел мимо готовившегося к обороне Архангельска. «Литовские люди» обошли, или, как метко выражается местная летопись, «пробежали мимо» города, потеряв на марше в окрестностях Архангельска еще с полсотни убитыми, и вышли к Белому морю. Здесь черкасы разорили Никольско-Карельский монастырь, разграбили Неноксу, Луду, Уну, Сумскую волость и другие места, людей посекли и пожгли. На одной Онеге обнаружено было 2325 трупов замученных людей.[160] Лишь под Сумским острогом, который черкасы упорно осаждали («приступы с пушками были»), они были разбиты монастырскими стрельцами и сидевшими в осаде местными жителями. При отступлении из-под острога «многих немецких и воровских людей» уничтожили «служки и крестьяне» монастырские, как называет партизан одна грамота конца XVII века.[161] Уцелевшие от побоя «литовские люди» бежали через Заояежье к шведам, но в феврале — марте 1614 года под Олонцом были окончательно добиты и рассеяны «государевыми людьми».

    Рейд Барышпольца и Сидорки принес Северу неисчислимые беды. Пробираясь глухими, непроходимыми местами, литовско-казацкие отряды всегда появлялись там, где их меньше всего ожидали, и производили страшное опустошение.[162] Черкасы сжигали все жилища, грабили и уничтожали рыбные и соляные промыслы. Население «от великих чинов и до малых степеней» предавалось «всеядному мечу».

    Поход «литовских людей» довершил разорение Беломорья. Впервые за все время существования Соловецкого монастыря расход у него стал превышать приход.[163] Опустели монастырские житницы потому, что в военное время ежегодно привозили на острова хлеба значительно меньше, чем потребляли. Понадобились годы, чтобы поморская вотчина монастыря сумела залечить раны, нанесенные ей интервентами и литовско-черкасскими отрядами в период «смуты».

    * * *

    Из сказанного видно, что в «смутное время» соловецкое войско и местное население отбили все попытки скандинавских феодалов и западноевропейских рыцарей овладеть Поморьем, оторвать его от России. Тем самым Соловецкий монастырь, стоявший во главе обороны края, содействовал разгрому польско-шведской интервенции в целом и восстановлению государственного единства страны.

    Главной и решающей силой в отражении иностранной интервенции на Севере был народ: крестьяне и промысловое население, солевары, зверобои, рыболовы. В годину суровых испытаний поморы проявили исключительное мужество, стойкость, твердую решимость отстоять родную землю от посягательств захватчиков, несгибаемую волю к победе.

    Крестьяне и горожане монастырской вотчины вместе со стрельцами добровольно «садились в оборону» и участвовали во всех без исключения «осадных сидениях». В тяжкие минуты на помощь гарнизонам «острожков» и «городков» приходили «тутошних волостей крестьяне» и «охотчие казаки».

    Высшей формой народной борьбы с интервентами на Севере было партизанское движение. Источники немногословно рассказывают о действиях партизан, не сообщают имен руководителей отрядов, отдельных героев народного движения. Но даже скупые строки официальных документов позволяют судить о размахе партизанского движения. В царских грамотах соловецким настоятелям находим признание, что много захватчиков «служки и крестьяне ваши побили» и тем войско неприятельское значительно «поубавилось». В 1611 году партизаны Поморья, преследуя отступающего врага, перенесли военные действия на его территорию. Патриотический подъем масс совершил то, что не могло сделать боярско-дворянское правительство.

    Активное участие народа в защите северных рубежей родины в начале XVII века предопределило разгром агрессоров и сохранение побережья и островов морей Северного Ледовитого океана в составе России. Новоземельские проливы и Северный путь в Сибирь были наглухо закрыты для иностранных судов. Это дало право крупнейшему знатоку истории Северного морского пути М.И. Белову сделать вывод, что «именно тогда решился вопрос о России, как Великой морской державе на Севере».[164]


    Примечания:



    1

    ЦГИАЛ, ф. 796, оп. 4, 1723, д. 79, л. 1; «Описание документов и дел, хранящихся в архиве синода за 1723 год», т. III. Спб., 1878; стб. 126; ААЭ т. 2, № 205. В ААЭ, т. 2 с документа за № 190 страницы перепутаны, поэтому ссылки на материалы этом тома, начиная с документа за № 190, будут даваться бел указания страниц. ААЭ, т. 3, № 110, стр. 152.



    5

    ЦГАДА, ф. 1201, оп. 2, ч. 1, 1729–1731, д. 59, лл. 5,7 и др.



    6

    ААЭ, т. 3, № 110, стр. 152; ААЭ, т. 2, № 205.



    7

    Поморьем называли побережье Баренцева и Белого морей и долины рек, текущих в эти моря.



    8

    ААЭ, т. 4, № 160, стр. 212.



    9

    ЦГАДА, ф. 1201, оп. 5, ч. 2, XVIII в., д. 5528, л 8; 1756, д. 3326, л. 2 об.



    10

    ЦГАДА, ф. 1201, оп. 5, ч. 2, XVIII в., д. 5528, л. 8.



    11

    ЦГАДА, ф. 1201, оп. 5, ч. 2 XVIII, д. 5528, л 8.



    12

    К. Маркс. Капитал, т. 3, кн. III, ч. 2-я. Соч. К. Маркса и Ф. Энгельса, т. 25, ч. II, изд. второе, М., 1962, стр. 353.



    13

    ЦГИАЛ, ф. 797, оп. 36, отд. 4, 1866, д. 307, л. 20, С. Д. Протопопов. Из поездки в Соловецкий монастырь. М., 1905, стр. 40–42.



    14

    В. О. Ключевский. Хозяйственная деятельность Соловецкого монастыря в Беломорском крае. Соч., т. VII. М., 1959, стр. 5–32.



    15

    А. А. Савич. Соловецкая вотчина XV–XVII вв. Пермь, 1927.



    16

    А. П. Иванов. Соловецкие вотчины. Журн. «Соловецкие острова», 1926, № 4, стр. 148–153.



    51

    Наименование Заволочье закрепилось за новгородскими владениями по Онеге и Северной Двине потому, что они находились за волоками, отделявшими бассейны рек Белого моря от бассейнов рек Балтийского моря.



    52

    Архив Карла Маркса и Фридриха Энгельса, т. VIII. М., 1946, стр. 156.



    53

    К. Тиандер. Поездки скандинавов в Белое море Спб., 1906, стр. 57–58, 392–396.



    54

    В.В. Крестинин. Исторические начатки о двинском народе древних, средних, новых и новейших времен. Часть первая. Спб., 1784, стр. 17–18; Летопись Двинская. М. Г889, стр. 7.



    55

    Немцами в те времена называли всех вообще иностранцев, кроме поляков.



    56

    М.И. Белов. История открытия и освоения Северного морского пути. Т. 1. М., 1956, стр. 88–90.



    57

    ЦГАДА, ф. 1201, оп.2, ч.2, д.1207, Приложение, л.1; ААЭ, т.1. Спб., 1836, № 301, стр. 367; Досифей. Цит. соч., ч.3, № 8, стр. 29–30.



    58

    ЦГАДА, ф.1201, оп.2, ч.2. д.1926, л.2; ф.1201, оп.2, ч.2, 1781. д. 1513, л.9 и т. д.



    59

    Артиллеристы, обслуживавшие орудия малого калибра. Служившие при крупнокалиберных пушках назывались пушкарями.



    60

    Летописец Соловецкий, стр. 39.



    61

    ЦГАДА, ф.1201, оп.2, ч.2, д.1707, Приложение, лл.1 об. — 2, 24.об; ф.1201, оп.5, ч.2, 1764, д.4636, л.39 об.; ААЭ, т.1, № 303, стр.368; Досифей. Цит. соч., ч.3, № 9, стр.30–31; Летописец Соловецкий, стр. 39–40.



    62

    ЦГАДА, ф.1201, оп.2, ч.2, д.1707, Приложение, лл. 2 об.–3; ААЭ, т.1, № 310, стр.374–375; Досифей. Цит. соч., ч.3, № 12, стр. 34–35.



    63

    Записки русского географического общества. Спб., 1853, кн.8, Приложение № 6, стр. 168.



    64

    Летописец Соловецкий, стр. 42.



    65

    Записки русского географического общества по отделению этнографии. Спб., 1877, т.7, стр.81.



    66

    Н. Голубцов. К истории города Колы Архангельской губернии. «Известия Архангельского общества изучения русского Севера», 1911, № 1. стр. 10.



    67

    ЦГАДА, ф.1201, оп.2, ч.2, д.1707, Приложение, лл. 3 об.–4; ААЭ, т.1, № 369, стр.439.



    68

    ЦГАДА, ф.1201, оп.2, ч.2, д.1707, Приложение, л.25 об.



    69

    Там же, Приложение, л. 240, 238.



    70

    ЦГАДА, ф.1201, оп.5, ч.2, 1764, д. 4636, л. 41 об.; ф. 1201, оп. 2, ч. 2, д. 1707, Приложение, лл. 27 об.–28.



    71

    АЛОИИ, ф.276, оп.1, д.130, л.333.



    72

    ЦГАДА, ф.1201, оп.5, ч.1, 1639, д.53; 1666, д.176; 1667, д.179; 1691, д.306, 308 и др.



    73

    Четвертью называлась мера сыпучих тел Московской Руси, равная в XVI — первой половине XVII в., по вычислению В. О. Ключевского, четырем пудам (см.: В. О. Ключевский. Русский рубль XVI–XVIII вв. в его отношении к нынешнему. Соч., т. VII. М., 1959, стр. 179, 183, 184, 187, 192 и др.). В середине XVII в. московская казенная четырехпудовая четверть была заменена восьмипудовою (там же, стр. 183, 184, 192 и др.). Академик С.Г. Струмилин относит момент удвоения казенной русской четверти к середине XVI в., когда Иван Грозный предпринял в масштабах всего Московского государства унификацию мер. Вместе с тем С.Г. Струмилин признает что местами на окраинах старая четырехпудовая четверть бытовала до конца XVII в. (см.: С.Г. Струмилин. О мерах феодальной России. В книге «Очерки экономической истории России». М., 1960, стр. 21).

    Четвертой частью старой четырехпудовой четверти был четверик. С удвоением четверти четверик стал восьмой долей новой четверти. Соловецкий монастырь при расчете с ратными людьми не придерживался узаконенной государственной системы мер емкости. Наряду с казенными мерами, он пользовался, когда это было выгодно, и своими местными мерами. До 30-х гг. XVIII в. монастырь выплачивал военным хлебного жалованья «ржи по три четверти да овса по три четверти в солдатскую малую монастырскую меру» (подчеркнуто нами. — Г.Ф.). В 1733 г. солдаты добились того, что монастырь стал выдавать им хлеб в таможенную меру, которая против местной соловецкой четвериком больше (ЦГАДА, ф.1201, оп.2, ч.2, 1736, д. 1753, лл. 46–51). Пользоваться удвоенной восьмипудовой четвертью при выплате своим защитникам хлебного жалованья монастырь начал не ранее конца 30-х годов XVIII в. В подсчетах при определении хлебного довольствия монастырским стрельцам и солдатам до 1740 г. мы будем пользоваться четырехпудовой четвертью.



    74

    ЦГАДА, ф.1201, оп.2, ч.2, д.1707, Приложение, л.15, 29 об.; оп5, ч.2, 1764, д.4636, л.42 об.; АЛОИИ, ф.276, оп.1, д.130, л.339.



    75

    ЦГАДА, ф.1201, оп.2, ч.2, д. 1707, Приложение, л. 29; ф.1201, оп.5, ч.2, 1764, д.4636, л. 42 об.



    76

    А.А. Савич. Цит. соч., стр.178, 182–183.



    77

    ЦГАДА, ф.1201, оп.5, ч.1, 1740, д.1695, лл. 5–6 об.; 1751, д. 2745, лл. 2–9 об.



    78

    А.А. Савич. Цит. соч., стр. 155–157 (см таблицу закупочных цен).



    79

    Согласно расчетам В.О. Ключевского, один тогдашний рубль равнялся 60–74 руб. конца XIX в. (1: 60; 1: 74). См. В.О. Ключевский Соч., т.7. М., 1959, стр. 236.



    80

    А.А. Савич. Цит. соч., стр. 217 (подстрочник).



    81

    «Сборник материалов по истории Кольского полуострова в XVI—ХVII вв.». Л., изд. АН СССР, 1930, № 8, стр. 39.



    82

    Обжей называлась новгородская единица поземельного обложения, имевшая 126 саженей длиннику и 32 сажени поперечнику.



    83

    Городом называлось обнесенное стеною огороженное место, то есть крепость.



    84

    «Материалы по истории Карелии XII–XVI вв.», Сб. документов под ред. В.Г. Геймана, Петрозаводск, 1941, № 224, стр. 284–286; ААЭ, т.1. № 323, стр. 383–385.



    85

    Досифей. Цит. соч., ч.3, № 14, стр. 44–52.



    86

    Летописец Соловецкий, стр. 42–43.



    87

    «Материалы по истории Карелии XII–XVI вв.», № 254, стр. 306–308; № 255, стр. 308–312.



    88

    ААЭ, т.1, № 353, стр. 427–428, Досифей. Цит. соч., ч.3, № 16, стр. 54–57.



    89

    ААЭ, т.2, № 109, стр. 210; Памятная книжка Архангельской губернии на 1913 год, под ред. Н.А. Голубцова, Архангельск, 1913, стр. 40;. Досифей. Цит. соч., ч.1, стр.96.



    90

    Чтения ОИДР, М., 1894, (кн. 3, раздел 4 «Смесь», стр. 13–14.



    91

    Вестерботния и Остерботния — провинции Швеции, расположенные к западу (Вестерботния) и к востоку (Остерботния) от северной частя Ботнического залива.



    92

    «Вестник Европы», 1885, кн.8, стр.621; С.Ф. Огородников Очерк истории города Архангельска в торгово-промышленном отношении Спб., 1890, стр. 29.



    93

    «Сборник отделения русского языка и словесности» т. 51 Спб., 1890, стр. XIV–XIX.



    94

    «И.Ф. Ушаков. Цит. соч., стр.84; его же. Кольский острог (1583–1854). Военно-исторический очерк. Мурманск, 1960, стр. 11.



    95

    М.И. Белов называет Свена Петерсона братом Петра Багге. См.: М.И. Белов. Цит. соч., стр. 89.



    96

    И.П. Шаскольский. Цит. соч., стр. 39.



    97

    Сковородами Петерсон называет црены, в которых из рассола вываривали соль.



    98

    Чтения ОИДР. М., 1894, кн. 3, раздел 4 «Смесь», стр. 15.



    99

    ЦГАДА, ф. 1201, оп. 2, ч. 2, д. 1707, Приложение, л. 25.



    100

    Черкасами в старину называли на Руси украинских казаков.



    101

    Летописец Соловецкий, стр. 43–44.



    102

    Дорога в Каянию была уже известна русским войскам. Еще в 1589 г. по повелению царя Федора воеводы водили с Соловков ратных людей в земли «каянских немцев» (см.: ААЭ, т. 1, № 345, стр. 418; Досифей. Цит. соч., ч. 3, № 15, стр. 53. Летописец Соловецкий, стр. 43).



    103

    Новый Летописец. ПСРЛ, т. XIV, первая половина, Спб., 1910, стр. 44; Летописец Соловецкий, стр. 46.



    104

    ААЭ, т. 1, № 347, стр. 419–420.



    105

    ААЭ, т. 1, № 355, стр. 429–431; Досифей. Цит. соч. ч. 3, № 17, стр. 57–62.



    106

    Летописец Соловецкий, стр. 45.



    107

    ААЭ, т. 1, № 355, стр. 429–431; Досифей. Цит. соч., ч. 3, № 17 стр. 57–62.



    108

    И.Ф. Ушаков. Кольский острог…, стр. 5, 11, 12.



    109

    Летописец Соловецкий, стр. 46–47.



    110

    ЦГИАЛ, ф. 796, оп. 115, 1834, д. 1712, л. 2 об.



    111

    Памятная книжка Архангельской губернии на 1913 год, стр. 4.



    112

    АИ, т. 2. Спб., 1841, № 158–160, стр. 180–191, № 257–258, стр. 304–307, № 275, стр. 332–333, Н. Н. Бантыш-Каменский. Обзор внешних сношений России (по 1800 г.), ч. 4. М., 1902, стр. 139–141.



    113

    Г.В. Форстен. Политика Швеции в смутное время. Журнал Министерства народного просвещения. Спб., 1889, февраль, стр. 336; его же, Балтийский вопрос в XVI и XVII столетиях (1544–1648), т. II. Спб., 1894, стр. 75.



    114

    И.П. Шаскольский. Цит. соч., Приложение, док. № 11, стр. 141



    115

    ААЭ, т. 2, № 108, стр. 208–210; Досифей. Цит. соч, ч. 1, стр. 98–101; Памятная книжка Архангельской губернии на 1913 год, стр. 41–43.



    116

    «Сумесским», правильнее Сумским, воеводой в данном случае титулуется Соловецкий игумен Антоний.



    117

    ААЭ, т. 2, № 109, стр. 210–211, Досифей. Цит. соч, ч 1, стр. 95–97; Памятная книжка Архангельской губернии на 1913 год, стр. 40–41.



    118

    ААЭ, т. 2, № 173, стр. 295; Досифей. Цит. соч, ч. 1, стр. 10З-104; Памятная книжка Архангельской губернии на 1913 год, стр. 44.



    119

    См.: А.А. Савич. Цит. соч., стр. 68; И.П. Шаскольский Цит. соч., стр. 90.



    120

    Цит. по статье Г.А. Замятина «Походы шведов в Поморье в начале XVII века», стр. 61.



    121

    ААЭ, т. 2, № 180, стр. 308; Досифей Цит. соч, ч 1, стр. 105–106.



    122

    Г.А. Замятин. Цит. соч., стр. 61–62.



    123

    И.П. Шаскольский. Цит. соч., Приложение, док № 13, стр. 142–143.



    124

    И.П. Шаскольский Цит. соч., Приложение, док № 14 стр. 143–145.



    125

    ААЭ, т. 2, № 195; Досифей. Цит. соч, ч. 1, стр. 112.



    126

    И.П. Шаскольский Цит. соч., Приложение, док. № 16, стр. 147.



    127

    И.П. Шасколъский. Цит. соч, Приложение, док № 18, стр. 149.



    128

    Там же, док. № 16, стр. 146–147.



    129

    Г. А Замятин Цит. соч., стр. 62, 75.



    130

    ААЭ, т. 2, № 129, стр. 240–241; Досифей. Цит. соч., ч. 1, стр. 101–103; Памятная книжка Архангельской губернии на 1913 год, стр. 43–44. Составитель 2-го тома ААЭ ошибочно пометил этот документ 7 июля 1609 года. На самом деле лист написан ратным воеводой Андерсом Стюартом Ладиком Луденским совместно с его товарищем и другом Эриком в Улеаборге 7 июля 1611 года, ибо в нем говорится о неудачном весеннем походе экспедиционных войск в Беломорье и о их бесславном возвращении в Финляндию.



    131

    ААЭ, т. 2, № 129, стр. 240; Досифей. Цент, соч., ч. 1, стр. 102.



    132

    АЛОИИ, ф. 276, оп. 1, д. 140, л. 220.



    133

    ААЭ, т. 2, № 196; Досифей. Цит. соч., ч. 1, стр. 117–118; Памятная книжка Архангельской губернии на 1913 год, стр. 45.



    134

    РИБ, т. 32, Пг., 1915, стб. 539; ААЭ, т. 1, № 355, стр. 429–431; Досифей. Цит соч., ч. 1, стр. 110; ч. 3, № 17, стр. 57–62 и т. д. Известно, что в 1568 году Золотицкие места (волость и река) со всеми угодьями, куда «ходили коса и соха и топор», были куплены Кирилловым монастырем. АЮ, Спб, 1838, № 85, стр. 125–127 и РИБ, т. 32, Пг., 1915 стб. 478–483.



    135

    Летописец Соловецкий, стр. 52; Досифей. Цит. соч., ч 1, стр. 106–107.



    136

    ААЭ, т. 2, № 193; Досифей. Цит. соч., ч. 1, стр. 107–109.



    137

    ДАИ, т. 1, Спб., 1846, № 162, стр. 283–285; № 164, стр. 287–288, а также И.С Шепелев. Цит. соч. и Г. А. Замятин. К вопросу об избрании Карла Филиппа на русский престол (1611–1616), Юрьев. 1913 Г. Замятин считает, что впервые вопрос о королевиче подняла русская сторона при переговорах с Делагерди летом 1611 г., И. Шепелев доказывает обратное. По его мнению, вопрос о шведском королевиче на русский престол возник в кругу королевского дома, имевшего к России территориальные и династические притязания, и не в 1611 г., а значительно раньше (в 1606).



    138

    «Сборник Новгородского общества любителей древности». Вып. У., Новгород, 1911, стр. 18.



    139

    Новый Летописец, ПСРЛ, т. XIV, первая половина, Спб., 1910, стр. 128–129.



    140

    ААЭ, т. 2, № 195; Досифей. Цит воч. ч. 1, стр. 111–113.



    141

    В.А. Фигаровский. Партизанское движение во время шведской интервенции в Московском государстве в начале XVII века. «Новгородский исторический сборник», вып. 6, под ред. Б.Д. Грекова, Новгород, 1939 стр. 39–40.



    142

    Летописец Соловецкий, стр. 52–53; Досифей. Цит. соч, ч 1, стр. 110–111.



    143

    ААЭ, т 3, № 6, стр. 9–10; Досифей. Цит. соч., ч. 1, стр. 118–119; Памятная книжка Архангельской губернии на 1913 год, стр. 45–46.



    144

    ААЭ, т. 3, № 46, стр. 88–89; Досифей. Цит. соч., ч. 1 стр. 121–122; Летописец Соловецкий, стр. 55.



    145

    Г. Штаден. О Москве Ивана Грозного. Записки немца опричника. Перевод и вступительная статья И. И. Полосина. Л., изд. М. и С. Сабашниковых, 1925, стр. 69–70.



    146

    «Старина и новизна». Исторический сборник, кн. 14. М., 1911 стр. 193.



    147

    «Московия или известия о Московии, по открытиям английских путешественников». Чтения ОИДР. М., 1874, кн. 3, раздел IV, стр. 76.



    148

    В. Виргинский. Проекты превращения Северо-Восточной России в английскую колонию в XVII веке. «Исторический журнал» 1940, № 13 стр. 89–95.



    149

    Чтения ОИДР. М., 1874, кн. 3, раздел IV, стр. 81–82.



    150

    «Акты времени междуцарствия (1610 г. 17 июля — 1613 г.)». Под ред. С.К. Богоявленского и И.С. Рябинина. М., 1915, стр. 51–61.



    151

    Чтения ОИДР. 1874, кн. 3 раздел IV, стр. 82–83



    152

    Н.П. Лыжин. Столбовский договор и переговоры, ему предшествовавшие. Спб., 1857, Приложение, № 9, стр. 137–138. Текст документа дан на английском языке.



    153

    АЛОИИ, ф. 276, оп. 1, д. 140, л. 277.



    154

    «Акты Московского государства», т. 1. Разрядный приказ. Московский стол (1571–1634). Изд. АН под ред. Н.А. Попова, Спб., 1890, № 56 стр. 90–91.



    155

    Н.Н Ардашев. Цит. соч., стр. 243.



    156

    «Акты Московского государства», т. 1, № 47, стр. 82–84; № 46 стр. 82; № 56, стр. 91–92; № 59, стр. 96.



    157

    «Острог стоячий», то есть стена, сделанная из «стоячих острожин», или вертикально вкопанных в землю бревен, обыкновенно дубовых, плотно примыкавших друг к другу.



    158

    Летопись Двинская, стр. 17–19. Заметим только, что цитируемый источник ошибочно датирует осаду Холмогор декабрем 1614 года.



    159

    «Акты Московского государства», т. 1, № 59, стр. 96; № 56, стр. 92.



    160

    АГВ, 1913, № 4.



    161

    Досифей. Цит. соч., ч. 3, № 56, стр. 171; ААЭ, т 4, № 238, стр. 331.



    162

    Новый Летописец, ПСРЛ, т. XIV, первая половина, Спб, 1910, стр. 140.



    163

    ААЭ, т. 3, № 110, стр. 152–154.



    164

    М.И. Белов. Цит. соч., стр. 95.







     


    Главная | В избранное | Наш E-MAIL | Добавить материал | Нашёл ошибку | Другие сайты | Наверх