Глава XVII

Перелом

Миропомазание в соборе Парижской Богоматери
(И вот я посылаю своего ангела…)

Антифон едва слышался, хотя на синих драпировках были нашиты королевские лилии. Воистину очень странной была эта литургия коронации короля Франции, которую впервые служили в ее столице, в соборе Парижской Богоматери, 16 декабря 1431 г. ради миропомазания короля Англии, неспособного поехать в Реймс. Из прелатов королевства большинство отсутствовало. Миропомазание провел кардинал Англии в окружении епископов Парижа, Бове и Нуайона, а также канцлера Людовика Люксембурга, епископа Теруаннского. Был также один английский епископ, родственник юного короля. Народ отметил, что этого маловато. Не приехал даже архиепископ Сансский, а ведь Париж входил в Сансскую провинцию.

Епископ Парижский Жак дю Шателье откровенно злился: это ему полагалось помазывать короля, а не кардиналу Бофору. Он подзабыл, что без англичан миропомазание происходило бы в Реймсе.

Обещали присутствие легата. Его никто не увидел. Духовенство занималось откровенным саботажем. Каноники собора Богоматери отправили к Бофору депутацию, чтобы выразить протест против расходов, в которые их вгоняет церемония.

Где пэры Франции? Можно было видеть графа Солсбери, графа Уорика и графа Стаффорда. Но даже герцог Бургундский не счел нужным приехать. Для юного Генриха VI скудной компенсацией было то, что, проезжая перед дворцом Сен-Поль, он мог видеть в окне свою бабку Изабеллу Баварскую. Она плакала, и никто не знал, почему.

Зато на пиру было столько народу, что университет и парламент трижды поворачивали обратно, прежде чем им удалось проникнуть в большой зал.

Чернь занимала места с утра, и вовсю крали кошельки, шапки, миски и мясо. Когда парижская «мантия» достигла пиршественного зала, осталось всего несколько мест в конце стола.

Они уселись за столы, кои были предназначены для них, но оказались в обществе холодных сапожников, торговцев горчицей, буфетчиков или подручных каменщиков. Оных попытались заставить встать; но, когда поднимали одного или двух, с другой стороны усаживалось шестеро или семеро.

Уже разъяренные нотабли, которые были душой бургундской партии, вознегодовали еще больше, когда им стали передавать блюда. Англичане подали разогретое жаркое. Этот аспект праздника казался организаторам второстепенным.

Большую часть мяса, рассчитанную на простонародье, сварили в четверг — а было воскресенье, — что показалось французам весьма странным. Ибо хозяйничали англичане, а им мало было дела до чести, которую они получат, лишь бы отделаться.

Никто этому не порадовался. Даже больные из Отель-Дьё говорили, что за всю свою жизнь в Париже не видели столь убогих и столь голых объедков.

Бедфорд и его люди приобрели себе этим еще несколько врагов. Правду сказать, об этом шептались уже тогда, когда выплачивали праздничный налог. Во всяком случае, ему не простили, что он позволил своим людям отнестись во Франции к кулинарии как к неприятной работе, которую надо побыстрей сбыть с рук.

Может быть, горожане нарочно две недели назад, во время торжественного въезда, показали мистерию перед Шатле в момент проезда юного короля, направлявшегося во дворец на острове Сите по улице Сен-Дени и мосту Менял? В этой мистерии изображался ребенок-король, одетый в двойную корону и окруженный всеми принцами крови. Всеми принцами…

Горожане отметили, на сколь малые расходы пошли ради них. Маленький пир, маленькие турниры, маленькие щедроты. Парламент даже по этому случаю не смог добиться выплаты жалованья. Генрих VI не помиловал узников. Он не отменил налогов. В городе не постеснялись заметить, что даже на свадьбах детей горожан бывает веселей.

На дароприношении во время мессы люди короля хотели присвоить кувшин из золоченого серебра, в котором находилось вино. Вмешались каноники и в конечном счете одержали верх, но инцидент оставил неприятный осадок. В народе судачили об этом. Выглядело все это скверно.

Шел дождь, дни были короткие, хворост дорог, и парижане были всем недовольны. Генрих VI уехал после рождественских праздников. У Парижа осталось впечатление, что город сделал для него слишком много.

В это же время Франция узнала, что в Лилле после долгих переговоров делегаты Карла VII и Филиппа Доброго 13 декабря договорились о всеобщем перемирии на шесть лет. Успех для кардинала Альбергати, легата папы Евгения IV, перемирие стало пощечиной для Бедфорда. Легата ждали в Париже, а он был в Лилле. От Филиппа Доброго ожидали, что он нападет на Шампань, которую англичане предлагали ему отвоевать, а он сложил оружие. Английские власти поняли, что в Иль-де-Франсе и в Нормандии теперь они останутся одни. Планировать обширные завоеваний южней Луары уже не приходилось.

Сопротивление

После смерти Жанны д'Арк англичане сочли, что удача к ним вернулась. Эта иллюзия сохранилась ненадолго. Купив капитуляцию Лувье после пяти месяцев неэффективной осады, английские солдаты тотчас нарушили обещания, данные горожанам. Это оставило плохое впечатление в Нормандии и даже в Париже. В Мене, в Западной Нормандии отряды Амбруаза де Лоре, Ришмона, Дюнуа наносили точечные удары, которые почти не продвигали вперед дело Карла VII, но укрепляли у нормандцев представление, что Генрих VI не обеспечивает порядка. В Шампани Барбазану и гарнизону Труа было достаточно подчинить нескольких англичан, не покинувших эту местность в 1429 г. Ла Гир действовал в окрестностях Парижа, нападая на провиантские обозы, сжигая деревни, мешая проводить жатву и сбор винограда.

Родриго де Вильяндрандо нашел себе новые занятия, поступив на службу к Жоржу де ла Тремую. Он повел в Оверни войну против графини Марии, наследницы своей кузины — графини Жанны, покойной жены ла Тремуя. Потом рутьер двинул свои отряды в Анжу, где напал на владения королевы Иоланды.

Феодалы совсем распоясались. На Западе по любому поводу снова и снова вспыхивала война между Ришмоном и ла Тремуем. Герцог Алансонский устроил поход на герцога Бретонского. Сир де Прейи, Пьер Фротье, поколачивал монахов окрестных земель. В Центре не кончалась усобица между знатью Ле-Веле и Жеводана. В Лангедоке по-прежнему враждовали Фуа и Арманьяк.

Бедфорд попытался пресечь анархию, от которой он страдал больше, чем его противник. Амбруаз де Лоре потерпел неудачу под Каном в 1431 г., но Рикарвиль и его люди в феврале 1432 г. захватили Руан и некоторое время удерживали его, прежде чем погибнуть под топором палача. Любителей заговоров весть о Лилльском перемирии могла только воодушевить. Не проходило месяца, чтобы та или иная группа парижан не измышляла способа впустить в столицу тех, кого бывшие сторонники бургундской партии начали называть «французами». В том же 1432 г. заговор возник даже в аббатстве Сент-Анту-ан-де-Шан.

10 августа смелость осажденных горожан вкупе с молниеносной атакой Родриго де Вильяндрандо вынудила англичан снять осаду Ланьи. Рассказывали, что прекращенная осада обошлась в сто пятьдесят тысяч салюдоров. Ответственность за дороговизну жизни возлагали на правительство Бедфорда.

Бедфорд не придумал ничего другого, кроме как укрепить собственные гарнизоны и предложить союз обоим бретонским братьям — герцогу Иоанну V и коннетаблю де Ришмону. Он добился эффекта, обратного тому, на какой надеялся. Ла Тремуй решил, что это серьезная угроза, и заключил мир с Ришмоном. Советники королевы Иоланды догадались, какую опасность для короля представляет столь предприимчивый фаворит. Они подготовили его падение. Королева Мария Анжуйская и ее брат Карл Анжуйский, граф Менский, организовали заговор. В июне 1433 г. ла Тремуй, живший у короля в Шиноне, получил удар кинжалом в постели, а потом полумертвым похищен и заточен в Монтрезор. Его освободили за солидный выкуп только при условии, что отныне он будет держаться в стороне от политики. Карл VII перенес несчастье своего фаворита, как в свое время несчастье Жанны д'Арк, — не сказав ни слова.

Тем не менее события начали оборачиваться в его пользу. Власть теперь принадлежала королеве Иоланде, графу Менскому и прежде всего Ришмону. Английское правительство, напротив, уходило в небытие. Бедфорд старел. Генрих VI уехал к себе. Канцлер Людовик Люксембург был крайне непопулярен. Парижане сделали его козлом отпущения за то, что не удавалось заключить мир.

По секрету, а часто и открыто говорили: только от него зависит, чтобы во Францию вернулся мир. Их так же проклинали, его и его подельников, как некогда императора Нерона.

Регент еще раз попытался взять инициативу в свои руки. Он организовал оборону Нормандии силами самих нормандцев. Арундел и Талбот получили задание отбить крепости, потерянные в парижском регионе.

Поначалу рассчитывали на успех. Нормандские крестьяне согласились охранять порядок и для начала по воскресеньям стали упражняться в стрельбе из лука. Увы, Талбот и Арундел остановились после первой победы, несомненно, в ожидании инструкций, которые не поступили. Что касается энергичных действий нормандских крестьян, их активность обеспокоила гарнизонных воинов. Станут ли продолжать им платить, если вилланы сделаются дармовыми солдатами? Капитаны сговорились бороться с новыми конкурентами. Для большого отряда крестьян была устроена ловушка, и их перебили под Сен-Пьер-сюр-Див, прежде чем они успели как-либо разобраться в тактике. И тогда по всей Нормандии военная подготовка приобрела направленность на восстание. Пусть даже Бедфорд публично казнил в Руане виновников резни — тем же летом 1434 г. нормандцы взялись за оружие против оккупантов. Огромный налог, которого потребовали в сентябре от нормандских Штатов (334 тысячи ливров), убедил самых нерешительных. Выдвинулось несколько вождей, как крестьянин Кантепи или сир де Мервиль. Эта Жакерия нового типа во многих отношениях напоминала Жакерию предшествовавшего века: организация не была сильной стороной этих храбрых людей. Они двинулись осаждать Кан, позволили захватить себя врасплох и были разгромлены англичанами наголову.

Тем же летом люди Талбота отбили Бомон-сюр-Уаз, который плохо защищал Амадо де Виньоль, брат Ла Гира, и после шести недель осады вступили в Крей. Те, кто воодушевлял защитников двух этих крепостей, были повешены. Это обеспечило покорность выживших, но не их переход на сторону противника.

Больше никто не считал Бедфорда и его людей союзниками герцога Бургундского, и об арманьякской тирании стали забывать. Теперь англичан действительно воспринимали как оккупантов. Этому немало способствовало бремя их налогов. Как и бремя их репрессий, потому что народу трудновато было считать «ворами» столько смелых людей — от подмастерья до эшевена, — которых вешали за участие в заговорах. Наконец, этому способствовали их неуклюжие действия, и не самым пустяковым из них были притеснения Парижского университета.

Магистры — как богословы Сорбонны, так и юристы с Кло-Брюно — жили за счет определенной интеллектуальной гегемонии и международной клиентуры; гарантией того и другого была отдаленность конкурентов — Оксфорда, Тулузы, Монпелье, — но тому и другому угрожало затягивание войны. Северная Франция и Бургундское государство — вот на что после 1420 г. распространялось влияние Парижа. Магистры к этому приспособились, потому что не могли отрицать, что приняли некоторое участие в конфликте и несут некоторую ответственность за договор в Труа, но они страдали от этого. Милость регента Бедфорда и угодливость ректоров иногда, на несколько лет, создавали для университета видимость процветания. Когда в июне 1428 г. факультет канонического права принял четырех новых докторов, в том числе двух англичан, на пиру председательствовал Бедфорд. Магистры не упускали ни одного случая поздравить английское правительство и воздать ему хвалу ради своих корреспондентов. Они очень громко провозгласили от имени ученого мира благодарность королю, наконец посетившему свое Французское королевство и позволившему себя помазать. Мнение о Жанне д'Арк, которое они предоставили, показывало их верность. Фактически они не могли бы от него отречься. Пленники своей гордыни и первых обязательств, они были связаны собственной историей.

Из этого понятно их разочарование, когда они узнали, что англо-бургундская власть участвует в деле, ненавистном для обитателей пространства между Сеной и горой Святой Женевьевы, — создании новых университетов. Ни Бедфорд, ни Филипп Добрый не ставили целью подорвать позиции парижан, но отныне для государя считалось честью основать собственный университет, ради авторитета его государства и формирования своих административных кадров. Кстати, тот и другой не совсем доверяли Парижу, где следовавшие друг за другом «арманьякские» заговоры всегда позволяли ждать сюрприза. Было разумным принять меры, чтобы в случае необходимости обойтись без Парижа.

В 1422 г. Филипп Добрый добился от Мартина V разрешения создать университет в Доле. Герцог Иоанн V Брабантский в 1425 г. последовал его примеру в отношении Лувена. Известно, какие виды были у герцога Бургундского на Брабант.

Не захотел отставать и Карл VII, которому незачем было щадить друзей Пьера Кошона и Тома де Курселя. В 1431 г. создали университет в Пуатье: это было полноценное учреждение, с пятью факультетами, которое очень быстро заполнилось выжившими представителями парижской партии «мира», после исхода 1418 г. поселившимися по преимуществу в Пуатье. Двенадцать из четырнадцати экзаменаторов Жанны д'Арк в 1429 г. раньше были парижскими магистрами. Создав в Пуатье университет, Карл VII всего-навсего вернул их на кафедру, но тем самым создал упорных конкурентов Парижу. Еще тяжелей этот удар сделала Иоланда, добившись через несколько месяцев, чтобы университет в Анже, прежде специализировавшийся только на правоведении, в свою очередь мог давать образование в полном диапазоне.

Парижане были задеты за живое. Но Пуатье и Анже находились в стране противника. Это не вызвало удивления. Что касается Доля и Лувена, это были имперские города. Тут протестовать было трудно.

Вдруг те же магистры обнаружили, что одурачены. В январе 1432 г. указом Генриха VI университет создали в Кане, и было признано, что этим преследуются политические цели. Мало того, что Кан забирал у Парижа добрую часть клиентуры, но само рождение Канского университета означало, что власти не верят в будущее ланкастерского Парижа. Восемь лет борьбы и возражений после первых намеков на создание этого университета в 1424 г. не помогли. Парижские магистры писали регенту, папе, Базельскому собору. Они добились, чтобы на Совете в дело вмешался сам Филипп Добрый, подняв, впрочем, вопрос на уровень более общего конфликта интересов. Парижане боялись или делали вид, что боятся:

Рассеяния нашего образования, что приведет к сокращению населения сего доброго города.

Если знаешь, что с 1418 г. население столицы непрестанно уменьшалось из-за изгнаний, гриппа и оспы, если заметишь, что уже в 1425 г. две трети домов на мосту Нотр-Дам — 43 из 65 — стояли пустыми, а за десять лет, с 1422 по 1432 гг., большинство парижских домов потеряло 90 % своих доходов от сдачи жилья, становится понятно, что тревоги магистров были непритворными. Конечно, они были обижены, но они вполне обоснованно боялись краха.

Они в полном составе выразили протест парламенту. Купеческий прево Юг Рапиу поддержал их заявление. Они даже предложили то, что всегда отвергали: расширить у себя юридическое образование, добавив гражданское право, в котором Париж зависел от Орлеана. Все это ничего не дало.

Старинный Парижский университет утрачивал еще толику своего универсализма. Он терял и свой состав. Бургундцы и жители Франш-Конте уже исчезли, но Нормандия давала теперь добрую треть кадров: о последствиях победы Кана можно было догадаться. Впрочем, не стала бы благом она и для всех нормандцев: Руан и Верхняя Нормандия собирались и дальше пополнять ряды «нормандской нации» Парижского университета. Но Бедфорд только что потерял в Париже поддержку единственной корпорации, которая скомпрометировала себя ради него.

Аррасский договор

Для герцога Бургундского выбор был сделан. Он ни в чем не попытался помешать миропомазанию Карла VII и не почтил своим присутствием помазание Генриха VI. Перемирия, заключавшиеся одно за другим уже пять лет, не становились миром, но в конечном счете французы и бургундцы редко сражались друг против друга. И уже на следующий день после реймсской коронации в Аррасе встретились полномочные представители Карла VII и Филиппа Доброго. Весной 1432 г. переговоры возобновились. Они уже не будут прерваны.

Герцог Филипп не забыл ни убийства своего отца, ни собственных обязательств по договору в Труа. Но союз с англичанами отныне оказался ненужным, и теперь Бургундское государство подстерегали другие опасности. Связанный с Карлом VII узами дружбы, император Сигизмунд выражал намерение сдерживать бургундскую экспансию в направлении Рейна. Фландрия была недовольна экономическими последствиями войны, лишавшей Брюгге доброй части его европейского рынка. Коль скоро развитие английской суконной промышленности побуждало континентальных ткачей заменять английскую шерсть на шерсть кастильских мериносов, богатство фламандских городов все меньше зависело от связей с Англией и все больше — от континентальной сети распространения товаров крупной морской торговли. На юге был нужен мир с Францией. На севере — взаимопонимание с императором. А последний был союзником французского короля.

Добавим, что отряды Карла находились теперь на севере Иль-де-Франса, то есть на территориях, соседствующих с бургундскими владениями — Артуа и Пикардией, где царила неуверенность и множились набеги «арманьяков». С этой стороны все мечтали о франко-бургундском мире.

Тем не менее Карл VII не был готов к авантюрам. С тем терпением, в котором достаточно выражалась его привычная нерешительность, но все ясней проявлялась и уверенность, он воссоздавал единство своего королевства. Во Вьенне весной 1434 г. он собрал двор ради политических целей, выходивших за рамки простого утверждения его права на титул дофина Вьеннского. Там среди вельмож вновь появился коннетабль де Ришмон в сопровождении своего протеже Карла Анжуйского. Туда прибыли посланцы Базельского собора, кардинал Луи Алеман — кардинал Арльский, как его называли, — и кардинал Юг де Лузиньян, более известный под именем кардинала Кипрского, потому что он был из рода Лузиньянов, царствовавшего на Кипре с конца XII в. Там король на несколько дней вновь встретил даже человека, который пользовался его доверием в тяжелые дни, бывшего предводителя банды арманьяков времен Монтеро и рождения Буржского королевства — Танги дю Шателя.

О чем говорили во Вьенне? По видимости — о возобновлении враждебных действий против Бургундии. В реальности — о том, насколько они уместны. Вести об этом переговоры еще не следовало. К ним готовились.

То же самое было, когда в Туре 12 августа 1434 г. открылась ассамблея Штатов Лангедойля. Война возобновлялась на всех фронтах. О переговорах, как если бы король был побежден, не было и речи. Привлечь прелатов, баронов и добрые города означало не только получить возможность для финансирования войны. Это означало продемонстрировать единство того, что раньше было Буржским королевством, а теперь, даже если король проживал в Шиноне или в Пуатье, вновь становилось Французским королевством.

Решающие переговоры открылись в Невере в январе 1435 г. Там был Филипп Добрый. Карл VII прислал герцога Бурбонского, архиепископа-канцлера Реньо Шартрского, коннетабля де Ришмона, маршала де Лафайета и нескольких из своих лучших юристов. Герцог Бургундский вновь встретил здесь свою сестру Агнесу, герцогиню Бурбонскую, которую не видел много лет. Такая встреча после разлуки упростила задачу дипломатов. Враги весело пировали, немало пили, поднимали тосты за мир. Наблюдатели отмечали, что весьма безумен тот, кто позволяет убить себя ради этих людей.

Герцог Филипп дал понять, что готов покинуть своего английского союзника, если найдет способ не предавать память Иоанна Бесстрашного. Новую встречу назначили в Аррасе. При расставании у всех было чувство, что мир уже заключен.

Тем не менее Карл VII не выходил из защитной стойки. По возвращении в Шинон Ришмон был назначен «наместником короля [на землях] между Йонной и Сеной». Назначая представителей в Аррас, король в то же время принял предложение Дюнуа: Орлеанский бастард изъявлял готовность взять Сен-Дени. Пока что не Париж…

Эти распоряжения о наступлении были не пустыми словами. В начале мая Сентрай и Ла Гир разбили в области Бове, под Жерберуа, английскую армию графа Арундела. 1 июня Дюнуа вступил в Сен-Дени. Там он стал ждать указаний приступить к окончательному штурму столицы.

Филипп Добрый не остался в долгу. Он прибыл прозондировать почву в Париже и обнаружил, что его популярность не пострадала с тех пор, как его здесь видели в последний раз. Из этой поездки он извлек урок, важный для понимания последующих событий: своим политическим положением во Французском королевстве он ничуть не обязан союзу с англичанами. Но ему кричали «Мир!». Филипп Добрый не жил при кабошьенском терроре; он не мог услышать в этом крике никакого намека на прошлое. Зато он понял, что добьется всего, если благодаря ему закончится война.

Англичане испугались. Сепаратный мир между Францией и Бургундией означал для них гибель. Английские члены Совета уверяли, что готовы к миру, но напоминали о том, что стремятся к общему урегулированию. Бедфорд покинул Париж и уехал в Руан. Герцог Бургундский не смог его увидеть. Он довольствовался отправкой в Англию посольства с поручением указать Генриху VI, что, если действовать силой, этого дела никогда не закончишь. Никакая победа уже более невозможна. Нужно только договариваться.

Англичане относились к нему с подозрением. Не собирается ли герцог изменить своим обязательствам? Его клятва в 1420 г. связывала его с делом Генриха VI. Ему напомнили об этом. Срочно было направлено посольство в Италию, чтобы выяснить, не освободил ли тайно Евгений IV какого-нибудь французского принца от его клятв. Папа успокоил англичан: никто и никогда не обращался к нему с подобной просьбой.

5 августа 1435 г. в Аррасе открылся конгресс для принятия окончательных решений. Его возглавляли кардиналы Святого Креста и Кипрский — Альбергати и Лузиньян, один в качестве папского легата, другой как представитель собора. На самом деле присутствие Юга де Лузиньяна также выражало интерес церкви к заключению мира, которое было первым условием осуществления любого крестового похода. Одно только его имя олицетворяло гибельное положение латинского Востока. Разве его племянник Иоанн III Лузиньян на самом Кипре не находился в плену у турок?

Прислали представителя и отцы Базельского собора — дело приобретало масштабы всего христианского мира. Вскоре в Аррасе появились послы короля Неаполитанского и герцога Бретонского, посланники Карла Орлеанского и Иоанна Алансонского. Своих уполномоченных прислал Парижский университет. То же сделали крупные города Франции.

В течение месяца создавалось впечатление, что идут франко-английские переговоры. Наряду с кардиналом Бофором здесь присутствовали архиепископ Йоркский, граф Саффолк и несколько советников, таких как сенешаль Гиени, епископ Пьер Кошон и доктор богословия Гильом Эрар. Французская делегация была более многочисленной: здесь снова появились Бурбон, Реньо Шартрский, Ришмон, но их окружала толпа политических и юридических советников, таких как первый президент парламента Адам Камбрейский, советник Гильом Шартье и старейшина Парижа Жан Тюдер.

Люди Карла VII соглашались на немаловажные уступки: Ланкастер сохранял Нормандию, кроме Мон-Сен-Мишель, и Гиень, но должен был держать эти провинции в фьеф и принести за них оммаж Валуа. Кардинал Бофор, который, прибыв с опозданием, восстановил против себя легата и вызвал раздражение бургундцев, 23 августа после бесчисленных проволочек дал понять, что едва ли признает за Карлом VII что-либо сверх того, чем тот владеет на данное время, в августе 1435 г. Решалась судьба Парижа. То есть англичане заняли позицию, представлявшую собой точный негатив позиции французов: то, что Карл VII сохранит, он будет держать в фьеф от короля Генриха VI. Иначе говоря, Карл VII переставал быть королем Франции. В лучшем случае он становился первым из баронов ланкастерского королевства.

Военная ситуация уже не позволяла англичанам выдвигать такие требования. Легат счел их неразумными. Ему даже казалось, что Карл VII достаточно делает для мира, предлагая в фьеф треть своего королевства, причем лучшую треть. Злой на Бофора и его людей, легат заявил, что теперь лучше не мечтать о всеобщем мире, но по-прежнему можно заключать частный мир. Таким образом верней можно достичь мира для Христианства.

Никто не поверил в случайное совпадение, когда 25 августа стало известно, что Ла Гир и Сентрай во главе королевской армии только что перешли Сомму и идут на Аррас. Филипп Добрый отправил им навстречу баронов из своего окружения. Бурбон срочно передал им, что они должны отойти назад. Ла Гир и Сентрай повиновались. Внешне все выглядело так, будто король Франции пресек несвоевременную инициативу; все поняли, что это было напоминанием — если когда-то стоял вопрос, перейдут ли англичане Луару, то теперь дорога стала вести в другую сторону.

Бедфорд находился в Руане, прикованный к постели болезнью. Старый кардинал Бофор плохо отдавал себе отчет, чем рискует, блокируя переговоры в момент, когда французы и бургундцы открыто обсуждают нечто, что может превратиться в сделку.

У Филиппа Доброго был великолепный двор, при котором находились его зять герцог Гельдернский и его племянник герцог Клевский, а также несколько десятков сеньоров из Бургундии, Фландрии, Эно и Артуа. 1 сентября он устроил пир в честь кардинала Англии. Под конец он отвел своего гостя в сторону — затем, чтобы оглоушить его выводом из долгих размышлений: из-за своего упрямства англичане сами виновны в разрыве союза, без которого рухнет всё политическое здание, воздвигнутое в Труа в 1420 г. Бофор разъярился. Он и архиепископ Йоркский жестикулировали в течение часа. Кардинал весь взмок. Его тщетно пытались успокоить, предлагая вино с пряностями.

Крики ничего не изменили. Герцог Бургундский не отказался от давно выношенного решения. Ночью в сопровождении только канцлера Бургундии Никола Ролена и двух скромных рыцарей он инкогнито направился к кардиналу-легату. У этой секретности была лишь одна причина: англичане в этой беседе были бы лишними.

6 сентября полномочные английские представители покинули Аррас. Официально они повезли Генриху VI предложения французов. На самом деле их отъезд означал разрыв, и ничто этого не скрывало. Кардиналы Альбергати и Лузиньян составили протокол.

Весть о провале ускорила конец того, чья энергия и ясность ума так долго поддерживали жизнь двойной монархии. 14 сентября Бедфорд умер в своем Руанском замке, где некогда решили судьбу Жанны д'Арк.

Тем временем по ночам герцогу Бургундскому наносил визиты Ришмон, чему способствовало его взаимопонимание с канцлером Роленом. 8 сентября весь конгресс собрался на мессу, которую служили за мир. Через день совет герцога почти единогласно высказался за сепаратный мир с королем Франции. Епископ Оксерский отметил, что произошло чудо: это была годовщина убийства Иоанна Бесстрашного. 11 сентября конгресс вернулся к работе, без англичан: оставалось только оформить договор. В принципе соглашение было достигнуто.

21 сентября 1435 г. в аррасской церкви Сен-Вааст после мессы, отслуженной легатом, проповеди епископа Оксерского и публичного прочтения договора на хоры вышел юрист Жан Тюдер, старик, который служил еще в парламенте Карла VI и которого в качестве докладчика прошений на службе Карла VII можно было видеть на всех переговорах с Бургундией. Уже лет двенадцать Жан Тюдер добивался мира. Он преклонил колени у ног Филиппа Доброго. Слова публичного покаяния, которые он зачитал, были зафиксированы в договоре.

Монсеньор герцог Иоанн Бургундский был незаконно и низко умерщвлен теми, кто совершил преступление под влиянием дурного совета. Эта смерть всегда вызывала скорбь у Короля, и ныне он сожалеет о ней всем сердцем. Он бы воспрепятствовал ей, если бы пребывал в теперешнем возрасте и имел теперешнее разумение, но он был очень юн и имел на то время малые знания, не будучи достаточно прозорливым, чтобы сие предвидеть.

Герцог Бургундский ответил, что он прощает, поднял уполномоченного короля Франции на ноги и обнял его. Потом он поклялся соблюдать мир. Французы согласились на все его требования. Это были почти те же уступки, какие политическое окружение королевы Иоланды предлагало сделать еще во время первых аррасских встреч, в августе 1429 г., сразу после победы под Орлеаном и миропомазания в Реймсе. Многие, кто оценил по достоинству услугу, оказанную Жанной д'Арк по разрешению сложной ситуации в мае и июне 1429 г., не могли удержаться от мысли, что ее упорство после первых побед, не принеся ни малейшей выгоды, отсрочило мир на пять лет. Король уступал, словно бургундцы его победили.

Аррасский договор включал три группы статей: одни были посвящены чисто моральному удовлетворению, другие — территориальной компенсации, третьи имели большое политическое значение.

Погребальные мессы, основание в Монтеро картезианского монастыря, мемориальный памятник на мосту, где была устроена ловушка, — вот что освобождало герцога Филиппа от угрызений совести в связи с его клятвой отомстить. Сверх того, Карл VII обязывался покарать зачинщиков убийства в Монтеро. Все прочие «обиды» предавались забвению. Оба кардинала официально объявили Филиппа Доброго свободным от клятвы, которая составляла единственное юридическое основание англо-бургундского союза.

Никто тогда не публично не обратил внимание, что вследствие борьбы клик были совершены и другие преступления, помимо убийства герцога Бургундского Иоанна Бесстрашного, и первым из них было убийство герцога Людовика Орлеанского, совершенное однажды вечером 1407 г. по приказу его двоюродного брата — Бургундца. В этом злодействе никто не каялся и не давал за него удовлетворения. Вернувшись во Францию, Карл Орлеанский испытает некоторую горечь, обнаружив, что государственные интересы покрыли пеленой забвения смерть его отца.

Территориальные статьи были жесткими: Карл VII уступал графства Оксер и Макон, шателении Бар-сюр-Сен, Перонн, Руа и Мондидье, наконец, города «долины Соммы и на оной» и все, что отделяло Сомму от уже бургундского Артуа. Королю пошли навстречу лишь в одном: он мог выкупить города на Сомме за 400 тысяч экю. По другим статьям Филипп Добрый получал контрибуцию, гарантией выплаты которой становилась Пикардия. Тем не менее, если вспомнить об английских требованиях, выдвинутых как двумя неделями раньше, так и в свое время в Бретиньи, притязания герцога Бургундского можно расценить как умеренные. Победитель мог бы потребовать половину королевства. Англичане не сумели ее получить, потому что победителями они не были.

Ставка делалась на другое, и герцог проявил прозорливость также в том, что сумел довольствоваться отдельными территориальными уступками, в которых ему не отказал Карл VII. Настоящей ставкой как для одного, так и для другого был суверенитет. Король Франции в полной мере сохранял свой — как на все земли, остававшиеся у него, так и на все земли, которые он мог отвоевать у англичан. Герцог Бургундский добивался признания суверенитета всех своих государств: пока Карл VII жив, Филипп Добрый не принесет никакого оммажа королю Франции. Если он переживет Карла, новому французскому королю он оммаж принесет. Его наследники будут приносить оммаж, как и в прошлом.

Подкрепленное в 1435 г. отказом герцога становиться на колени в свою очередь — тем самым неравенство в отношениях становилось очевидным, — перед тем, кто прежде был королем убийц Иоанна Бесстрашного, освобождение от оммажа было не более чем пожизненным. Никто не ставил под сомнение, что бургундские государства по-прежнему принадлежат к Французскому королевству в той части, которая издревле находилась в ленной зависимости от него. Первый президент Адам Камбрейский и канцлер Никола Ролен точно оценили, каждый для своего господина, юридические пределы договорных условий. Просто для одного поколения оммаж «оставили в скобках». Но в политической реальности все видели, что Филипп Добрый, освобожденный от обязательств по отношению к Генриху VI и свободный от всяких обязательств по отношению к Карлу VII, то есть определяющий сам, с кем вступать в союз, в полной мере остается сувереном.

Впрочем, в трактате остались неосторожные и оплошные стилистические обороты, следствие как канцелярской рутины, так и просто придворной учтивости. Но именно благодаря этому трактат называл вещи своими именами.

Поскольку в настоящем договоре или в других текстах или устных высказываниях герцог называет и сможет называть короля «своим сувереном», стороны заявляют, что это наименование не наносит никакого ущерба личному освобождению [от оммажа], каковым он будет пользоваться пожизненно.

Взамен король теперь имел гарантию со стороны герцога Бургундского для своей короны. Он в настоящий момент поступился самолюбием и на время утрачивал часть своего королевства. Но он обеспечивал себе главное, в сохранении чего многие уже отчаялись в мрачные времена Буржского королевства, — легитимность. Теперь только один человек угрожал короне Валуа, один человек претендовал на название короля Франции, — тот, кто царствовал в Париже, англичанин, а не бургундец. Цена, заплаченная за то, чтобы изолировать Генриха VI, не могла быть слишком высока.

Крайние элементы с той и другой стороны были недовольны. Слишком быстро забылись убийство у ворот дворца Барбетт, кабошьенский террор, нескончаемый плен Карла Орлеанского. Не посчитались — напрасно, по мнению многих бургундцев, — с реальными преимуществами, которые имел герцог Филипп, прежде всего с союзом с парижанами. Граф де Линьи вышел из Сен-Вааста, не дав клятвы. Жан де Ланнуа иронизировал:

Вот рука, пять раз давшая клятву сохранять мир и ни разу не сдержавшая ее. Обещаю Богу, что сдержу сию клятву…

В конечном счете большинство выражало радость — как бароны, так и горожане. Кардинал Кипрский запел «Те Deum». Герцоги Бургундский и Бурбон на прощание обнялись. Народ кричал «Рождество!». Праздник продлился восемь дней, в течение которых юристы работали над уточнением деталей применения договора. Одна благодарственная месса следовала за другой. Как и пиры. Редко столько праздновали и так много ели. И уж никак не разогретое жаркое, как по случаю миропомазания Генриха VI.

Герцог и король получали разную выгоду. Но проигравший в этом деле был один. Это был человек, которого только что похоронили в Руанском соборе после пятнадцати лет мудрого и прагматичного правления, основанного на принуждении и иллюзиях. Когда английские делегаты проезжали через Лондон, вслед им свистели. Произошел мятеж, при котором разграбили дома крупных фламандских торговцев, расположенные в Лондоне.

Одно время можно было подумать, что конфликт идет к быстрой развязке. Бургундцы и англичане обманывали друг друга, каждый ради собственной выгоды. Филипп Добрый хотел взять Кале. Англичане напали на графство Фландрское и герцогство Бургундское, ничего не выиграв. Карл VII не мог оказать помощь ни стихийным движениям, происходившим в его поддержку по всей ланкастерской Франции, ни военной акции смелого вожака партизан Шарля де Маре, взявшего приступом Дьепп 28 октября 1435 г., ни восстаниям, которые чуть позже потрясли нормандские деревни и начались по призыву нескольких дворян, среди которых выделялся сир де Монтивилье.

Карл VII в Париже

Возвращение Парижа явно было первой из задач — как из-за того, что столица была перекрестком экономических дорог, так и уже из-за ее символического значения. Впрочем, Париж надо было брать, а антианглийские заговоры составлялись почти открыто, коль скоро верность бургундцам уже не означала поддержки английского присутствия. Оккупанты поняли опасность и потребовали от горожан новой присяги на верность, текст которой канцлер Людовик Люксембург с превеликой торжественностью получил 15 марта 1436 г. и которую никто не хотел приносить. Прево Симон Морье, слишком скомпрометированный сотрудничеством с англичанами, чтобы отказаться присягать, был настолько уверен в предательстве горожан, что приказал им не выходить из домов в случае осады. Маленький английский гарнизон, которому платили плохо, не проявлял особого рвения. Губернатор разрешил солдатам грабить соседние деревни. Рассказывали, что они обжирались яйцами и сыром в Нотр-Дам-де-Шан и что один англичанин не побоялся в Сен-Дени выхватить золоченую чашу прямо из рук священника, едва тот закончил причащение.

Старые приверженцы партии Бургундца пересматривали свой лексикон. Больше не говорили об «арманьяках». Ждали французов и короля Франции.

Власть в Париже принадлежала теперь группе из четырех епископов, вызывавших равную ненависть: это были Людовик Люксембург, почти не занимавшийся своим епископством Теруаннским, Пьер Кошон, добившийся назначения епископом Лизьё, поскольку вернуться в Бове он потерял надежду, Жак дю Шателье, сохранивший в душе некоторую горечь после того, как его прерогативами епископа Парижского пренебрегли во время миропомазания, и совсем новый епископ Мо, Паскье де Во. Никто из них не был способен помешать переменам во взглядах населения.

Ришмон и его армия уже заняли восточную и северную часть региона. Мелён, Ланьи, Сен-Дени, Понтуаз запирали дороги в Париж. В начале весны 1436 г. Ришмон сумел блокировать город с другой стороны, от Шарантона до Сен-Жермен-ан-Ле через Корбей. На сей раз блокада стала полной.

В Париже партия сторонников Карла VII объединилась вокруг аудитора Мишеля де Лайе, некогда ставшего жертвой бургундских репрессий и известного как организатора заговора против регента Бедфорда в 1422 г. Сделав вид, что принял новый режим, в то время как его братья Жак и Гильом — один в Пикардии, другой в парламенте Пуатье — остались открытыми сторонниками партии арманьяков, Мишель де Лайе просто-напросто без лишнего шума выжидал, когда настанет время для действий, которые уже не будут обычным заговором в кабачке.

Рано утром 13 апреля люди Лайе начали восстание. На узких улочках столицы в англичан полетели камни, поленья и битые горшки. Эта бомбардировка происходила из окон. Солдаты не знали, где укрыться. Они бросились к Крытому рынку, что у ворот Сен-Дени, а потом собрались в Бастилии, как раз напротив ворот Сент-Антуан, которые считались одними из самых угрожаемых и которые, в отличие от многих других, не замуровали. Со времен своего вступления в Париж англичане и бургундцы хорошо знали, что они вошли сюда не благодаря подкопу или штурму стен — им хватило тайком открытых ворот. Так же мог поступить и враг. Чтобы не охранять пятнадцать ворот, восемь, десять или двенадцать из них в зависимости от ситуации замуровывали. Некоторые использовались почти всегда, и окованные железом створки здесь не сменились камнем и гипсом: это были ворота Сен-Дени, Сент-Оноре, Сент-Антуан, Сен-Жак.

Английские капитаны узнали, что в Сен-Дени находится Жан де Вилье, сир де л'Иль-Адам. Накануне он нагнал страху на грабителей и появился к северу от города, перед воротами Сен-Дени. Л'Иль-Адам побывал губернатором Парижа при Бедфорде и герцоге Бургундском. Лучше, чем кто-либо, он знал слабое место обороны Парижа — невозможность быстрого маневра внутри города. Поскольку кругового хода с внутренней стороны городской стены не было, чтобы попасть от одних ворот к другим, надо было пройти через центр. Существовало всего четыре моста — по два через каждый рукав Сены, и с утра до вечера они были забиты. А лабиринт улочек между Гревской площадью и Шатле, «парижское переплетение», исключал любую мало-мальски значительную тактическую переброску. Атаковав через ворота Сен-Жак левобережье в то время, когда Лайе устраивал суматоху на улицах, л'Иль-Адам нейтрализовал англичан, следивших в Бастилии за воротами Сент-Антуан.

Стражники ворот Сен-Жак были обычными вооруженными горожанами, которые чувствовали, как их враждебность по отношению к Карлу VII проходит, и которые, как и Вилье, раньше были скорее за бургундцев, нежели за англичан. По первому же требованию они решили открыть ворота. Сопротивляться казалось нелепым. Чтобы ускорить события, один из защитников спустил вдоль стены лестницу. Вилье де л'Иль-Адам вскарабкался первым. Когда ворота открылись, люди Карла VII были уже в городе.

Отряд, продефилировавший перед монастырем Якобинцев, прежде чем спуститься по улице Сен-Жак, отражал объединение сил, действовавших порознь в течение десяти лет. Рядом с коннетаблем де Ришмоном, верность которого непрерывно менялась в зависимости от королевской милости, можно было видеть Орлеанского бастарда, будущего графа Дюнуа, сына первой жертвы бургундцев и верного соратника Жанны д'Арк. Там же ехал и Вилье, который когда-то был защитником Парижа от той же Жанны д'Арк и долгое время — действенным орудием осуществления англо-бургундского владычества в Париже. В этот момент апреля 1436 г. парижане могли понять, что война действительно стала общенациональным делом. Конфликт из-за династического происхождения и феодально-вассальных полномочий кончился. От нескончаемых последствии столкновения принцев, выродившегося в гражданскую войну, все устали. Осталась лишь одна война — французов против англичан.

Карл VII и его советники извлекли урок из событий истекшего полувека, из времен, когда на ссылки отвечали ссылками, на изгнания — изгнаниями, на казни — казнями. Новые победители провозгласили всеобщую амнистию, пресекли грабежи, избежали сведения счетов. С осажденными в Бастилии начали переговоры. В воскресенье 15 апреля, выплатив деньги, англичане и их последние сторонники под насмешки горожан вышли из города и двинулись в Нормандию. Зеваки вовсю советовали им больше не возвращаться.

Так ушли последние слуги Ланкастера — канцлер Людовик Люксембург, прево Симон Морье и его предшественник Пьер Ле Верра, судья по уголовным делам Жан л'Арше, купеческий прево Юг Ле Кок. Великий мясник Жан Сент-Ионский, чье политическое могущество, возможно, было одним из последних осколков кабошьенского движения, закончит жизнь сержантом английского короля, тогда как его старый сообщник Жан Тюржис, сын трактирщика и человек, готовый на все для англичан, нашел себе последнее занятие в Лондоне в должности арфиста королевы.

Вступление в Париж было в большей мере удачей, чем победой. Это стало хорошо понятно, когда раскрыли заговор, сплетенный одним клириком-счетоводом и одним адвокатом парламента, которые хотели открыть ворота людям Генриха VI. Карл VII владел своей столицей, но ее блокировал Талбот, как ранее Ришмон. В конце января 1437 г. один английский отряд отбил Иври. 13 февраля англичане снова оказались в Понтуазе. Они удерживали Вексен. Через два месяца в их руки попал Монтаржи. Карл VII предпринял ответные действия осенью — захватил с бою Немур, взял приступом Монтеро.

Король сам возглавлял свои войска во время окончательной осады Монтеро 10 октября. Он получил за это великую славу, чрезмерно большую — его смелость была весьма средней. Но через месяц он торжественно вступил в Париж с репутацией великого победителя, которую себе создал.

У парижан отныне был король, который побеждает. Когда он был в Ла-Шапель, в месте, видном от ворот Сен-Дени, 12 ноября 1437 г., купеческий прево Мишель де Лайе преподнес ему ключи от города; эта церемония, тогда совершенно новая, была рассчитана лишь на то, чтобы напомнить тому, кто захочет это понять, — и в первую очередь королю, — что не нужно брать столицу штурмом и что перед легитимным сувереном ворота открываются сами. Король понял символику. Он передал ключи коннетаблю.

Горожане устроили праздник. Процессия, живые картины, песни — все олицетворяло союз короля и его столицы. Никто не должен был заблуждаться: Карл VII вступал не в захваченный, а в освобожденный город. Это показывали радость народа и ликование нотаблей.

В Понселе был фонтан, в коем находился горшок, а из оного поднимался цветок лилии, каковой цветок извергал добрый гипокрас, вино и воду.

В соборе Парижской Богоматери король дал клятву, какую давали короли Франции по возвращении с миропомазания. Речь шла только о подтверждении юридических привилегий епископа и капитула. На самом деле эта церемония показывала, какое место этот радостный въезд занимает в истории царствования: Карл VII наконец возвратился из Реймса. Под аккомпанемент органа хористы спели «Те Deum».

Энтузиазм быстро вновь угас. На город наложили тяжелую талью. Церкви должны были поставлять на Монетный двор драгоценный металл: кадила, блюда, кувшинчики для воды и вина, подсвечники превращались в «белые гроши», которые были белыми только по названию — пять денье сплава и пять двенадцатых чистого серебра на самом деле делали монету черной, — но выпуск которых все-таки означал, что предпринимаются усилия по оздоровлению денежного обращения. Безопасность не была обеспечена даже у ворот Парижа. Англичане грабили все провиантские обозы. «Горожанин» чувствовал себя весьма разочарованным:

В окрестностях Парижа путников всегда подстерегали воры. Ни король, ни герцог, ни граф, ни прево, ни капитан этого не принимали в расчет, потому что находились в сотне лье от Парижа.

Когда Карл VII через три недели вновь отправился в путь, сочли, что он просто приезжал повидать город. Его визит обошелся дорого. Моральный дух вновь упал ниже некуда, и все располагало к брюзжанию. Рассказывали, что англичане совсем не боятся войны, потому что против них командует Ришмон. Действительно, в июле 1438 г. Ришмон совершил разведывательную вылазку под Понтуаз; его сочли «очень плохим или очень трусливым», потому что он ограничился тем, что осмотрел башни. Через несколько месяцев англичане отбили Сен-Жермен-ан-Ле.

Чиновники Карла VII решили заняться пропагандой. На воротах Парижа повесили три живописных холста, изображающих трех английских рыцарей, повешенных за ноги за клятвопреступление… по отношению к Танги дю Шателю. Парижане оторопели, но отметили, что зерно дорожает. Осенью к этой картине добавилась эпидемия оспы. Умерли тысячи, может быть, пятьдесят тысяч. Среди жертв был епископ Жак дю Шателье. Никто по нем не заплакал.

Зима выпала суровая. В столицу вплавь пробирались волки, нападали на собак, растерзали ребенка рядом с кладбищем Невинноубиенных. Правда, в Руане видели, что собаки и свиньи едят детей, умерших от голода. Во всяком случае, так говорили в Париже, чтобы утешиться: у врага дела идут не лучше.

Париж очень ошибся, полагая, что Карл VII вернет ему процветание. Город опустел. Квартирная плата, не перестававшая сокращаться с 1422 г., в 1438 г. упала дополнительно. В самом центре города каждая вторая лавка пустовала. Незанятые дома грозили рухнуть и давали опасные прибежища маргинальному населению. Королевский ордонанс поставил собственников перед выбором: чинить или полностью сносить. Заложенную недвижимость торопились продать с торгов. Дальновидные вкладчики дешево покупали земли, на которых через несколько месяцев смогут расположить свое недвижимое состояние.

Слуги монархии

Аррасский договор вынуждал Карла VII допускать бургундцев к управлению королевством. У него хватило мудрости не хитрить. Каждый служил делу, которое он считал справедливым, и каждый занимал определенное место в новом политическом порядке, пусть даже ценой беспрецедентного раздувания административных штатов. «Бургундский» парламент Парижа и «арманьякский» парламент Пуатье слились в Париже воедино: восемнадцать парижских советников остались на своих местах или были восстановлены в должности через несколько месяцев, двадцать шесть советников из Пуатье прибыли занять свои кресла, впрочем, не торопясь, потому что на Сильвестров день 1436 г. их приехало только одиннадцать, а появления последних пришлось ждать пять лет. Почти то же самое происходило в Счетной палате: оба магистра и оба клирика, оставшиеся в Париже, заняли место среди восьми магистров и двенадцати клириков, приехавших из Буржа.

Карл VII назначил нового прево, Филиппа де Тернана, приверженца герцога Бургундского, поставил рядом с ним своего человека в качестве судьи по уголовным делам и сохранил должность судьи по гражданским делам за превосходным юристом Жаном де Лонгеем, который был профессиональным судьей, а не политиком. Также назначенный Бедфордом в 1430 г. королевский прокурор Жан Шуар стал слугой Карла VII, поскольку служил Генриху VI как королю Франции, а не как Ланкастеру.

У Карла VII, которому благоразумные советы давал Ришмон, достало смелости не позволить своим сторонникам присвоить победу. С учетом нравов эпохи это было проявлением незаурядной мудрости. Танги дю Шатель получил возможность вновь красоваться в звании прево, но отправляться в Шатле, чтобы исполнять свои прежние функции, ему запретили. Главные виновники побоища 1418 г. исчезли — умерли или ушли с англичанами. Самых незначительных оставили в покое. Никто не спрашивал горожан, что они кричали в 1413 г. и что — в 1418-м.

Тем самым Франция избежала двадцати лет озлобления. В то же время она сделала решительный шаг к понятию постоянной государственной службы, чуждой волнениям политической жизни. Популярность государственных должностей, особенно в парижском обществе, во многом обязана тому, что после 1436 г. констатировали: служить королю, не рассуждая, какой король законный, — дело менее опасное и не менее выгодное, чем спекулировать на цене зерна или рисковать своим имуществом на морских и сухопутных дорогах. За десять лет после вступления Ришмона в столицу преобладание в ратуше деловых людей сменилось преобладанием магистратов, финансовых чиновников, адвокатов.

Богачи и знать шли одними и теми же путями: время, талант и деньги вкладывали в наименее рискованные дела. Деловая среда пережила крах спекуляций, связанных с политическими рисками 1405–1420 гг. Немало разочарований стало следствием и монетной нестабильности 1417–1421 гг. Сколько банкротств, разорений, поспешных изгнаний постигло купцов, попытавших счастья в это смутное время! Итальянский финансист Джованни сер Камби оценил убыток, понесенный в 1421 г. парижскими лукканцами вследствие девальвации, в 80 %. Для банкиров время было нелегким, тогда как безнадежным должникам раскол королевства надвое давал возможность скрыться просто путем бегства. Родной брат бургундского купеческого прево Парижа Юга Ле Кока, Пьер, не имел другой причины отправиться в 1422 г. во Францию Карла VII, кроме той, что все свои долги он сделал в Париже. В том же 1436 г., когда все снова оказались в столице, деловые люди знали, что достаточно лет на пятнадцать-двадцать укрыться в Этампе или Монлери, чтобы избежать выполнения своих обязательств.

Раньше открыто перейти в тот или иной лагерь значило крупно рискнуть состоянием, клиентурой и даже домом. Во всяком случае, можно было полагать, что все находятся в одинаковых условиях. Никогда государственная служба не была и настолько спекулятивной, как в 1418 г., когда надо было выбирать, сохранять ли верность безумному королю или присоединяться к дофину, легитимность которого спорна. И вот в 1436 г. деловые люди вдруг обнаружили, что это был разный риск. Ни тот, кто выносил постановления в Париже именем Генриха VI, ни тот, кто выносил свои в Пуатье от имени дофина, не смевшего называть себя королем, настоящему риску себя не подвергали.

Неожиданно сделанное в 1440-е годы, это открытие было чревато последствиями. Королю Франции будут хорошо служить. И добрая часть социально активного населения покинет экономическую сферу.

Прагерия

Знать скоро поняла, что монархия поставила точку в вековом противостоянии политических сил. Принцы Юга — Арманьяк, Альбре, Фуа — вели свои дела достаточно свободно и считали короля Франции скорей своим партнером, чем сувереном. Едва граф де Фуа умер, как Карл VII воспользовался этим, чтобы открыть вакансию королевского наместника в Лангедоке. Это означало, что монархия снова берет южные дела в свои руки. Принцы очень явственно ощутили угрозу. На севере герцоги Бургундский и Бретонский сами изображали суверенов. Анжуйский был королем в Неаполе и имперским князем в Провансе, Баре и Лотарингии; что касается Бурбона, он не позволял забыть, что это он прикрывал с востока независимость Буржского королевства. Карл Орлеанский сочинял стихи в английской тюрьме, но его единокровный брат Дюнуа с полным основанием полагал, что король более обязан ему, нежели он королю. Короче говоря, принцы не были готовы позволить тому, кого они знавали столь слабым, доминировать над ними.

Аррасский договор примирил Карла VII и Филиппа Доброго. Это не очень повлияло на деятельность тех, кто тратил свою энергию, а иногда и состояние на борьбу с Бургундией. Речь идет о герцогах Алансонском и Бурбонском. Иоанн Алансонский потерял в Нормандии всё из-за действий англичан: его владения конфисковали, после Вернёя ему пришлось платить выкуп за свое освобождение, и он ожидал от победы существенной компенсации. Амнистия бургундцам лишила его всякой надежды на добычу, а рента в 12 тысяч ливров, которую дал ему король, наводила прежде всего на мысль, что его службу недооценили. На деле, соперничая с Карлом Анжуйским и Ришмоном, Алансон добивался прежде всего власти с ее преимуществами.

Что касается Карла Бурбона, он сохранил для короля провинции Бурбонне, Овернь, Форе. Бурбонский дом всегда был оплотом против Бургундского.

Опираясь в Совете на архиепископа Реньо Шартрского и на Кристофа д'Аркура, герцог Карл умело и быстро оттирал тех, кто примкнул к королю в последний момент, кто стал первенствовать в Париже Карла VII после того, как занимал там те же позиции при Генрихе VI.

Дрогнул даже Дюнуа. Благодарность не была главной добродетелью короля. Конечно, Орлеанский бастард, отныне великий камергер Франции и граф Дюнуа — согласно жалованным грамотам от 21 июля 1439 г., — имел в Совете преобладающее влияние благодаря анжуйским клиентам королевы Иоланды и графа Карла Менского. Это был нерасторжимый союз старых врагов ла Тремуя, в который входил и Бурбон. Но ничто не могло помешать Дюнуа думать, что суверен не слишком много сделал, чтобы ускорить освобождение герцога Карла Орлеанского, взятого в плен при Азенкуре за службу своему сеньору — королю Франции. Уже двадцать лет поступали платежи для выкупа герцога. Дюнуа считал, что Карл VII мог бы внести в них и свой вклад.

Подобную же горечь испытывал и король Рене. Взятый бургундцами в плен в 1431 г., он шесть лет ждал освобождения, и Карл VII ему почти не помог. Рене Анжуйский выплатил большой выкуп. Он легко забыл, что был побежден в войне за лотарингское наследство, на которое зарился и его кузен Водемон. То, что Водемон извлек пользу из англо-бургундского союза, не меняло ничего: король Франции к этому делу отношения не имел. Тем не менее Рене считал, что в Аррасском договоре можно было учесть и его интересы. Он не ошибался.

Первая коалиция сформировалась в 1437 г. вокруг Бурбона и Алансона, которых поддержали король Рене, герцог Иоанн V Бретонский и граф Жан IV д'Арманьяк. Заговорщики грешили недостатком воображения: принцам казалось, что, если они задумали отстранить двух фаворитов-временщиков, Кристофа д'Аркура и епископа Мартена Гужа, то это оригинальная мысль. План был глупым — Карл VII не принадлежал к людям, готовым пойти на многое, чтобы спасти своих приверженцев, а Аркур числился среди клиентов герцога Бурбонского. Король понял, откуда ветер дует. Бурбон не посмел заходить слишком далеко и попросил прощения.

Новый заговор возник в 1439 г., когда король проявил намерение реорганизовать монархическую власть на новых административных основах, иначе говоря, проигнорировать феодалов при формировании правительства послевоенной Франции. В ближайшее время все действия правительства были направлены на отвоевание провинций, еще занятых англичанами. Однако никто не обманывался — это означало и окончательное усиление королевской власти.

Хотя в глазах многих баронов это было бесчестьем, но идея замены отдельных лиц по аналогии с той, какую произвел договор в Труа, идея смены короля не казалась этому поколению столь немыслимой, как другим. Зимой 1439/40 г. некоторые принцы сочли, что пора доверить власть юному дофину. Будущий Людовик XI был нервным и нетерпеливым юношей, который входил во взрослый возраст — ему исполнилось шестнадцать — без особых надежд на получение короны в ближайшем времени. Его отец и дед получили власть, не обремененные годами. Людовик знал, что отец отличается отменным здоровьем и имеет богатое состояние. Он полностью согласился с планами заговорщиков, мечтавших доверить ему регентство и сохранить за собой власть.

Дело возглавляли герцоги Бурбонский, Бретонский, Алансонский. К ним присоединился ла Тремуй. А также Дюнуа. Через посредство герцога Бретонского свою поддержку пообещали англичане. Взамен Иоанн V предложил свою помощь английскому гарнизону Авранша, которому угрожали войска Карла VII. Такой заговор граничил с изменой.

Заговорщики обосновались в Ньоре, в сердце провинции, которая издавна привыкла к феодальным распрям и в которой — парадокс и наивность — Карл VII только что поручил дофину Людовику положить конец местным войнам. Присутствие ла Тремуя среди вождей восстания помещало последнее в долгий ряд волнений, практически не прекращавшихся в Пуату уже лет двадцать.

В соглашении между принцами говорилось о «выгоде, благе и пользе, состоянии и чести короля и его сеньории». Но дофин не скрывал своей игры: он «вполне составит выгоду королевства». Восстание было открытым. Оно скоро получило свое название. Политики еще помнили восстание в Чехии в 1419 г. против короля Сигизмунда, которого националисты обвинили в том, что он слишком легко оставил реформатора Яна Гуса на растерзание Констанцскому собору. Изгнанный из Праги, лишенный чешского трона, Сигизмунд Люксембург был вынужден двенадцать лет бороться с коалициями мелких чешских феодалов, очень ценящих свою независимость, и крестьянства, привлеченного гуситской программой социальных реформ. Став императором, Сигизмунд сделал уступку в литургии, имевшую большое символическое, а значит, политическое значение: Базельский собор в 1436 г. согласился, чтобы причастие в Чехии давалось под обоими видами как причастие таинству тела и крови Христовых, тогда как римское католичество допускало для простых верующих только причастие таинству тела. Второстепенная уступка? Конечно, нет.

Дух единообразия как в церкви, так и в империи сдал позиции. Суверенная власть с универсалистской основой уступила партикуляристской воле феодалов. Полностью понимая значение этой исторической ассоциации для других времен и других мест, хорошо информированные люди окрестили восстание французских принцев Прагерией. Дофин Людовик был здесь только орудием в руках феодалов, мало заботившихся о том, чтобы их победа над англичанами преобразилась в победу Короны.

Вожди Прагерии забыли две вещи. Франция устала от войны, и французы ничего не могли выиграть от конвульсий феодализма. Карл VII великолепно сыграл на настороженности населения. В феврале 1440 г. он писал добрым городам, предостерегая их против тех, кто хочет внести какие-либо смуты или новшества в осуществление нашей сеньориальной власти, что привело бы к полному разрушению нашего королевства, замедлило бы объединение церкви, достижение мира для нашего королевства и освобождение нашего брата Орлеанского.

Короля мало занимал его кузен Карл Орлеанский. Жители добрых городов беспокоились за последнего еще меньше. Но они совсем не желали, чтобы война вспыхнула снова, когда уже появилась надежда на ее окончание. В борьбе против феодалов Карл VII вновь нашел традиционных (с начала коммунального движения в XI в.) союзников — горожан, испытывавших больше враждебности к местной власти графа и епископа, чем к вмешательству агентов короля, всегда корыстному, но часто восстанавливающему справедливость. Конечно, в моменты высшего подъема этого движения власть суверена входила в конфликт с городами, вернее, с податными людьми. Так было во времена Гарелли и восстания майотенов. С тех пор как феодальные силы политической раздробленности снова взяли верх, города играли на стороне короля. Прагерия быстро выявила это.

Тогда-то Карл VII и показал свою силу. Три гонца, которых он послал к герцогу Бурбонскому, не были ни юристами, ни легатами, ищущими примирения. Это были Ришмон, Сентрай и Гокур — коннетабль в сопровождении двух капитанов, известных своей энергичностью. Тем временем король блокировал Лош, капитан которого неосторожно примкнул к Прагерии. Ришмон вернулся, только чтобы передать «оскорбительные и бесчестные слова» герцога Бурбонского. Карл VII завершил сбор своей армии на Луаре. Рассчитывая также на армию, которая должна была подойти из Лангедока, в марте он двинулся на Пуату. Никто не мог оставаться в неведении, что стоит на кону: на стягах «копий» была нарисована золотая корона.

Армия Карла VII — это была армия, только что оттеснившая англичан. В ней находились Ришмон и другие командиры, недавно вошедшие в Париж. В ней были Карл Анжуйский, граф Менский, и Бернар д'Арманьяк, граф де ла Марш. Они чаще участвовали в походах, чем большинство заговорщиков. Через пять дней они подошли к Ньору. «Милый герцог» Алансонский вынужден был в полном одиночестве организовать оборону против этой армии. Будучи племянником Ришмона, равно как и Арманьяка, он без труда договорился о перемирии. Потом он попытался воспользоваться этой отсрочкой: он обратился за помощью к англичанам.

Энергичность, проявленная королем, не вызвала удивления. Он уже лично возглавлял внезапную атаку, с помощью которой был отбит Сен-Мексан через несколько часов после начала путча герцога Алансонского. Он же встал во главе своей армии, когда его главные силы направились на Ньор. Принцы учли это. Ладно еще участие в заговоре, но выступление против короля с оружием в руках могло привести и на плаху. Они эвакуировали свою штаб-квартиру.

Настала середина апреля 1440 г. Прагерия еще успела поменять театр военных действий. Дофин и герцоги переместились в Овернь. Карл VII их преследовал, пускал в ход свою артиллерию, занял тридцать крепостей, одобрил благоразумную верность своих добрых городов. Мелкое дворянство не доверяло таким играм принцев — оно сохранило спокойствие.

Приближалась лангедокская армия, которой именем короля командовал виконт де Ломань. Это как раз были компании, на которые давно рассчитывали участники коалиции. Тогда же стало очевидным, что многие города готовы в войне поддержать короля. Такое решение только что приняли Штаты Оберни, вопреки позиции Бурбона. Движение сторонников короны во Франции ширилось.

Принцы могли большего достичь от переговоров, чем от продолжения войны, в которой непрестанно отступали. Дюнуа уже покинул их, дав понять, что заблуждался, не разобравшись в интригах герцога Бурбонского. Герцог Бургундский держался в стороне от конфликта; он предложил свое посредничество. Филипп Добрый подписал сепаратный мир с королем не затем, чтобы другие затягивали войну до бесконечности, и был человеком достаточно здравомыслящим, чтобы понять — после его разрыва с англичанами переход последних к новым завоеваниям не в интересах его государства.

Все единодушно выступили за переговоры. Последние состоялись между Клермоном и Монферраном — сначала у францисканцев, потом у якобинцев. Каждая сторона меняла свои требования. Король прервал переговоры, взял Виши, занял Роанн. Вмешался граф д'Э, снова предложив мир. Коалиция распалась. Алансон заключил свой мир и удалился. Дофин и герцог Бурбонский попросили у короля пощады.

Карл VII сделал вид, что забыл проступок наследника, сделал суровое внушение кузену, отказался возвращать доверие менее значимым сеньорам, в частности, ла Тремую. Мелкая баронская сошка была довольна, что может удалиться на свои земли. Амнистию объявили всем, но Карл VII хорошо помнил измены.

Это было первое осложнение в отношениях между отцом и сыном. Когда будущий Людовик XI посмел заговорить о своих обязательствах по отношению к тем, кто ему служил, его грубо одернули.

Вы мой сын. Вы не можете брать обязательств по отношению к кому бы то ни было без моего дозволения.

Если вы хотите уйти, уходите! Ибо, если Богу будет угодно, мы найдем кого-нибудь из людей нашей крови, которые лучше помогут нам хранить нашу честь и сеньорию, чем до сих пор делали вы.

К концу июля дело выглядело законченным. Дофин отправился принимать во владение свой Дофине, который Карл VII в реальности до тех пор придерживал для себя. Бурбон получил пенсию. На ла Тремуя наконец были возложены полномочия посла. Время шло, а Карл VII вознамерился играть в великодушие. Как оказалось, напрасно.

Отвоевание новых земель

Однако он воспользовался этим временем, чтобы активизировать войну против англичан. В 1438 г. был занят Дрё. В том же году Вильяндрандо совершил молниеносный прорыв в направлении Бордо: отправившись с берегов Ло, он взял Фюмель, потом Иссижак и Лозён, вновь свернул на юг, чтобы в Тоннене перейти Гаронну, и внезапно пошел на Медок. Он захватил Бланкефор у ворот Бордо и обосновался в самом сердце Медока, в Кастельно. В свою очередь Сентрай вместе с Альбре и Бурбонским бастардом перешел в наступление на юге. Бордо задрожал. Через несколько дней армия Карла VII встала лагерем в Сен-Сёрене. Но, чтобы взять Бордо, ей не хватало артиллерии, которую французы не взяли в поход. Был отдан приказ об отступлении. Французы сохранили за собой только Тартас.

В области Бордо не очень любили людей Карла VII. Потрава виноградников, сделанная солдатней Вильяндрандо и Сентрая, усилила враждебность населения, давно привыкшего считать, что их благосостояние связано с экспортом в Лондон и Брюгге. Крупными покупателями для гасконских виноградарей, безусловно, были страны, лишенные хорошего винограда, а не Средняя Франция, достаточно богатая ценными сортами вин. Поэтому бордосцы больше заботились об отношениях с Лондоном, чем о дороге в Париж: у Парижа были свои поставщики — в Боне или Оксере, Орлеане или Сен-Пурсене, Аржантёе или Сюрене, тогда как поставщики Лондона или Саутгемптона находились в Гаскони.

Разорение Медока, которое солдаты Карла VII учинили от Бланкефора до Леспарра, включая Кастельно и Сен-Лоран, обернулось против короля. Теперь он не найдет в Гиени того сочувствия населения, какое было для него столь ценным в Нормандии.

Попав в плен после Азенкура, Карл д'Артуа, граф д'Э, был только что освобожден в обмен на Сомерсета, который сам в 1421 г. стал пленником Карла VII. Он встал во главе небольшой армии и отправился воевать с англичанами в земли Ко. Он поставил в Арфлёре гарнизон, принадлежавший к числу самых неприятных препятствий для связей Руана с Англией. Но все победы имели относительную ценность: в общем итоге операций выигрыши и потери компенсировались. Так, баланс 1439–1440 гг. странным образом оказался отрицательным для всех. Конечно, Ришмон вступил в Мо как триумфатор. Это была первая серьезная осада после осады Парижа: у Ришмона была артиллерия, а циркумвалационная линия, возведенная по его приказу, включала в себя не менее семи укреплений. Уильям Чемберлен не сумел воспользоваться подкреплениями, посланными Сомерсетом и Талботом; город — правый берег — 12 августа капитулировал. Но укрепленный рынок на левом берегу еще сопротивлялся, и англичане пытались прорвать блокаду. Спешно набранная в Нормандии армия Сомерсета и Талбота, посланная на помощь, предоставила защитникам рынка только отсрочку. Англичане бы с удовольствием дали сражение, поставив на карту все. Ришмон уклонился от боя, заперся в городе и продолжал удерживать мост через Марну. 15 сентября Чемберлен сдался.

Эту победу омрачила сдержанность принцев. Герцог Бурбонский Карл подговорил «живодеров», грабивших Лотарингию, не принимать предложений Ришмона, то есть предложений короля. Поэтому рутьеры двинулись в Бургундию и Центр, предавая деревни огню и мечу. Однако Бурбон не отправился в Мо воевать с англичанами. Пока коннетабль осаждал рынок, в Орлеане на тайном сборище встретились Карл де Бурбон, маршал де Лафайет, Дюнуа и некоторые другие.

Сентрай и Брезе уже заняли Лувье, а потом Конш. Тем временем англичане взяли Лильбонн и снова захватили Арфлёр, хотя город героически защищал Жан д'Эстутвиль и в подкрепление была послана армия во главе с графом д'Э и графом Дюнуа. Крепость Сен-Жермен-ан-Ле, взятая летом 1439 г. англичанами, в декабре 1440 г. была отбита французами. Казалось, все это никогда не кончится.

Ситуация резко изменилась в 1441 г., когда Карл VII смог наконец деблокировать Париж. Большим облегчением для столицы в плане ее снабжения было уже взятие Мо. В мае 1441 г. захватили Крей. В июне за ним последовал Бомон-ле-Роже. Наконец, 19 сентября после трех месяцев осады пал Понтуаз. Король стал хозяином Иль-де-Франса.






 

Главная | В избранное | Наш E-MAIL | Добавить материал | Нашёл ошибку | Другие сайты | Наверх