Глава XVIII

Время живодеров

Одураченные в Невере

Едва начавшись, освобождение страны прервалось: принцы — и не самые незначительные — возобновили свои интриги. В самом деле, к тем, кто недавно подстрекал дофина Людовика к мятежу, добавилось двое недовольных, обладавших большим влиянием: одним из них был герцог Бургундский, другим — герцог Орлеанский.

Карл Орлеанский за время пленения сложил немало стихов, но несколько озлобился из-за своей личной участи. Взятый в плен при Азенкуре в возрасте двадцати одного года, он потратил двадцать пять лет на то, чтобы собрать деньги себе на выкуп, а Карл VII проявил весьма мало рвения, чтобы в таких обстоятельствах помочь кузену, который во многих отношениях был и первым его союзником на политической шахматной доске. Разве герцог Карл не приходился сыном тому человеку, в котором все арманьяки видели первую жертву бургундской партии? Разве не был он зятем Бернара д'Арманьяка, главы антибургундского сопротивления? Карл боялся, что проведет в тюрьме всю жизнь. А в конечном счете оставшиеся суммы выплатил авансом герцог Бургундский после переговоров, проведенных герцогиней Бургундской. Карл Орлеанский стал объектом ловкой манипуляции, и его настроили так, что он называл себя «совершенным бургундцем в душе». Филипп Добрый устроил в честь него празднество, пригласил занять место в кругу рыцарей Золотого Руна.

Утонченный поэт любви был по-настоящему обозлен, чувствовал себя обманутым и униженным. Вернувшись во Францию осенью 1440 г., он поспешил улыбнуться новому другу, заняв тем самым вызывающую позицию по отношению к своему кузену Карлу VII. В частности, герцог Карл женился на племяннице герцога Бургундского, Марии Клевской, юной четырнадцатилетней принцессе, которая уже сама начала заигрывать с музой.

А ведь Филипп Добрый строго судил короля Франции. Распущенные банды — живодеры — разоряли его деревни, и эта нескончаемая война не позволяла надеяться ни на общественный порядок, ни на экономическую активность. Герцог Филипп заключил в Аррасе мир с Карлом VII, но это было сделано, чтобы ускорить заключение общего мира. Конечно, он испытал из-за этого трудности — достаточно упомянуть его ссору 1435 г. с англичанами. Но он мог надеяться, что Карл VII, не опасаясь помех со стороны Бургундии, быстро завершит свое дело. Кстати, и сами бургундцы активно помогали французам в войне: разве Вилье де л'Иль-Адам не вступил в Париж? В благодарность же Карл VII неизменно поддерживал самых строптивых подданных герцога, в частности, льежцев. Он еще не был в достаточной мере победителем, а его уже упрекали, что ради своего робкого возвышения он возвращается к старой политике французских королей, всегда готовых вмешаться во внутренние дела своих магнатов.

Короче говоря, герцог Бургундский подумывал, что, может быть, ради пользы его государств стоит сменить союзника. Во всяком случае, следовало пересмотреть позицию Бургундии по отношению к Карлу VII. С момента возвращения во Францию Карл Орлеанский поддерживал это мнение. Бурбон и Алансон уже были готовы. Намерения герцога Бретонского зондировались. Карл Орлеанский поехал повидать его в Нант; там он встретил Иоанна Алансонского. Принцы сделали вид, что хотят выступить арбитрами в конфликте между Карлом VII и Генрихом VI. Все открыто вступили в переговоры с Англией. Наконец, в январе 1442 г. все собрались в Невере на большое совещание французских баронов. Даже доблестный командир нормандской армии, граф д'Э, был участником коалиции.

Карл VII уже был осведомлен о происходящем: ему передали письмо от гербового короля Подвязки канцлеру Англии — письмо, перехват которого стал большой удачей для французов. Его отдали перевести капитану шотландской гвардии Чемберу, знавшему английский так же хорошо, как и французский. Письмо подробно сообщало о передвижениях гонцов от принцев. Политические чувства участников коалиции подверглись пристальному анализу. Измена герцога Алансонского говорила сама за себя: бывший соратник Жанны д'Арк сообщал английскому капитану Аржантана, что город, где командует последний, собираются неожиданно для него сдать. Короче говоря, письмо гербового короля было орудием Провидения, попавшим в руки короля Франции.

Советники Карла VII полагали, что король не должен открыто реагировать на этот вызов. Пусть вместо того, чтобы выносить приговор членам лиги, он разыграет их. Дюнуа со всем чистосердечием заранее известил их, что король не возражает против их собрания. Герцог Орлеанский притворно попросил разрешения поехать в Невер; он не удивился, что ему запросто разрешили принять участие в заговоре. Бурбон не заметил подвоха, даже получив два приглашения — одно от Карла Орлеанского, другое от короля. Единственным, кто удивился такому приглашению, был герцог Бретонский: у Иоанна V все еще оставалось чувство, что он борется с королем, и он посчитал, будто имеет дело с ошибкой.

Я не могу знать намерения моего сеньора короля в отношении нашего собрания. Но мне кажется, что имеет место игра понятиями и прочая латынь, что со всей очевидностью видно из его писем.

В конце января все прибыли в Невер. Там была действительно «прочая латынь». Обнаружилось, что Карл VII пригласил себя сам. От имени короля там присутствовали канцлер Реньо Шартрский и рыцарь Луи де Бомон. Они взяли на себя руководство дебатами. Изумленные принцы выслушали перечисление условий, которые ставил Карл VII для брака Карла Менского с Марией Гельдернской, племянницей Филиппа Доброго. Потом им изложили королевские планы: Карл VII желает, чтобы все делалось быстро, — у него намерение лично возглавить поход на Гиень, и это дело, как они увидят, не может ждать до 1 мая. Карл VII определял повестку дня собрания, изначально задуманного как заговор!

Принцы выдвинули несколько упреков, чтобы не получилось, что они приехали зря. Они обсудили приданое Марии Гельдернской. Они заверили людей короля в своей преданности короне.

Что они могли сделать? Иоанн V Бретонский так и не явился на собрание, а могуществом Карла VII пренебречь было нельзя. Каждый выдвинул перечень своих претензий. Это был длинный ряд справедливых критических замечаний по адресу правительства, неумелого во многих отношениях, и частных притязаний, отражавших все оттенки недовольства феодалов. Принцы прежде всего требовали, чтобы с ними советовались в государственных делах.

И крупные феодалы нарисовали противоречивый образ королевской власти, достаточно сильной, чтобы обеспечивать порядок и процветание, и достаточно слабой, чтобы свою политику она должна была обсуждать с принцами, а образ действия — с Генеральными штатами.

У Карла VII и его советников хватило мудрости не отвергать этот меморандум. Они ответили по пунктам. Ответ прежде всего давал понять, что волнения вельмож только усугубили беспорядок во Франции. Король очень хочет «изгнать всех, кто творит грабежи», но обладает скудными средствами для этого. Если он не смог принять нужные меры, то потому, что «ему чинили много помех». Создатели последней «помехи» поняли, что имелось в виду.

В остальном совесть короля была чиста, и он оправдывал себя перед каждым из жалобщиков, при случае даже отпуская колкости по адресу герцога Бургундского. В его Совете есть нотабли, принадлежащие ко всем вчерашним партиям: о расколах Франции забыто. Конечно, в Совете Карла VII бывших бургундцев было больше, чем бывших арманьяков в Совете Филиппа Доброго. Этот аргумент позволил королю ответить на главную претензию участников лиги — требование допустить их к реальному управлению королевством.

Король воздержался от того, чтобы нападать, судить, выносить приговоры. Он сделал вид, будто верит в верность принцев. Те оказались вынуждены сохранить верность. Они разъехались.

Пенсии, которые одну за другой выдавливала из себя королевская казна, обеспечили политический мир. Их преимуществом было то, что их в любой момент можно было отменить, что это были не уступки земель. Таким образом Карл VII помог Карлу Орлеанскому выплатить недоимки за выкуп, щедро вознаградил за службу Дюнуа, помог Рене Анжуйскому выправить его финансовое положение. Смерть Иоанна V Бретонского и восхождение на престол его брата Франциска I в 1442 г. окончательно повернули герцогство в кильватер политики французского короля. Дофина Людовика послали подчинить Жана IV д'Арманьяка, который вторгся в Комменж и отрекся от своего оммажа королю.

Единственным, кто не сделал из этого выводов, был «милый герцог» Иоанн Алансонский, который столь действенно послужил Карлу VII в мрачные времена Буржского королевства и который теперь в поисках лучшей участи стремился к союзу с англичанами.

День Тартаса

У Карла VII были развязаны руки, чтобы снова заняться англичанами. После снятия блокады с Иль-де-Франса, казалось, приходит время нанести удар по Гиени. Крепость Тартас на правом берегу Адура была в 1441 г. взята англичанами, но она принадлежала дому Альбре, и договор, устанавливавший на двадцать лет власть англичан над домом Альбре, оставлял шанс королю Франции: на 1 мая 1442 г. был назначен «день». Пока этот день не настал, старший сын Шарля д'Альбре оставался в заложниках у англичан. Если Карл VII соглашался на «битву» в рыцарском смысле слова, судьба Тартаса и сеньории Альбре должна была решиться силой оружия.

Шарль д'Альбре, за которым по пятам следовал сомнительный Жан IV д'Арманьяк, был единственной надеждой французского короля между Тартасом и Нераком, на левом берегу Гаронны. Утратив его, Карл VII потерял бы лицо и в то же время всякую возможность заключить тыловой союз против английской Гиени. Лично выступить в «день» Тартаса — в конечном счете перенесенный на Иванов день, — значило неизбежно потерять много времени. Не идти значило лишиться уважения баронов. После Прагерии и собрания в Невере такое уклонение было бы роковым.

Королевская армия собралась под Лиможем. Заняли Ангумуа, где Дюнуа умело выступил посредником и добился ухода компаний — в частности, компании Гио де ла Роша, — державших крепости гораздо в большей мере для себя, чем ради англичан. 8 июня 1442 г. король с большой помпой вступил в Тулузу. Балдахин несли капитулы. Присутствовал граф д'Арманьяк наряду с Гастоном де Фуа и Шарлем д'Альбре. Дело начиналось с политического успеха — непрочного, но все-таки успеха.

У королевской армии было чем произвести впечатление на народ. Короля сопровождали коннетабль и оба маршала. Жан Бюро подвез артиллерию. Был здесь и дофин Людовик, ехавший по правую руку от своего отца Карла VII. Не меньшее внимание обращали на графов Менского и д'Э: все знали, какую роль они сыграли, командуя королевскими армиями к северу от Луары. Одним своим присутствием оба этих барона, оба этих капитана в достаточной мере демонстрировали, что Карл VII на нормандской границе уже не занимает чисто оборонительные позиции. В то самое время, когда король и его армия подходили к Тартасу, маленький отряд бальи Эврё Робера де Флока — его фамильярно называли Флоке, и он сам так подписывался, — под Эврё обратил в бегство англичан, еще ждавших подкреплений, которые обещал Талбот.

Французы провели Иванов день, выстроившись «баталией». Ни один англичанин не показался. Карл VII велел занять Тартас, а на следующий день взял Сен-Север, где обнаружился английский сенешаль Томас Рэмптон — тот самый, который утвердил трактат, предусматривающий «день». Он был хранителем большой печати герцогства Гиенского. То, что печать попала в руки французов, выглядело дурным предзнаменованием для англичан.

Заняв Сен-Север и Дакс, французы перерезали сухопутную дорогу, соединявшую оба главных города английской Гиени — Бордо и Байонну. После этого Карл VII мог сжимать кольцо вокруг Бордо. В свою очередь пали Тоннен и Марманд. Был занят Руайян. Французская флотилия проникла в порт Бордо и задержала там два судна с грузом продовольствия. В городе это вызвало панику. Бордосцы считали, что их бросили. Архиепископ Пей Берлан, который до сих пор воодушевлял всех противников присоединения к Валуа, призвал своих прихожан стойко держаться, ожидая подкреплений. Потом он отплыл в Лондон. Чтобы получить подкрепления, вернее всего было самому отправиться за ними. Пей Берлан был выразителем последней надежды всех защитников города: неужели Генрих VI посмеет отказать в помощи архиепископу Бордоскому?

7 декабря, после четырех дней осады, капитулировал город Ла-Реоль. Французов снова увидели у ворот Бордо. Страх перед заговором, который способен открыть ворота Бордо, был отнюдь не химерическим, и некоторые уже подумывали, не заплатят ли они за века верности Плантагенетам и Ланкастерам не столь дорого, если сумеют не ожесточить людей Валуа.

Ближе к зиме англичане выправили положение. В августе они отбили Дакс, потом Сен-Север. Прибытие нескольких подкреплений позволило им в октябре провести контрнаступление в окрестностях Бордо. Пей Берлан вернулся в декабре, пообещав скорое прибытие Сомерсета с армией. Французы потратили много времени под Ла-Реолью, где замок — уже после взятия города — держался пятьдесят семь дней. Сам король находился здесь до конца осады, в конце концов едва не сгорев при пожаре в своем жилище, которое нарочно подожгли покоренные, но не смирившиеся жители.

Карл VII распылял силы, нападая на все мелкие укрепления, защищавшие страну. Он не мог за одну кампанию занять двадцать крепостей и захватить Бордо. Он это осознал слишком поздно.

Суровая зима сорвала продолжение операции. 23 декабря 1442 г., оставив в Ла-Реоли адмирала Коэтиви, Карл VII приказал отходить в Лангедок. Бордосцы были спасены.

Французы смогли извлечь уроки из этой истории. Чтобы покончить с английской Гиенью, им недоставало настоящего флота и армии, которая бы снабжалась двенадцать месяцев из двенадцати. Но они прощупали оборону противника, испытали в боях, впервые после Жанны д'Арк, сильную армию. Они посеяли страх в душах гасконцев, верных англичанам, и разрушили систему соучастия — прежде всего соучастия Шарля д'Арманьяка, — благодаря которой могло сохраняться это двуглавое княжество, управляемое из Бордо и Байонны, осколок великой Аквитании.

Жертвой этого дела стал граф д'Арманьяк. Он неосмотрительно занял графство Комменж после смерти старой графини Маргариты. А ведь король договорился с ней о переходе графства во владение короны. Дофину Людовику было поручено наказать мятежника. Жан IV д'Арманьяк был схвачен в Лиль-Журдене и, как полагалось, посажен в заточение. Будущий Людовик XI одну за другой занял крепости Арманьяка. Весной 1444 г. англичане Гиени остались без союзников в борьбе с королем Франции.

Сомерсет попытался сдержать обещания, данные архиепископу Пею Берлану, — обещания, стоимость которых английские податные уже вполне испытали на собственной шкуре. Генриху VI пришлось собирать налоги, подати, делать займы. Он заложил часть своих драгоценностей. Реквизиции кораблей вызвали раздражение купцов, уже и так враждебно относившихся к этой войне, которая без конца вводила их в расход и мешала торговле. Но для герцога, которым он теперь стал, Сомерсет был глуп. Когда он выступил из Нормандии с шестьюстами латниками и четырьмя тысячами лучников, ему даже не пришло в голову, что прежде всего он должен деблокировать Гиень. Он задержался в Нормандии, делая вид, что его отряды имеют полное право грабить страну, потому что население явно относится к ним как к иностранной армии: снабжение за счет жителей обходилось дешевле, чем выплата жалованья, причем задержка последнего достигала восемнадцати месяцев. Тем временем бывший прево Парижа Симон Морье стал казначеем Нормандии и по-прежнему с самой неприкрытой алчностью сочетал ненависть к соотечественникам, в чьих глазах все более выглядел изменником. Потом Сомерсет отправился разорять Анжу и счел за благо опустошить бретонский городок Ла-Герш исключительно из корыстных целей. У герцога Бретонского это вызвало вполне законную ярость, чем воспользовалась французская дипломатия.

Разбив в Анжу небольшую французскую армию, а потом взяв Бомон-ле-Виконт, Сомерсет вернулся в Руан. «Генерал-капитан Гиени» явно забыл о своей миссии. По возвращении его освистали.

В Нормандии дело обстояло не лучше, чем в Гиени. Талбот в 1442 г. купил за золото капитуляцию французского гарнизона Конша, но в то же самое время рутьер Франсуа де Сюрьенн — Арагонец — продал Дюнуа крепость Галлардон. Французы благодаря внезапности взяли Гравиль.

Талбот попытался компенсировать свои неудачи, отбив Дьепп. После девяти месяцев изнурительной осады он был вынужден уступить, когда 14 августа 1443 г. подошла армия дофина Людовика, при котором находился Дюнуа. Бретонские суда непрестанно снабжали город провизией. Казалось, король Франции и его союзники войдут в Нормандию, как только пожелают. В Лондоне полагали, что на материке можно ждать дальнейшего ухудшения дел.

Живодеры

На самом деле королевство Франция снова оказалось обескровленным, и это не было выгодным никому, кроме оставшихся не у дел солдат, которые с легким сердцем жили грабежом и выкупами и едва-едва окрашивали разбой в цвета того или иного принца.

Эти живодеры приходились внучатыми племянниками рутьерам Большой компании, головорезам, которых некогда в Испанию водил Дюгеклен. Солдатами они были, солдатами и остались, даже когда война стихла или приобрела вялотекущий характер, а принцы вербовали их все реже и ненадолго. Мы не будем делать различий между королевским латником, олицетворением верности и дисциплины, и живодером, находящимся вне закона и вне королевского бана. Это один и тот же человек в зависимости от того, платят ему жалованье или нет. Когда он подчиняется маршалам, он немного лучше платит за то, что берет, и немного меньше грабит. И воюет он только в соответствии с приказами. Когда он не у дел, он ищет средства сам. Главное — сохранить оружие и коня.

Когда настает ночь, они укладываются недалеко друг от друга. Питаются они плохо и часто довольствуются орехами и хлебом. Но хорошо кормят своих коней.

Они шли куда глаза глядят, исходя из своих представлений о местности. Маршрут их беспорядочных блужданий был виден — они оставляли по себе самую печальную память, страх даже обгонял их орду, и женщины в этой орде грабили не менее рьяно, чем мужчины.

Их поочередно видели в армии Бедфорда и Ришмона, при ла Тремуйе и дофине Людовике. Они были за того, кто платит. Когда им не платили, им приходилось выживать. Патриоты они или бандиты — такой вопрос им даже не приходил в голову. Разве в 1444 г. Флоке и англичанин Мэтью Гаф не обирали пикардийские деревни вместе? Лютые живодеры в тот период своей биографии, Бурбонский и Арманьякский бастарды были отпрысками знатных родов, хоть и незаконными. Сентрай и Ла Гир соперничали в отваге, борясь за дело Карла VII. Родриго де Вильяндрандо проявлял отвагу за его деньги в деревнях Гиени. Было бы анахронизмом видеть в этих людях маргиналов: это были профессиональные военные, готовые служить, но способные воевать и по собственной инициативе. Когда Флоке брал Эврё, когда Ла Гир бился в Нормандии, им никто не приказывал это делать.

Можно было бы говорить о различии, если бы армии короля — как того, так и другого, — воздерживались от жизни за счет населения. А для этого им должны были бы регулярно платить и не оставлять шесть месяцев в году без дела. Капитан Компьеня Гильом де Флави считался одним из самых грозных главарей банд, граф де Фуа Жан де Грай и сеял страх в том самом Лангедоке, чьим губернатором он был до своей смерти в мае 1436 г., сир де Понс разорял Сентонж, королевский вигье Тулузы Пьер Раймон дю Фога самолично раздевал путников, а ла Тремуй слыл скорее лихим грабителем, чем искушенным политиком.

Каждый старался по мере возможности урвать свое. Филипп Добрый для борьбы с живодерами в Бургундии отправлял отряды, которые простой народ вскоре прозвал стригалями (retondeurs), потому что они многократно обирали страну, как стригут сукно после каждой валки, чтобы удалить ворс.

Многие воины утратили всякую надежду на денежное содержание после заключения Аррасского мира: было ясно видно, что герцог Бургундский понемногу выходит из войны, и многие гарнизоны — французские или бургундские — в значительной мере теряли смысл своего существования. От Пикардии до Оверни и от Лангедока до Анжу население все больше боялось безработных солдат, как, впрочем, боялись и отрядов, находящихся на службе. Такой страх мог передаваться из города в город, но при этом только возрастал.

Надеясь покончить с этой ситуацией, Карл VII приказал тем, кто послужил ему в Мо, идти в город и остаться там в качестве гарнизона. Им обещали регулярно платить. Однако рутьеры отказались повиноваться. Как всегда, когда король пытался в какой-то мере восстановить порядок у себя в королевстве, он столкнулся в враждебностью принцев. Последние дали понять живодерам, что те больше заработают в других местах, чем если станут охранять Ла-Ферте-Бернар, Лаваль или Сабле.

Живодеры снова рассеялись: одни покинули Мо в поисках приключений, другие поначалу согласились последовать за Ришмоном в довольно бесполезный поход в Нижнюю Нормандию. В конечном счете из-за их праздности пострадал Анжу. Это по крайней мере стало уроком для короля Рене: он жестоко поплатился за то, что раньше не поддержал своего кузена Карла VII в его неудачной попытке закрепить за компаниями роль постоянных гарнизонов.

Проследим за судьбой одного из этих живодеров, кастильского капитана, уже встречавшегося на службе Карла VII в Лангедоке и Аквитании, — Родриго де Вильяндрандо, человека, который в 1433 г. командовал неудачным контрнаступлением в Лангедоке, проведенным по просьбе Базельского собора в помощь обороняющемуся Авиньону, которому тогда угрожала армия графа де Фуа. Потом он разграбил Руэрг и Лимузен, содрал выкуп с Милло и Юсселя, ссудив в то же время тысячу экю виконту де Комборну и шесть тысяч герцогу Бурбонскому… Он покупал земли, вкладывал капиталы. В 1436 г. он женился на незаконнорожденной единокровной сестре герцога Бурбонского, Маргарите. Это не помешало ему впоследствии разорять Нижний Лангедок, осаждать города — Безье, Кабриер — и обращать в пепел деревни. За это время его повидали в Берри и в Турени. Туренцы были готовы на все, чтобы больше его не видеть.

В 1438 г. Вильяндрандо добился, чтобы его наняли и ему заплатили Штаты Нижней Оверни: его задача состояла в том, чтобы изгнать других рутьеров. Потом, договорившись с Потоном де Сентраем и его людьми, он отправился на зиму в Гиень. Карлу VII пришлось наложить подать на Лангедок, чтобы на отвоеванных землях Гиени обеспечить пропитанием своих бывших солдат. Их кормили, чтобы они не грабили регион, о котором было известно, что там не очень хорошо относятся к королю. Уже скоро зародится идея ордонансных рот, сводящаяся к следующему: надо платить солдатам в походе, чтобы они сражались, и платить в период между походами, чтобы они не грабили королевство. Карл VII будет систематически внушать эту идею, убеждая провинциальные штаты вотировать налоги, которые во всех отношениях предпочтительней грабежа.

Дабы помочь нашей земле Лангедок и дабы они туда не приходили и не являлись зимовать, как уже некоторые из них начали делать и пришли туда, что стало бы разорением для означенной земли и наших подданных и обитателей оной, мы весьма настоятельно повелели им, дабы они оставались на весь сей мертвый сезон в нашем герцогстве Гиени и земле Гаскони. А поелику необходима некая сумма денег, дабы помочь им прожить в означенных герцогстве и земле, повелели мы оную взять, собрать и взыскать с означенных наших подданных и обитателей оной нашей земли Лангедок… Не получив оной суммы срочно, означенные наши кузены Родриго и Потон не смогут пребывать и прокормиться в сих землях как по причине дороговизны съестного, так и из-за других надобностей, каковые они имеют.

В следующем году Вильяндрандо объединил свои силы с силами Бурбонского бастарда. В то время как другие разоряли все вокруг Альби и Каркассона, он опустошил Тулузскую область, занял Вильмюр на Тарне, Сей и Бузель на Гаронне, взял Браквиль у самых ворот Тулузы. Он перехватывал продовольственные обозы, брал выкуп с купцов, терроризировал деревенских жителей. Капитулы раскошелились, заплатив Родриго две тысячи экю и тысячу бастарду. И наш витязь немедленно, чтобы заработать на жизнь себе и своим солдатам, вымогает две тысячи мутондоров у Штатов Жеводана — за то, что не будет разорять окрестности Манда. Это не помешало ему заключить, словно крупному феодалу, союзный договор с графами де Фуа и де Комменжем, который узаконивал грабежи рутьера: граф де Комменж и его племянник де Фуа фактически выкупали города, занятые в Комменже людьми Вильяндрандо. За ежегодную ренту старый противник обоих графов предложил даже союз.

После этого он вернулся в Кастилию по призыву короля Хуана II, которому недоставало войск против своих восставших баронов. Итак, Вильяндрандо сражался за короля, в то время как часть его компании осталась по эту сторону Пиреней и регулярно обирала Керси. Став графом де Рибадео, Родриго теперь был вельможей. Под Толедо он спас короля Хуана II; тот предоставил ему и наследникам право обедать за королевским столом каждый год в годовщину этого подвига, а также получать в дар одежду, которая во время этой ежегодной трапезы будет на короле Кастилии. С тех пор, не забывая приумножать состояние и вкладывать деньги в морскую торговлю с Англией, Вильяндрандо поддерживал легенду о себе как о национальном герое. Гарсия де Ресенде напишет о нем поэму. Его называли «монсеньор». Никто бы и не помыслил увидеть в нем бандита, даже раскаявшегося. Это был воин, который всегда воевал.

Тем временем дофин Людовик прибыл в Лангедок и вновь нанял в свою армию некоторых рутьеров — в частности, Потона де Сентрая, — что заставило остальных, отныне разобщенных, разбежаться. Бурбонский бастард исчез. Вскоре он умрет.

К несчастью для края и прежде всего для окрестностей Лораге, помощник Вильяндрандо, Жан де Салазар, собрал отряды, оставшиеся в Лангедоке, а также те, которые по окончании дел в Испании отхлынули на эту сторону Пиреней. Карл Vn ловко вышел из положения — он их нанял. И вот знамя короля стало развеваться рядом со знакомым всем знаменем Вильяндрандо. Жан де Салазар станет одним из капитанов ордонансных рот. Еще в конце царствования Людовика XI он будет командовать «ротой испанцев».

В те же времена Арагонец Франсуа де Сюрьенн упустил случай примкнуть за деньги к королю Франции, с которым до сих пор, неизменно верный тому, кто больше предложит, вел постоянную борьбу в рядах англо-бургундцев. Его бывший начальник Перрине Грессар благоразумно вышел из войны, из которой до тех пор неизменно умел извлекать свою выгоду. Арагонец сознательно выбрал сторону англичан. Он даже стал военным советником английского Совета во Франции. В действительности он позволял себя эксплуатировать Сомерсету и Саффолку, которые были очень рады, что под рукой есть человек, готовый на любые дурные дела. Он до последнего момента оборонял Монтаржи, удерживал Сен-Жермен-ан-Ле, держался в Вернёе. Короче говоря, он шел в арьергарде медленного смещения к Ла-Маншу англо-французской границы, которой не было. Это ему было поручено захватить Дрё, взять Фужер.

Таким образом, этот капитан по крайней мере выглядел солдатом на регулярной службе, которому англичане должным образом платили, чтобы он мешал Франции Валуа расширяться и придавать границе пилообразную форму. Взятие Монтаржи — доселе остававшегося в руках Карла VII — в июне 1433 г. принесло ему десять тысяч салюдоров; в 1436 г. Саффолк назначил ему постоянное содержание. Итак, ничего бандитского не было в этом сеньоре из знатного рода, получившем в 1437 г. титул рыцаря, на который бывший каменщик Перрине Грессар никогда не смел и претендовать.

Но Сюрьенн и его люди жили за счет населения, равно как и компании французского короля, с которыми они сражались за Гатине, Иль-де-Франс или Нормандию. То, что не удавалось похитить, жгли, чтобы не оставлять врагу. Нивы превращались в пепел, виноградники устилались обрезанными лозами, поваленные деревья пересекали дороги вокруг Монтаржи, как позже вокруг Дрё. В одних случаях это делали люди Дюнуа и Потона де Сентрая, тогда солдата на регулярной службе, в других — люди Арагонца.

Сюрьенн не гнушался брать деньги у обеих сторон. В то время как англичане заплатили ему три тысячи ливров, чтобы он оборонял Монтаржи, он получил от Дюнуа двенадцать тысяч золотых руайялей, чтобы сдать город Карлу VII и войти с отрядом в состав французской армии. Но он впоследствии поселился в першском городке Лоньи, то есть у англичан, забыв, что получил деньги от Генриха VI на оборону Монтаржи, а от Карла VII — за то, что поступает к нему на службу.

Через девять лет Сюрьенн повторил тот же трюк — за одиннадцать тысяч салюдоров сдал тому же Дюнуа крепость Галлардон, тогда как англичане уже заплатили ему за ее оборону. Больше иметь дело с ним никто не пожелает.

Правду сказать, англичане уже не имели права проявлять требовательность по отношению к тем, кто им служит. В том, что у дела Ланкастеров есть будущее, мало кто был уверен. За них сражались только ради непосредственной выгоды. Один из членов английского Совета не без горечи писал в 1439 г.:

Они не хотят ничего или почти ничего делать без содержания или жалованья. И даже когда им заплатили, они очень скоро устают от дела.

Разоренная Франция

Эта война засад, налетов, «внезапных нападений» изнуряла страну. К налогу на борьбу с живодерами добавлялся налог на борьбу с англичанами — или французами — и налог на то, чтобы живодеры шли грабить в другое место. Под угрозой находилось все — маленькие и большие города, укрепленные деревни и отдельные хутора. Никто не мог считать, что он вне опасности: так, однажды у ворот Санса обнаружили архиепископа Людовика Мелёнского, которого живодеры обобрали на таком расстоянии от стены его архиепископского города, на каком был слышен голос. Не лучше от превратностей судьбы были застрахованы и военные: маршал Жан де Рьё закончит свои дни в застенке Гильома де Флави.

Города по крайней мере могли защищаться, контратаковать, а чаще всего откупаться, пусть рискуя, что бесконечная игра в шантаж и уступки после начнется снова. Так, Тулуза, купив в 1438 г. уход англичан, обосновавшихся в Клермон-Дессу, а потом уход Бурбонского бастарда, в 1439 г. должна была платить за уход Вильяндрандо. Тем не менее бюргерство было готово платить, чтобы избавиться, хотя бы и временно, от угроз, мешавших восстановлению экономики. Поэтому Карлу VII без большого труда удавалось заставлять провинциальные Штаты вотировать налоги, необходимые для обороны или спокойствия. Штаты Лангедока, Штаты Оверни и даже Штаты Бургундии были готовы оплачивать «выгоны», которых требовали рутьеры.

Сельской же местности оставалось лишь дрожать от страха. В период, когда одна угроза исчезла, а другая еще не возникла, жители даже не начинали восстанавливать разрушенное. Крестьяне укрывались кто в замке, кто в лесу. Лангедокские деревни худо-бедно укреплялись. Церковь служила крепостью, а охапки сена превращали нефы в общие спальни. В церкви Богоматери Бург-Дьё, в Берри, богослужению как-то помешали роды. Но никаких гарантий не было, и в Пикардии рутьеры не остановились перед тем, чтобы поджечь церковь в Лионсе, когда там заперлось двести-триста деревенских жителей. Другие церкви получали новое предназначение: одну превратили в стойло, другую в публичный дом.

Повсюду на горизонте виднелся дым от горящих деревень и подпаленных риг. В такой ситуации никто не осмеливался покидать город, отправляться в путь, рисковать своим состоянием. Французская экономика впала в паралич. Сокращение населения было не менее ощутимым, чем прекращение хозяйствования. Целые деревни стояли заброшенными, бедная местность Юрпуа и богатая — Валуа выглядели настоящими пустынями, так же как Овернь или Керси, Мен или Ангумуа. Лимож остался без жителей. Самые торговые улицы Тулузы опустели и к тому же стали нежилыми.

В парижском порту Эколь-Сен-Жермен — через который дерево, зерно, сено везли вниз по течению, — к пристаням близ Сен-Жермен-л'Оксерруа уже не причаливало ни одно судно. Положение Гревского порта было немногим лучше, а число перекупщиков на парижском рынке сократилось вдвое.

Деловая и муниципальная жизнь повсюду переживала реорганизацию. Тулузцы сократили численность капитулов. В Монтобане в 1442 г. не нашлось желающего взять на себя обязанности консула.

Война и ее следствие — недоедание — всегда сопровождались эпидемиями. В 1438 г. Иль-де-Франс опустошила оспа, в 1440 г. Лангедок вновь поразила чума. Горожане часто спасались бегством в сельскую местность, но что им там было делать, кроме как пополнять число бродяг?

Отчаяние выражали все слои общества в разных присущим им стилях. Однажды в 1438 г., когда рутьеры выказали особую дерзость, бравый Горожанин, живущий на острове Сите, записал у себя в дневнике:

В день Богоявления воры Шеврёза, числом двадцать-тридцать, прошли через ворота Сен-Жак и вошли в Париж, убив привратника, каковой сидел на входе. И они беспрепятственно возвратились, захватив трех стражей, охранявших ворота, и многих других бедных людей, не считая добычи, каковой было немало. И случилось это в двенадцать часов дня или около того. И они говорили: «Где ваш король? Эй! Он спрятался?»

По причине разбоя, устроенного означенными ворами, хлеб и вино подорожали так, что мало кто ел хлеба вдоволь. Бедняки вообще не пили вина и не ели мяса, если им его не давали: они ели только репу и капустные кочерыжки, испеченные на углях, без хлеба.

Всю ночь и весь день маленькие дети, женщины и мужчины кричали: «Я умираю! Увы! Горе мне, Боженька, я умираю от голода и холода!» Всякий раз, когда в Париж приходили латники, сопровождая добро, каковое сюда направляли, они приводили с собой две-три сотни семей простолюдинов, чтобы те умерли от голода в Париже.

А в другом стиле епископ Бовезийский Жан Жувенель дез Юрсен в следующем году комментировал для Карла VII несчастья патриарха Иова. Его речь была более ученой, чем у Горожанина, идея — той же.

Правду и ложь разделить трудно. Совершили ли рутьеры все те преступления, о которых сообщали современники и список которых услужливо составил Жувенель, — список, отразившийся в драматической картине, которую в своей истории Карла VII набросает Тома Базен, будущий епископ Лизьё? Вероятно, нет. Но, поскольку о них рассказывали, слушатели дрожали. Как и во времена «жаков», молва раздувала и множила эти истории о беременных женщинах, посаженных на кол, о детях, брошенных в реку, — для пущего эффекта добавляли: «Без крещения», — и о крестьянах, привязанных к сваям и оставленных на съедение волкам. Но заразительность страха была не вымышленной, и Жувенель справедливо обличал слабость короля, поощрявшую воина делаться разбойником: с тех пор как не находят иного средства от рутьеров, кроме как платить им, чтобы они на некоторое время успокоились, каждый хорошо понимает, как урвать свою долю.

Не имея возможности платить, бедняки ушли, так что край стал совсем необитаемым. Из сотни человек не осталось и одного, что весьма прискорбно.

А поскольку у иных не было места, чтобы легко грабить народ, они завладели крепостями, сделав вид, будто намерены вести войну с врагом… Но сделано это было, чтобы соединиться с врагом и грабить людей благомыслящих и подданных короля. Это видно явственно, поелику они накоротке с врагом, и пируют вместе с ним, и так они тиранят ваш бедный народ.

А коль скоро в деревнях не осталось более никого, они набрасываются на горожан… Они приходят всякий раз в означенные города и пируют, а уходя, берут и уводят лошадей работников и упряжных и даже женщин и детей, за чем может последовать полное разорение означенных городов, а вследствие оного и разорение королевства.

Генеральным штатам, собравшимся в Орлеане в октябре 1439 г., уполномоченные Парижского университета без обиняков заявили: если срочно не заключить мир, королевство в конечном счете покинут все. То же своим цветистым слогом выразил епископ Жувенель:

Вся краса Франции исчезла и ушла, поэтому принцы растеряны, как бараны, не находящие пастбища.

Турское перемирие

Сложить оружие — об этом подумывали уже несколько лет. Это было выгодно многим принцам, и герцог Бретонский не жалел сил для заключения мира, от которого его герцогство, уже более века зажатое меж обоих противников из-за хитросплетения всех бретонских дел, должно было получить больше преимуществ, чем кто-либо другой. Герцогиня Бургундская Изабелла Португальская с 1439 г. способствовала возобновлению переговоров между Францией и Англией. На конференции в Гравелине в июле 1439 г. повторилась та же сцена, которая в 1435 г. была разыграна в Аррасе. Реньо Шартрский предложил англичанам Гиень и часть Нормандии, чтобы они держали их в фьеф от короля Франции. В том же примирительном тоне, но полагая, что идет в своих уступках довольно далеко, Бофор предложил Карлу VII сохранить то, что он уже имеет, в качестве фьефа от английского короля.

По крайней мере, англичане были искренне готовы к перемирию. Французы обусловили это перемирие официальным отказом Ланкастера от титула короля Франции. Поскольку все дело уперлось в это, оно застопорилось.

Конечная неудача похода, который провел в 1443 г. Сомерсет, побудила англичан возобновить переговоры. На сей раз их возглавлял Уильям де ла Поль, граф Саффолк; ему казалось, что Англия нуждается в передышке.

Конференция, которая состоялась в Туре с 16 апреля по 28 мая 1444 г. в присутствии епископа Брешианского, папского легата, не позволила достичь общего урегулирования конфликта, уже более чем векового к тому времени. В отношении территориального раздела Франции каждый остался на своих позициях. Но англичане уже не смели притязать на корону. Тем не менее они требовали полного суверенитета Гиени и Нормандии. Это означало раздел королевства. Французы на это, очевидно, не могли согласиться.

Стороны, тем не менее, были готовы к уступкам. Их можно было обсуждать. 20 мая Карл VII дал принципиальное согласие на перемирие, которое может быть заключено на двадцать два месяца. Перемирие распространялось на союзников обеих сторон: Кастилию, Неаполь и Шотландию — с одной, со стороны короля Франции, империю, Португалию и скандинавские королевства — с другой. Полномочные представители Англии нашли гарантию для своей хрупкой конструкции мира: они потребовали для самого короля Генриха VI руку Маргариты Анжуйской, дочери короля Рене, а значит, племянницы Карла VII. Перемирие еще не было заключено, когда при всеобщем ликовании уже отпраздновали эту многообещающую помолвку.

До окончания срока этого перемирия Саффолк добьется первого его продления, отказавшись от всех прав Англии на Мен. С первого взгляда казалось, что от перемирия выигрывают все. На самом деле выгадал Карл VII: пауза позволяла ему организовать реванш. Продлили раз, другой, и Турское перемирие затянулось до 1449 г. К тому времени Франция уже была готова.

Старый борец Реньо Шартрский, архиепископ, миропомазавший Карла VII в мрачные времена, когда буржский король едва выходил из состояния безысходности, связанного с его несчастьем, уже не мог увидеть проблески почетного мира. Канцлер Реньо Шартрский умер 4 апреля 1444 г. в самом Туре, куда приехал, чтобы обсудить с королем начинавшиеся переговоры. Его оплакивали. «Он был достойным человеком».

В ходе торжественной церемонии в Монтиль-ле-Тур Саффолк передал Карлу VII жалованные грамоты Генриха VI, которые были прежде всего верительными грамотами. Это был и политический жест. О «том, кто именует себя королем Франции», уже не говорилось. Ланкастер писал своему «дражайшему французскому дяде». Корона более не ставилась под сомнение.






 

Главная | В избранное | Наш E-MAIL | Добавить материал | Нашёл ошибку | Другие сайты | Наверх