Глава XIX

Карл Победоносный

Национальная война

Карл VII не стал дожидаться Турского перемирия, чтобы начать реорганизацию королевства. Конечно, административные структуры худо-бедно устояли и не развалились, но, пережив кризис, отчасти утратили свою эффективность. Репутация тех реформ, которые начал Карл V и к которым перед 1413 г. вернулось реформаторское движение, была, хоть и непреднамеренно, подорвана эксцессами парижской улицы. С тех пор как Карл VII осуществил подобие восхождения на престол после подписания договора в Труа, он жил одним днем, не осмеливаясь планировать на далекое будущее ни малейших действий.

С 1435 г. врагами стали англичане и только они. Конфликт принял национальную окраску, и власть монарха из него могла выйти окрепшей. Уходило в прошлое то время, когда в числе врагов Валуа — так же как и Плантагенета, удаленного с французского трона, потому что бароны желали видеть королем «уроженца королевства», — были герцог Бретонский, король Наваррский, который для многих был графом д'Эврё, герцог Бургундский и, наконец, герцог Бурбонский. Врага уже не звали Плантагенет, Аркур и Грайи, Марсель и Ле Кок, Кошон и л'Иль-Адам. В 1444 г. его звали Ланкастер, Талбот, Сомерсет.

В январе 1437 г., меньше чем через год после вступления Ришмона в Париж, парламент — в котором заседало немало бургундцев — рассмотрел злополучное обязательство вступить в брак, которое дали солдат Талбота и дочь бюргера с улицы Сент-Антуан. Девушка хотела последовать за своим женихом, клянясь, что она никогда в жизни не согласится выйти за другого. Родители, не слишком гордясь таким проявлением былой широты взглядов, которую в обществе уже начинали считать коллаборационизмом, возражали против этих планов. Парламент рассудил, что означенная Жаннетта не вправе уехать со своим женихом и «стать англичанкой», пока не закончится война.

Современники Жоффруа д'Аркура оценили бы подобную ситуацию иначе. Во времена Талбота «англичанин» уже противопоставлялся «французу». Выходя замуж за англичанина, становишься англичанкой.

Говорили, что Жаннетту надо арестовать; она держалась спокойно. Дениза Ле Верра не могла вести себя так же: она была матерью четырех детей, а их отец оказался в Руане. Это был луккский купец Жак Бернардини, делец, слишком тесно связанный с английскими деловыми кругами и с торговлей с Лондоном, чтобы не уйти вместе с оккупантами. Едва обосновавшись в Руане, Бернардини вызвал Денизу, которая без труда добыла себе разрешение на выезд. Об этом прознали в Шатле. Имущество супругов конфисковали, прежде всего имущество Денизы Ле Верра, которая была дочерью нотабля.

Тщетно адвокат семьи доказывал в суде, что мать не может оставить супруга и детей: так и животное не поступит. Парламент рассудил, что долг подданного выше долга матери. Кстати, Дениза только усугубила свое положение тем, что имела четверых детей от человека, отныне считавшегося англичанином: она произвела на свет еще четырех англичан, в будущем четверых английских податных. По общему мнению, во время войны не следовало рожать новых англичан.

Прежним феодальным конфликтам, как и обычным играм принцев, бюргеры и дочери бюргеров оставались чужды. В том конфликте, который принял облик столкновения двух наций, нейтралитета быть уже не могло. По другому поводу королевский прокурор скажет:

Всякий должен и обязан попечением и защитой стране, где он проживает, и этот долг важнее, чем долг перед родителями.

Таким образом, выступать в качестве владыки королевства и обладателя короны Людовика Святого Карл VII начал, должным образом воссоздав, благодаря стечению благоприятных обстоятельств, политический аппарат монархии. Он пользовался любой возможностью, и тот, кого в беррийском изгнании знали как человека безвольного и скептичного, в 1440-е годы вдруг стал вдохновителем создания множества новых форм, которые расширяли возможности для проведения королевской политики во всех сферах.

Часто говорили, что в Карле VII середины века уже не узнавали буржского короля. Некоторые честь этой перемены приписывали харизме Жанны д'Арк и примеру, который подала она. Другие предпочитали видеть проявитель «нового человека» в любви Агнесы Сорель. Нужно напомнить, что ко времени Турского перемирия Жанну уже немного подзабыли, а Агнеса Сорель появилась в жизни короля только в то время, когда «милый дофин» уже уступил место государственному мужу. Было бы справедливей сослаться на влияние таких людей, как Ришмон — грубый тип, но энергичный политик, — или как удивительный Пьер де Брезе.

Карл VII, «Которому Хорошо Служат», не мог обходиться без советников, фаворитов, придворных. Он не был человеком, принимающим решения единолично, каким позже станет его сын Людовик XI. Но юный принц, униженный в Труа и подавленный своей ответственностью, позволял властвовать над собой теще Иоланде и опекать себя посредственностям вроде ла Тремуя. Взрослый король — в эпоху перемирия ему было сорок лет — разрешал только советовать себе, а советчиков выбирал сам. Конечно, великий Карл VII периода отвоевания земель по-прежнему был подвержен колебаниям, страхам, уклончивости. Ведь это был тот же самый человек, и он во всех смыслах слова сохранил узкие плечи. Но с первыми успехами к нему пришла вера в себя. В этом смысле новый человек, которым стал Карл VII 1440-х годов, новый человек, который сформировался не за один день, многим был обязан Жанне д'Арк.

Прагматическая санкция

Возможность для создания первой из «гранитных глыб», на которых станет покоиться королевская власть, непреднамеренно дал Базельский собор. Карл VII для своего дела нуждался в духовенстве и энергично поддержал антипапские претензии епископов. С тех пор как папа и собор вошли в открытый конфликт — в основном после 1433 г., — король выступил на стороне собора. Поскольку король Англии традиционно противился притязаниям папства, любая другая позиция лишила бы короля Франции некоторых симпатий, которыми он пользовался у своего духовенства.

Важным делом было назначение епископов. Папа с давних пор присвоил право замещать глав епископств, а король добровольно поддерживал его в этом, поскольку в списках, составляемых папой, было немало кандидатов королевской власти. В конечном счете королю легче было договориться с папой, заинтересованным в том, чтобы тот не противился сбору папских налогов во Франции, чем с выборщиками, часто строптивыми. Ведь у королевских чиновников почти не было реальных возможностей оказывать давление на каноников. Еще нужно было, чтобы духовенство хоть минимально одобряло такие сделки между папой и королем. Во время Базельского собора этого ждать уже не приходилось.

После Аррасского договора у Карла VII появились амбиции. Он мечтал выступить в роли арбитра. В 1436 г. он предложил собору нечто вроде компромисса, который и папа, и собор восприняли одинаково негативно. С тех пор люди короля наблюдали за ситуацией, развивавшейся без их участия, и ждали момента, когда можно будет извлечь из нее выгоду.

Выходили все новые реформаторские каноны, публикуясь сериями во время общих заседаний собора. Были отменены основные папские налоги, восстановлена выборность епископов и аббатов, епископы вновь получили право назначения держателей меньших бенефициев. А 24 января 1438 г. 29-я сессия собора декретировала отстранение Евгения IV от должности.

На сей раз король не мог остаться в стороне. Кто-то поддержал собор, кто-то по-прежнему признавал папу. В ситуации общей неопределенности Карл VII созвал в Бурже на 1 мая общее собрание духовенства, которое в конечном счете собралось в июне.

Далеко не все духовенство присутствовало там — наряду с королем, дофином, герцогом Бурбонским и некоторыми знатными баронами. Приехало только четыре архиепископа и двадцать пять епископов; с учетом того, что королевство насчитывало сто семнадцать диоцезов, это было немного, даже если исключать земли, где еще властвовали англичане. Было несколько аббатов, много приоров и каноников, доктора канонического права и магистры богословия. Южная Франция была представлена слабо. Северная — не полностью. До национального собора этому собранию было далеко, но в 1438 г., когда королевство Валуа еще переживало трудные времена, представительство французского духовенства здесь можно было счесть довольно солидным.

Собор прислал своего «оратора». Это был Тома де Курсель, богослов, который, как мы видели, отличился среди судей Жанны д'Арк, высказавшись за пытку. Но в 1435 г. он был в числе делегатов Карла VII на Аррасской конференции. Когда к нему обратились во время процесса реабилитации Жанны д'Арк, он предпочел сослаться на плохую память, чтобы ничего не вспоминать. Он произнесет в соборе Парижской Богоматери надгробное слово Карлу VII.

Пока что Курсель пользовался лестной репутацией в «Священной странице» — так официально называлось университетское богословие. Его часто слышали в Базеле, и самые важные каноны были многим обязаны мнениям, которые высказал он. Отцы собора знали, что делают, поручая ему отстаивать их интересы в Бурже. Король доверял Курселю, а значит, представления собора о будущей организации церкви имели все шансы сразу же найти благоприятный отклик.

Не меньшей решительностью отличался духовник короля. Им был Жерар Маше, гуманист нового образца, известный очень умеренными политическими позициями. Он числился епископом Кастра, но считать, что он представляет Лангедок, было бы заблуждением: он был человеком Сорбонны и Наваррского коллежа. А прежде всего — человеком короля. Когда-то он в Париже возражал Жану Пти, желавшему оправдать убийство Людовика Орлеанского. В свое время он возглавлял в Пуатье экзаменаторов Жанны д'Арк. Поскольку он принадлежал к тем арманьякам, на руках которых не было крови, к людям, которые во все времена составляли партию «мира», как в Париже, так и в Пуатье, он считался мудрецом, и самые ярые бургундцы не могли видеть в нем противника. И вот в Бурже Жерар Маше твердо заявил, что надо поддержать собор.

Канцлер Реньо Шартрский — один из немногих присутствующих архиепископов — мог тогда со всеми необходимыми нюансами, чтобы не ставить короля ни на сторону папы, ни на сторону собора, сделать вывод: собрание духовенства Франции изучит базельские каноны и решит, какие из них королевство Франция может принять.

Принимая такое решение, Карл VII отделял себя от папы, не впадая в слепое повиновение собору. Он прислушался к мнению духовенства, но духовенства своего королевства. Ни от кого не ускользнул один нюанс: как некогда, во времена отказа от повиновения папе, король выступил как глава французской церкви.

Поскольку надо было показать, что они не остановились на уровне деклараций, король и его духовенство приняли решение модифицировать некоторые тексты, разработанные в Базеле. Однако никто не обманывался — форма здесь приобретала значение довода. Ряд изменений, внесенных в соборные каноны, утверждал право короля предписывать французской церкви свой закон. Епископы и доктора играли в Бурже только роль советников. Каноны Базельского собора, принятые Францией, 7 июля 1438 г. были опубликованы в виде королевского ордонанса.

Эта «Прагматическая санкция» была порождением обстоятельств. Карла VII увлекла энергия собора. Тогда же то же самое, что и французы, сделали английское и немецкое духовенство: они изучили базельские каноны и приспособили их к своим представлениям. Но Генрих VI много от этого не выиграл, а Альбрехту Габсбургу выигрывать было нечего, тогда как Карл VII Французский, который только что вернулся к себе в столицу и еще в столь малой степени подчинил себе свое королевство, выиграл все, сделав церковь одним из органов управления французской монархией. То, что капитулам и монастырям предложили во время выборов епископов и аббатов учитывать «кроткие и благожелательные ходатайства короля в пользу достойных особ, ревностно служащих благу государства и королевской власти», было успехом только теоретически — эффективность этого предложения еще надо было подтвердить на практике. Но то, что королевский ордонанс в форме жалованных грамот, принятый по просьбе прелатов и докторов, мог устанавливать правила церковной дисциплины, осуждать сожительство клириков с женщинами, ограничивать применение отлучений, уточнять формы чтения треб и запрещать проведение в церквах мирских праздников — в это поверить ранее было трудно. Согласие на это духовенства создало прецедент.

Когда отцы Базельского собора в свою очередь — без энтузиазма — смирились с тем простым фактом, что Франция подправила каноны и санкционировала их властью короля, этого было достаточно, чтобы сделать вывод: собор поддержал новое представление о французской церкви. Как скоро напишет один юрист, «король Франции — первое церковное лицо в королевстве».

В ходе долгого возведения того здания, которое позже назовут галликанством, осуществлявшегося со времен Людовика Святого и Филиппа Красивого, Карлу VII в 1438 г. удалось добиться успеха принципиальной важности. Эта удача, кстати, значительно способствовала и новому укреплению монархии.

В тот же период архиепископ Пей Берлан в Бордо попытался воспрепятствовать росту престижа Карла VII как церковного главы. Ланкастерская Гиень, изолированная как от Тулузы, так и от Орлеана и Парижа, больше не имела возможностей формировать свою элиту в университетах. В 1439 г. архиепископ объявил, что учреждает университет. Его уставы были обнародованы в 1441 г. И Пей Берлан немедленно дал дотацию для создания коллежа на двенадцать бедных школяров под покровительством святого Рафаила. Капитул Бордо и старосты приходских церквей сразу же стали соперничать с архиепископом: в апсиде собора заложили первый камень монументальной башни и начали реставрацию церкви Сен-Мишель. Ведь надо же было продемонстрировать веру в будущее.

Экономическое возрождение

Если в отношениях с церковью король следовал за обстоятельствами, то в экономической сфере он все-таки предпринял некоторые инициативы сам. Только нормально развивающаяся экономика могла выдержать реорганизацию государства и войну за возвращение земель — она должна была обеспечивать поддержку со стороны народа, а также поступление налогов. Штаты, особенно Штаты Лангедока, никогда не упускали случая напомнить, что их борьба за благосостояние в долгосрочной перспективе соответствует интересам короля, даже если в ближайшее время приводит к снижению налогов.

Города и деревни нужно было отстраивать. В селе выполнение этой задачи могло быть только очень долгим — для этого понадобится добрых полвека, — а возможность оказывать влияние на чужие сеньории король имел лишь в ограниченных масштабах. Тем не менее важный шаг будет сделан, когда в 1447 г. Карл VII присвоит себе — в общих интересах — право разрешать сеньорам заново сдавать в аренду заброшенные земли, не опасаясь, что вернется тот, кто имеет на них право как последний держатель. Ведь никто бы не взял на себя труд распахивать заброшенную землю — и платить чинш, — зная, что однажды придется уступить место внуку крестьянина, ушедшего отсюда во времена больших компаний. Отныне достаточно будет четырех «публичных оглашений», четырех объявлений раз в две недели на большой мессе, чтобы освободить участок земли от всех прав на него.

Тем не менее после заключения перемирия развернулось движение по общему восстановлению порядка в земельной собственности. Во всех сеньориях, даже в тех, которые оставались в английской Гиени, переписывали земли, составляли перечни прав, подсчитывали средства, которые можно и желательно в них вложить. Те, кто был посмекалистей, долго не ждали, прежде чем взять аренду: это было еще выгодно в те годы, когда пустующих земель было слишком много, чтобы сеньор мог требовать большего, если не хотел, чтобы его владения опустели. Когда он находил новых людей, готовых, пусть даже за меньшие повинности, обрабатывать его землю, он был рад и этому.

В городах дело шло быстрее, и у короля здесь были козыри — налоговые, торговые, монетные привилегии. Поднять строения из руин, отстроить жилища, укрепить мосты, вновь благоустроить судоходные фарватеры, восстановить пристани — все это требовало денег, и казна где-то брала или находила их. Достаточно было снизить пошлину за перевозку какого-то товара, освободить податных, уступить общине жителей налоговые поступления, собираемые с них самих или с других. Поскольку все люди стремятся туда, где могут достичь процветания, легко было предвидеть, что недополученная в ближайшее время прибыль очень скоро обернется доходом. Карл VII любил повторять: не в его интересах оставлять «малонаселенными» такие города, как Париж или Тулуза, Труа или Мо, Дьепп или Лувье.

Так, он помог бюргерам Нарбонна отстроить двадцать семь принадлежащих им мостов по всему течению Ода и восстановить дороги, без которых нельзя было тянуть корабли. Для этого они получили на двадцать лет доход от налога под названием «блан» (blanc), составлявшего пять денье со ста фунтов соли, продаваемой на солеварнях региона (в Нарбонне, Капестане, Сижане, Лапальме, Пейриаке) и доход от «заставы», поставленной на Пон-Ферме, в двух лье от города: денье с пешего, два с конного, пять с вьючного животного.

В других местах иногда довольствовались тем, что освобождали местную торговлю или региональные перевозки от того или иного налога или повинности, отягощавших их и усугублявших тяжелое положение разрушенных инфраструктур. Мерой наиболее общего характера из мер такого рода была отмена в 1444 г. всех мостовых пошлин, введенных во время войны на Сене и ее притоках.

Надо было избавить коммерцию также от пут, созданных кризисом. Так, парижские купцы некоторое время компенсировали убытки от продаж, делая займы в счет будущего дохода от своих лавок. Конституированная рента с рыночных прилавков в конце периода застоя была настолько несоразмерна возможному доходу — доходу от оздоровляющейся торговли в городе, который еще надо было заселить заново, — что многие предпочитали бросить свое дело. Ипотека пожирала доход. Чтобы найти выход из этого тупика, правительство Карла VII пошло на решительные меры — разрешило банкротство. Король упразднил все конституированные ренты с рыночных прилавков. Его юристы нашли ему превосходный аргумент: подобную ипотеку запретил когда-то Филипп Красивый. Кредиторы почти не протестовали: они давно закаялись добиваться чего бы то ни было от закрытых торговых предприятий. Но каждый надеялся, что в результате банкротств на рынках появятся торговцы, товары и, следовательно, покупатели.

Правительство Карла VII также попыталось оживить торговые потоки, парализованные войной, и даже создать их заново сообразно новой политической карте. Самым активным инициатором этой политики, несомненно, был Жак Кёр, вошедший в Королевский совет в 1443 г. Он действовал не в одиночку. Но именно Жак Кёр тогда придал средиземноморской торговле Франции совершенно новый импульс. Он создал компанию «Галеры Франции», чтобы избавиться от дорогостоящего посредничества итальянцев в связях с Востоком, и утвердил назначение Монпелье средиземноморским портом королевства, еще не владевшего Марселем. Чтобы укрепить это предприятие, Карл VII предоставил своему казначею монополию на экспорт французских товаров в мусульманский мир. Потом он предоставил льготы портам Эг-Морт и Ла-Рошель, избавив их от нового налога, которым обложили экспорт пряностей и всех восточных товаров — экспорт, который в 1446 г. по всем сухопутным дорогам был запрещен. Король прямо-таки вынуждал купцов выбирать те или иные маршруты.

Политика в отношении ярмарок вытекала из тех же забот, из того же дирижизма, диктуемого необходимостью содействовать экономическому подъему. Ярмарки давно пришли в глубочайший упадок. От шести ежегодных съездов, собиравших в четырех шампанских городах купцов всей Европы, осталось лишь смутное воспоминание. Ярмарки в Ланди, рядом с Сен-Дени, сохранялись до середины периода английской оккупации, но в только качестве местного продовольственного рынка, а не делового центра. Ярмарки, созданные в Лионе в самый разгар кризиса, в лучшем случае прозябали. Что касается лангедокских ярмарок в Пезенасе и Монтаньяке, они остались крупными центрами торговли сукном между Лангедоком и Руссильоном, но болезненно воспринимали угрозы, которые чаще создавали живодеры всех мастей, чем набеги английских армий.

В этот-то период Карл VII счел ловким ходом (результаты его разочаруют) увеличить число ярмарок в стране. Во всяком случае, ему пришла в голову хорошая мысль оживить бывшие ярмарки, предоставив той налоговые льготы, другой торговые монополии. Так он создал иллюзию воскрешения шампанских ярмарок: ордонанс 1445 г. восстановил шесть ярмарок, подтвердил прежние привилегии, ввел новые. Но все это не компенсировало открытия сухопутных путей, отныне вполне надежных, через Сен-Готард и Бреннер и морского пути через Гибралтар, появление которого еще в 1300-е годы резко изменило карту торговых связей между средиземноморским миром и странами Северного моря.

В Лионе было две ярмарки в год, которые еле теплились. Не придав этому значения, учредили третью и велели, чтобы все французские и иностранные монеты имели на этих ярмарках свободное хождение. Это значило избавить рынок от определенных оков: прежде он страдал от того, что купцы были обязаны менять иностранную монету.

Точно так же Карл VII вернул ярмаркам в Ланди, заснувшим лет на пятнадцать, относительное процветание путем освобождения от некоторых налогов, которого хватило, чтобы привлечь купцов из Фландрии и Артуа, Шампани и Бургундии. Ланди уже мог быть лишь чисто региональным экономическим центром. Во всяком случае, он пользовался исключительным географическим положением: это был перекресток речных и сухопутных путей, ведущих в Париж, но без корпоративных ограничений, которые действовали в столице и сдерживали там инициативу.

Королевское правительство сумело также повысить значимость лионского «перекрестка» и помочь этому королевскому городу в торговом соперничестве с Женевой. Ордонанс 1445 г. запретил всем купцам вывозить какие бы то ни было товары на женевские ярмарки, предварительно не выставив их — то есть не предложив для продажи — на лионских. Политика в отношении портов и ярмарок имела общую направленность: Карл VII создавал карту французской торговли.

Это делалось в расчете на будущее процветание. Король восстановил ярмарки в Ланди 15 апреля 1444 г., за шесть недель до Турского перемирия. Правда, сделано еще ничего не было, а в первую очередь надо было заново заселить города.

Увеличить и умножить население, число людей всякого сословия и достатка, что не могло бы совершиться ни быстро, ни легко, если там не станут часто появляться люди и товары.

Может быть, легче всего к тому моменту было заново заселить столицу. Королевская администрация, вернувшись, образовала слой людей с высокой покупательной способностью, которая всегда способствует активизации дел, даже когда жалованье платят с запозданием. Нужно было лишь немного стимулировать миграцию простонародья, чтобы возобновилась прежняя оживленность. Это и сделал Карл VII, освободив на три года от всех налогов — кроме налога на вино — нормандцев, которые пожелают бежать от английского владычества и обосноваться в Париже. Тем самым он выигрывал по двум статьям: увеличивал число парижан и уменьшал численность податного населения в ланкастерской Нормандии. Чтобы ускорить экономическое разорение противника, король даже ввел запрет на импорт всего английского, нормандского или бордоского сукна.

Восстановление финансов

Экономическое возрождение королевства позволило восстановить финансовую сферу. При этом добивались не столько большего объема финансов, превращенных в наличность (Карл VII никогда по-настоящему не испытывал недостатка в средствах), сколько регулярности возможного финансирования государства. При любой возможности, фактически раз или два в год, обязательно обсуждали с депутатами Генеральных или провинциальных штатов принципиальную возможность выделения помощи (эда), «даруемой для ведения войны», и ее сумму. Налог воспринимался как нескончаемое бедствие и не мог служить ни твердой основой для постоянного функционирования гражданских механизмов правительства, ни надежной базой для поддержания порядка двенадцать месяцев в году. Война велась в виде отдельных походов, и средства на нее королевская власть собирала с помощью отдельных налоговых кампаний, для каждой из которых вводили особые правила и разные органы для обложения и сбора.

Так, некто Пьер Мандонье был «назначен в нижнюю землю Оверни для сбора эда в две тысячи франков, каковой наш государь король повелел взять с оных земель Лангедойля в июне месяце 1437 г., подобно тому, как сие было сделано в предыдущем году». Пусть даже Мандонье год за годом должен был взимать почти все налоги, которыми облагалась Нижняя Овернь, — он не был просто сборщиком налогов в Нижней Оверни. Каждый налог представлял собой единое целое со своим названием, своей суммой, своей датой. А если именование должности чиновника занимало три строчки и утрачивало связность, то куда денешься.

Живодеры, вполне непреднамеренно, дали великолепный аргумент людям короля, которые старались приучить народ к постоянному налогу. Ведь из-за живодеров постоянной была если не война, то как минимум военная угроза, а сохранение порядка требовало денег. Это казалось ясным, коль скоро капитанам — как мы видели на примере Вильяндрандо — надо было давать деньги за то, чтобы они зимой не разоряли страну, после того как летом им платили за ее оборону.

Поэтому люди понемногу скорей привыкли к постоянным налогам, чем в принципе согласились на них. В январе 1436 г., когда Штаты Пуатье — весьма непредставительное собрание, несмотря на свое название, — вотировали косвенный эд на четыре года, некоторые депутаты во главе с представителями Тура выразили протест: следует созвать настоящие Генеральные штаты. Недостаточно полномочное собрание может принять срочные меры, но не обеспечить будущую войну. Власти виляли, то заменяя эд прямым налогом, то возвращаясь к эду. В конечном счете в мае 1436 г. Штаты признали этот эд в принципе. Но эта история всех утомила. Король уже не перестанет взимать косвенный налог, но больше в Лангедойле никто не напомнит о необходимости испрашивать на это согласия Штатов.

Лангедок в это же время противился налогу, и его Штаты готовились не допустить введения эда. Предвидя это, Карл VII ввел этот эд в начале 1437 г., даже не дожидаясь открытия сессии. Пусть после этого депутаты для проформы будут протестовать, но добрым людям придется платить налог не менее двенадцати денье с ливра — пяти процентов — за все продаваемые товары, за исключением вина, которым торговали в розницу: его облагали особой пошлиной в размере восьмой части цены.

Косвенный налог больше всего подходил для превращения в постоянный, и люди короля давно поняли это. Будущее эда было вполне обеспечено.

Что касается прямого налога, о нем продолжали спорить. Последний раз Карл VII собирал Генеральные штаты Лангедойля в октябре 1439 г. в Орлеане, и они вотировали сбор суммы в сто тысяч франков. Но после последней сессии в Пуатье в 1436 г. война продолжалась, и королевскому правительству приходилось делать вид, что согласие податных получено. В 1437 г. собрали двести тысяч ливров, столько же в 1438 г., в 1439 г. — триста тысяч. Согласие орлеанских Штатов утверждало сохранение некоего принципа, но те, кто как платил, так и платит, могли бы посмеяться над этим явно ненужным утверждением. Потому-то власти отныне и будут обходиться без созыва Генеральных штатов Лангедойля. Через некоторое время стали имитировать переговоры с местными собраниями, которые было легко запугать. После 1450 г. прекратится и это.

В этой истории с испрашиванием согласия на налог, необходимым по закону, так как налог был чрезвычайной мерой, принимавшейся при особо тяжелых финансовых трудностях, или считался таковой, в 1442 г. последнее слово сказал Карл VII:

Нет надобности собирать три сословия, чтобы ввести талью… Это лишь бремя и расход для бедного люда, каковой должен оплачивать тех, кто собирается. Многие видные сеньоры страны ходатайствовали, дабы такие созывы прекратились. По сей причине они будут довольны, если король соблаговолит сам дать поручение делегатам.

Иначе говоря, если уж платить налог, вовсе не обязательно дополнительно платить еще и за то, чтобы обсуждать его. Абсентеизм, который в то время особо отмечался в Штатах Лангедока, достаточно демонстрирует, что король почти не преувеличивал.

На пути к постоянной армии

Перемирие не имело бы никакого смысла, если бы не позволяло подготовить решительное наступление на земли, которые англичане еще удерживали в Нормандии, а также в Гиени. Забота о создании регулярного финансирования предваряла заботу о создании регулярной армии, той самой постоянной армии, к созданию которой практически приступил — не смея сказать об этом открыто — Карл V и отсутствие которой (гражданская война превозмогла прекрасную организацию мудрого короля) сделало периоды после кампаний еще опасней, чем периоды боевых действий. Нередко оказывалось, что действия бродячих банд страшней набегов противника.

Когда армия то есть, то ее нет, — это расточительство сил еще и с тактической точки зрения. Какие-то крепости то брали, то теряли через несколько месяцев. Война затягивалась до бесконечности как на уровне королевства, так и на уровне деревни, потому что ни один результат не был окончательным. Становилось очевидным: победит тот из противников, кто первым сумеет консолидировать свои позиции двенадцать месяцев из двенадцати.

Финансы Карла VII дали ему такую возможность — он опередил противника. Но ордонанс, обнародованный в феврале или марте 1445 г., на первый взгляд не вводил коренных реформ. Он просто объявлял о постоянном содержании на жалованье (retenue) определенного количества рот (или компаний, compagnies), которые образуют армию, «предписанную» (ordonnee) королем. Пятнадцать рот, тысяча пятьсот «копий» (lances), а вскоре восемнадцать рот и тысяча восемьсот «копий» — вот личный состав «большого ордонанса» (или grande retenue), благодаря которому в 1450-е годы будет отвоевано королевство Валуа.

Сохранить пятнадцать рот значило выбрать из капитанов, более или менее постоянно служивших королю до перемирия, пятнадцать счастливчиков, притом что недовольных будет гораздо больше. Для простых воинов служба королю становилась привилегией, что оправдывало повышенные требования к ее качеству.

Кто стал избранниками? Естественно, оба маршала — Андре де Лозак и Филипп де Кюлан, как и старые приверженцы короля, бывшие соратники Жанны д'Арк и вожди последних походов — Потон де Сентрай, Оливье де Коэтиви, Шарль де Кюлан. Некоторых из этих «ордонансных» капитанов ждала блестящая карьера: человек дофина Людовика Жоашен Руо в конечном счете станет маршалом. О других заговорят позже — например, о прево Тристане Отшельнике[101]. Почетное место занимали иностранцы, под чьим началом были собраны воины, когда-то навербованные Карлом VII за пределами Франции: шотландцы Робин Петтилоу и Роберт Каннингем, испанец Мартин Гарсия, итальянец Бонифачо де Вальперга. Один из Вальперга уже отличился под Орлеаном во времена Жанны.

Некоторые вельможи в этом большом ордонансе Карла VII оказались на привилегированном положении. Так, среди капитанов можно найти родного отца ордонанса 1445 г. — Пьера де Брезе. Арно-Аманьё д'Альбре — сир д'Орваль и герцог Карл де Бурбон также не погнушались ввести свои компании в состав рот большого ордонанса короля.

Этот список готовился долго, в него не вошло большинство принцев — они бы не согласились удалиться от дворов, — и за его рамками осталось несколько беспокойных баронов, в частности, Комменж. Многие капитаны были возвращены в гражданскую жизнь, и им велели самим распустить своих воинов. Самые удачливые найдут службу в королевской администрации, и бывшие капитаны сделают карьеру в качестве бальи или сенешалей. Простые солдаты станут искать более скромного применения своим силам, довольно часто возвращаясь в то социальное положение, из которого их подняла война со времен Карла V. Живодеры, завербованные за неимением лучшего в 1439 г., снова сделаются опасными.

Так, королевскую армию покинули сотни безземельных дворянчиков, бастарды высшей и прежде всего низшей знати и самозваные оруженосцы, благородное происхождение которых вызывало сомнение и которые во всех смыслах слова не имели корней. Кончились времена тех, кого фамильярно называли «железными мечами». Война надолго перестала быть авантюрой.

После чистки 1445 г. кавалерия короля Франции вновь стала тем, чем была при первых Валуа, — армией знати. Кроме набора на местах, который многие капитаны практиковали в деревнях своей сеньории, в этой армии уже не было ничего феодального. Высшие посты в ней занимала знать, но каждый был всем обязан королю — и местом, и жалованьем. Королю и тем, кто выступал от имени короля. Ведь ордонансные капитаны были клиентами: Брезе принадлежал к старинному анжуйскому клану, как и Коэтиви; Броон и другие бретонцы были людьми коннетабля де Ришмона, который, кстати, продвигал Тристана Отшельника. Однако после Прагерии никто не строил иллюзий: армия была королевской, и не было иной войны, кроме войны короля.

Полторы тысячи, тысяча восемьсот «копий». Что это значит? «Копье» — это латник (homme d'armes), в двух случаях из трех дворянин, и к нему почти всегда относились как к дворянину, но редко рыцарь. Это также паж — будущий латник — или слуга. Наконец, это два конных лучника с одним слугой на двоих и один кутилье (coutillier). Итого шесть человек, из которых три всадника, то есть автономная тактическая группа, способная к маневру и ответному удару исключительно благодаря тому, что бойцы и их вооружение взаимно дополняли друг друга. Таким образом, король, заботясь о численности профессиональных бойцов и периодически их контролируя при помощи смотров, сократил массу нестроевых, слуг, «мелкой сошки», которую в большей или меньшей степени допускали в прежние компании, всех, кто лучше умел есть и грабить, чем сражаться или эффективно служить бойцам. Слишком многочисленным слугам, склонным слишком часто менять господ, склочникам по призванию и денщикам из лености, больше не доверяли. Ограничили число девиц, следующих за солдатами, которые гораздо чаще были «распутницами», чем санитарками. Сила «копья» определялась не численностью ртов, а численностью вооруженных рук: нужны были хорошие и профессиональные воины — некоторые служили лет двадцать-тридцать — и опытные лучники, которым бы служил смелый и сильный пеший кутилье. Это и было «копье».

Таким образом, в самый разгар войны, около 1450 г., вся королевская кавалерия составляла десять-двенадцать тысяч человек, в том числе семь-восемь тысяч бойцов. Очень стабильная армия, которую король сохранил, немного уменьшив после того, как большие операции прекратились. Королевские финансы отныне это позволяли. Чтобы противостоять интригам феодалам, чтобы противостоять Бургундии, Карлу VII и Людовику XI этого вполне хватит. Просто во время войны против Карла Смелого большой ордонанс постараются довести почти до трех тысяч копий.

Речь шла о походной армии. Гарнизоны же составляли малый ордонанс: в них служили пехотинцы, но все-таки бойцы. Размещаясь в отвоеванных крепостях, они поэтапно обеспечат окончательную победу. Далее они будут обеспечивать просто-напросто порядок в городах. Это были «люди мертвой оплаты» (gens а'lа morte-paie), которых называли так потому, что не они не двигались с места. Распределяемый по крепостям по мере освобождения страны, малый ордонанс включал в себя с 1451 г. в Нормандии пятьсот пятьдесят латников, после 1454 г. в Гиени — триста пятьдесят латников. При каждом из них был паж и два лучника. Таким образом, чтобы удерживать отвоеванную Францию, Карл VII имел в распоряжении три-четыре тысячи человек — реальную силу, если учесть, сколь скудной была численность английских гарнизонов при Бедфорде.

Армия, впрочем, состояла не только из большого и малого ордонансов. Они составляли ее стабильное ядро, которое при случае усиливали контингенты союзных принцев (так, в войне за Гиень — Арманьяка и Фуа) и к которому иногда добавляли отдельные роты, завербованные старым способом и получавшие оплату за время похода. Летом 1451 г., когда завоевали Нормандию и направили главный удар на Гиень, король Франции располагал приблизительно двадцатью тысячами бойцов (половина из них была всадниками, другая — пехотинцами) и мог выделить три тысячи человек для занятия городов.

Пять месяцев войны обходились в шестьсот-семьсот тысяч турских ливров. Эффективность новой королевской армии зависела от эффективности новой финансовой системы, которая сама была результатом восстановления политической власти.

На взгляд Карла VII и его советников, это было не поводом отказываться от бесплатной службы, от бана и арьербана, на основе которого со времен Филиппа Красивого суверены худо-бедно созывали в свою армию вассалов короны и их людей или получали от потенциальных бойцов денежную «субсидию» в качестве компенсации военной службы. Карл VII прибегнул к этому способу еще в 1453 г.: он созвал знать королевства в летний поход. Но он заплатил ей.

Неудача другой попытки выявится позже: ордонансом от 28 апреля 1448 г. были созданы «вольные лучники» (francs-archers). Они были вольными, потому что освобождались от прямых налогов, и лучниками, потому что должны были упражняться в стрельбе из лука или арбалета. Своих лучников должен был выделять каждый приход из расчета один человек на восемьдесят очагов. По документам это давало королю на всей территории королевства приблизительно восемь тысяч боеготовых лучников.

Такая идея создания резервной пехоты сама по себе была превосходной, но среднего бюргера интересовала в ней только налоговая льгота. Этот институт зачах, едва родившись, потому что способствовал освобождению самых богатых горожан от налогов, не обеспечивая настоящей боевой эффективности лучников. Среди них оказывались больные, немощные, старики, которых больше привлекала привилегия, чем побуждала воинственность. Некоторых забавляла возможность изображать из себя воинов. Они с удовольствием созывали друзей на встречи, где военные упражнения были только предлогом, а главным — свежее белое вино. Во многих городах вольными лучниками оказались самые хитрые нотабли. Но в бою их отрядов король уже не встречал. В народе смеялись над «Вольным лучником из Баньоле»[102] и склонностью ему подобных удирать с поля боя. Сюжет перешел в песни. В 1480 г. Людовик XI отменил этот институт.

Наконец, артиллерия стала не просто средством тактической поддержки, с которым следовало считаться еще при Филиппе VI. Под руководством Пьера Бессонно — до 1444 г., а потом братьев Гаспара и Жана Бюро она начала превращаться в решающую силу для достижения победы. В городах появлялось все больше литейщиков пушек, в большинстве бывших литейщиков колоколов; они чаще занимались починкой поврежденных орудий, чем отливкой новых. Ведь пушка — предмет хрупкий, и артиллерийской прислуге очень советовали сражаться только в состоянии благодати.

Ему следует более, чем любому иному воину, бояться обидеть Бога, ибо, приводя в действие свое орудие, он всякий раз подвергается опасности сгореть заживо.

Измыслили пушки самых разных размеров, от легкой серпантины, стреляющей пяти-шестифунтовыми ядрами, и кулеврины, управляться с которой было еще нетрудно, — положив ствол на сошку, вбитую в землю, пушку потом окапывали, — до пищалей (veuglairs) и курто, до бомбард и «толстых пушек», которые устанавливали на деревянный помост. Чтобы облегчить маневрирование, то так, то этак приспосабливали колесные повозки, удачно заменившие прежние ложа; генуэзский инженер Луи Жирибо изобрел очень удобную тележку, благодаря которой артиллерия отныне успевала реагировать на перемены в ходе сражения. Это был большой шаг вперед по сравнению с баллистами и требюше, пружины и балансиры которых настраивали раз и навсегда.

В то же время алхимики усовершенствовали качество пороха: шесть частей селитры, одна серы, одна угля. Никто бы не поклялся, что в этом рецепте нет чего-то магического.

Отныне существовало оружие массового воздействия. В последних сражениях Столетней войны артиллерия служила не просто для того, чтобы устрашать противника пламенем и грохотом. Град ядер истреблял английскую конницу, которая становилась жертвой своей неприспособленности к новому оружию, как век назад французская конница, недостаточно учитывавшая подвижность лучников. В осадном деле прошла пора огромных каменных глыб, которыми вели навесную стрельбу из требюше — орудий, неспособных корректировать стрельбу, времена, когда прилетавшие обломки скал пугали население, проламывая крыши, но были неспособны причинить большой ущерб каменной кладке. В то время как легкие орудия стреляли свинцовыми или чугунными ядрами, бомбарды по-прежнему метали каменные ядра, но их стрельба стала прицельной, нередко настильной и рассчитанной на то, чтобы пробить стену или снести ворота. А при осаде Бордо в 1452 г. использовали разрывные полые ядра, начиненные разрывными зарядами.

Кризис в Англии

Время работало на Карла VII. В то время как он восстанавливал свою силу, мощь англичан заметно снижалась. Если король Франции справился с Прагерией, то его враг стал жертвой феодальных волнений, которые внушали надежду принцам и вели Англию ко внутренней войне. Дядя короля, герцог Хамфри Глостер, открыто плел заговоры. В парламенте он подвергал нападкам политику собственного дяди — кардинала Бофора. Он оспаривал власть у графа Саффолка. Брак Генриха VI с Маргаритой Анжуйской, скрепивший перемирие 1444 г., все восприняли как поражение Глостера. Последнему нужно было восстанавливать свои позиции.

Молодой король Англии — к моменту заключения перемирия ему было двадцать два года — не мог думать о возобновлении войны. Как ни старался Глостер, изобличая ошибочность выжидательной политики в то время, когда противник вооружается, Саффолк не желал ничего слышать. Инициатор перемирия, которое могло стать решительным шагом к миру, он боялся, что отголоски войны, все более непопулярной у англичан, скажутся на внутреннем положении в стране. Но народ не любил свою французскую королеву, а когда Генрих VI предложил вернуть Мен своему тестю Карлу Анжуйскому, в то время графу Менскому, раздались возгласы возмущения. Чувствуя себя увереннее в роли критика, чем Саффолк в роли правителя страны, Глостер всякий раз здесь брал верх.

В отчаянии Саффолк созвал в феврале 1447 г. парламент в совершенно непривычном месте — в Бери-Сент-Эдмундс, где мог легко оградить себя от неожиданностей и откуда посмел отдать приказ арестовать королевского дядю. Через пять дней стало известно, что Глостер умер в тюрьме. Объявили об апоплексическом ударе: арест «огорчил» его — такова была официальная версия. Многие заговорили об убийстве. Несомненно, они заблуждались. Тем не менее Глостер был сыном короля, и его смерть вызвала в 1447 г. в Англии много шума. Когда 11 апреля в свою очередь скончался старый Бофор, многим приходило в голову, что кардинал Винчестерский поплатился за свою вину.

Так за несколько дней со сцены сошло целое поколение. Генрих VI и его наставник Саффолк остались у власти одни, но они далеко не контролировали Англию. Феодалы не прекращали волноваться. В первые ряды стал выдвигаться Сомерсет. Герцог Ричард Йорк начал усваивать мысль, что по матери он принадлежит к старшей ветви по отношению к Ланкастерам. Генрих VI столь же плохо поддерживал своих капитанов, сколь плохо подчинял себе своих баронов и даже не сам выбирал себе союзников. На горизонте Англии возник призрак «войны Алой и Белой розы». Ее предвестия не могли упрочить английское владычество во Франции. Потеря материка лишь усугубит ситуацию на острове.

Ошибки Сомерсета

Тем не менее искал ли войны Карл VII? Это как раз не факт. Он демонстрировал свою новую силу, но прежде всего затем, чтобы взять верх на неизбежных переговорах, на которых, как можно было надеяться, англичане покажут себя более сговорчивыми, чем во времена Бедфорда. Ведь с 1445 по 1447 гг. переговоры, более или менее добросовестные, не прекращались. Обменивались письмами, посольствами. Дюнуа ездил в Лондон. Перемирие несколько раз продлевали, но заключение мира было обусловлено выполнением обещаний, данных при браке Генриха VI с Маргаритой Анжуйской. Так, капитан Ле-Мана Осберн Мандефорд без конца находил все новые предлоги, чтобы не уступать город. Весной 1448 г. Дюнуа и Брезе были вынуждены привести под Ле-Ман небольшую армию и занять предместья, угрожая взять город штурмом. Мандефорд держался браво, даже предложил бой, но в итоге эвакуировал крепость. Тем не менее он со своими людьми после этого занял Мортен и Сен-Жам-де-Беврон — два городка, сильно пострадавших от войны и уже не защищенных.

Франциск I Бретонский немедленно выразил протест: под угрозой оказалось его герцогство. Правда, герцог Франциск ненавидел англичан. Очевидно, что операция Мандефорда была изолированной выходкой, но английский капитан взялся укреплять Мортен и Сен-Жам. Таким образом, легко было поднять крик о нарушении перемирия, и Карл VII не преминул этого сделать: условия перемирия запрещали укреплять новые крепости на границе.

Французы и англичане еще вели переговоры, но тон стал резче. Каждая сторона выдвигала список своих претензий. Охотно перечисляли допущенные противником нарушения перемирия. Сомерсет повел себя «надменно», и его собеседники были вынуждены призвать его к порядку. Встретившись в Лувье, Гильом Кузино и епископ Чичестерский Адам Молейнс стали состязаться в изобретательности, устроив юридическую дискуссию, в которой каждый толковал условия перемирия к выгоде своей стороны. Дошло до спора о том, распространяется договор на Бретань или нет. И французы сразу напомнили, что герцог Франциск — в полной мере подданный, вассал и племянник короля Карла VII. Прошли времена, когда Иоанн V Бретонский лавировал меж обоих лагерей. Франциск I решительно встал на сторону Валуа. Но у епископа Молейнса были свои аргументы: спорные города — нормандские. Герцог Бретонский не имеет оснований говорить, что угрожают ему.

Правду сказать, англичан устраивало, что на бретонской границе возникло некоторое беспокойство. Герцог Франциск повел себя вызывающе по отношению к ним, внезапно принеся оммаж Карлу VII, и велел арестовать собственного брата Жиля, не скрывавшего симпатий к Ланкастеру. Генрих VI это воспринял с изрядным неудовольствием. Налет Осберна Мандефорда в конечном счете означал английский реванш.

В то время как внимание было привлечено к конференциям в Лувье, Сомерсет готовил громкий и масштабный удар. 18 марта 1449 г. Генрих VI написал Карлу VII, предлагая новую конференцию, которая может состояться 15 мая в Пон-де-л'Арше. Можно провести переговоры о мире вообще и о последних нарушениях перемирия в частности. А 24 марта Франсуа де Сюрьенн, по прозвищу Арагонец, внезапно захватил город Фужер.

Арагонец был одним из лучших капитанов Генриха VI. В Англии он теперь стал членом Королевского совета и рыцарем Подвязки. В последнее время он командовал гарнизоном в Вернёе, но за последние месяцы дважды ездил в Англию. Было известно, что он имел долгую беседу с Саффолком. Его вернёйский гарнизон укрепили прежде других гарнизонов в Нормандии, не более и не менее угрожаемых. По приказу Сомерсета в Вернёй даже подвезли дополнительные боеприпасы. Короче говоря, история с Фужером не могла быть случайной выходкой капитана, действующего по собственной инициативе.

Гильом Кузино тогда находился в Руане, где переговоры с Сомерсетом были в полном разгаре. Он разгадал провокацию. Послав письмо, он предупредил Карла VII.

На бретонскую границу с тремя сотнями копий двинулся маршал де Лоэак. В подкрепление ему был придан адмирал де Коэтиви — он считался специалистом по осадам. Когда Сомерсет в свою очередь написал королю Франции в конце апреля, прося его не вмешиваться в это дело, было уже поздно. Сомерсет выражал сожаление по поводу захвата Фужера, но отнюдь не проявлял склонности возвращать город. Карл VII не поддался на обман: он сделал вид, что продолжает переговоры о перемирии, притворно обратился за советом к герцогу Бургундскому и стал готовить ответный удар.

13 мая он заявил Сомерсету, что не намерен обсуждать мелкие детали перемирия в момент, когда происходит самое вопиющее нарушение этого перемирия.

Вполне ясно, что в настоящий момент рассматривать другие посягательства, оставляя в стороне фужерское дело, столь великое и столь огромное и столь прямо направленное против существа означенного перемирия, значило бы мало способствовать поддержанию оного перемирия.

В ночь с 15 на 16 мая под крики «Святой Ив! Бретань!» Жан де Брезе и Робер Флоке захватили маленькую крепость Пон-де-л'Арш. Карл VII не расторгал перемирия: это просто был ответ на захват Фужера. Но все знали, что Брезе близок к королю, а Флоке — бальи Эврё. Возгласы никого не обманули. Именно этого и хотел король.

В последующие дни люди Карла VII наложили руку в Бовези — на Жерберуа, в Нормандии — на Конш, в Гиени — на Коньяк. Это было уже не просто предупреждением. Сомерсет был достаточно глуп, чтобы удивиться этому по-настоящему. Забыв о Фужере и сделав вид, что не знает о напрасной отправке им отряда к Сенту, он пришел в панику от мысли, что война может возобновиться в неблагоприятной ситуации. Он сообщил в Лондон, что не считает возможным удержать Нормандию.

Отвоевание Нормандии

«Степенный и осторожный», по выражениям своего будущего историка, епископа Тома Базена, Карл VII теперь плел свою интригу. 17 июня 1449 г. был заключен союзный договор с Франциском Бретонским; договор предусматривал, что, если Фужер не будет возвращен через короткое время, союзники вступят в войну с англичанами. В то же время Филипп Добрый сообщил королю, что одобряет это решение, выразив лишь пожелание, чтобы, прежде чем возобновить войну, посоветовались с принцами крови Франции. Герцог Бургундский теперь в официальных актах называл себя «герцогом Божьей милостью», и Карл VII тщетно протестовал против этого. Открыто причислив себя к принцам крови, Филипп придал последней стадии Столетней войны выраженный национальный колорит.

Не теряли времени королевские легисты, уже несколько лет находя все новые подтверждения былого единства короля и нации. В трактате, изобилующем выдержками из подлинных документов, хранящихся в королевских архивах, Жан Жувенель дез Юрсен демонстрировал несостоятельность притязаний Плантагенета на корону Капетингов. У агиографов, преданных делу короля, в лице «святого» Хлодвига начали проглядывать черты Карла VII: обоих королей во всем поддерживало Провидение, оба были основателями французской нации. И освободителями Аквитании — тоже…

Теперь Карл VII делал все по порядку. 17 июля в своем замке Ле-Рош-Траншельон близ Шинона он собрал Большой совет. Там присутствовали принцы крови, как желал Филипп Добрый. Каждый говорил по очереди. Общее мнение было таково, что король Франции сделал даже больше, чем требовала справедливость. В нарушении перемирия был повинен не он. Канцлер Гильом Жувенель дез Юрсен — брат Жана — заранее подготовил мудрое решение: по мнению принцев, для короля было бы бесчестием не защитить свой народ и не изгнать англичан. Это означало перевод конфликта на национальный уровень, однако без отказа от старых рыцарских понятий: долг сеньора оказывать покровительство своим людям весьма удачно оправдывал войну, которая уже не была насилием со стороны сеньора-короля по отношению к его вассалу-герцогу, потому что Ланкастер, в отличие от Плантагенета, уже не был вассалом для Валуа.

В тот же день Дюнуа был назначен «наместником марок за реками Соммой и Уазой до самого моря». На коннетабля де Ришмона, дядю герцога Франциска, была возложена ответственность за охрану бретонской границы.

31 июля в присутствии двора Карл VII принял английских послов — Жана Ланфана и Жана Кузена. Им официально заявили, что время дискуссий прошло.

Разумным было атаковать сначала Нормандию. Если в Гиени англичане по большей части могли рассчитывать на сочувствие общества, то большинство нормандцев от них отвернулось. От земли Ко до Котантена английская администрация встречала только уклончивость, помехи, а то и козни. Даже прелаты — епископ Авранша в 1437 г., аббат Шербура в 1442 г. — утверждали, что не в состоянии провести перепись своих владений, как из-за небезопасности дорог, так и из-за нежелания жителей. Налеты, нередко удачные, которые совершали отряды сторонников Карла VII, всегда находили помощь со стороны сочувствующих в городах и поддержку в деревне. Тридцать лет оккупанты жили в постоянном ожидании подвоха.

Не станем обманывать себя. Англичане — это значило беспорядок. Это значило налоги и солдаты. Сторона Карла VII очень легко приобрела репутацию врагов фиска — английского — и противников мародерства. Люди, которых менее всего можно было заподозрить во враждебности по отношению к Генриху VI, не упускали случая, ничем не рискуя, пожалеть о временах Генриха V: тогда царил порядок. Во всяком случае, некоторые в это верили, пусть даже они поторопились поверить, что порядок царит как раз во владениях буржского короля. Образцовое поведение частей Карла VII, дисциплинированных и оплачиваемых, укрепляло боевой дух участников нормандского сопротивления: было известно, что армия Валуа — отныне — воздерживается от грабежа. Не платя денег своим гарнизонам, Генрих VI проигрывал по всем статьям: его люди теряли популярность и были готовы к быстрой капитуляции. Некоторые английские капитаны решили помешать сговорам французов с противником, казня все больше народу. Этим они ничего не выиграли.

Кампания началась 20 июля. Дюнуа бросил отряд Брезе на Верней, ворота которого открыл привратник-сообщник. Потом, оставив английский гарнизон, запершийся в башне, Дюнуа двинулся навстречу армии, которая во главе со старым Талботом вышла из Руана на помощь Вернёю. Если говорить о помощи, то Талбот спешно скомандовал отступать, едва узнав, что французы ищут с ним боя. В конечном счете он заперся в Руане.

Дюнуа теперь был спокоен. Он пришел в Эврё, потом соединился с армией, которую из Пикардии привел граф де Сен-Поль. К середине августа большая часть городов Нормандии: Понт-Одемер, Пон-л'Эвек, Лизьё, Берне — сдались. Дюнуа закрепился в Лизьё, завязал отношения со сторонниками французской короны, готовыми действовать в Кане, сообщил Карлу VII, что того ждут. 30 августа 1449 г. в Лувье король Франции впервые с давних пор провел заседание своего Совета в Нормандии.

Только что пали Мант и Верной. Сен-Поль подавил последние очаги английского сопротивления в земле Бре, Дюнуа сделал то же самое на левом берегу. Один взял Гурне и Нёфшатель, другой продвинулся до Аржантана. В сельскую местность вступил герцог Алансонский и без труда занял Сеез и Алансон. Стало известно, что гарнизон Дьеппа захватил Фекан. Оставалось взять Руан, чтобы англичане больше не запирали выход из Сены.

Последние пребывали в прострации. Крах, происшедший за два месяца, слишком уж соответствовал худшим ожиданиям Сомерсета. Пришедшая в сентябре весть, что на сцену вышли бретонцы, лишь усугубила ситуацию. Франциск I Бретонский считал своим долгом отомстить за Фужер, и при нем был его дядя Ришмон. Запертый в Руане, Сомерсет не мог и мечтать вмешаться в события в Котантене. Ему пришлось довольствоваться отправкой в Лондон призыва о помощи.

Герцог Бретонский не замедлил подойти к Фужеру, уже осажденному его братом Пьером. Он вошел в Нормандию, занял Кутанс и Гранвиль, потом Сен-Ло. Карантан и Валонь сделали вид, что сопротивляются. К середине октября дело было закончено. Франциск I вернулся к Фужеру и помог брату захватить город, который пал 5 ноября. Наконец он ушел на зимние квартиры. Оскорбление было смыто.

В Руане хорошо поработал один тайный агент Карла VII. Его звали брат Жан Конвен, и он был августинцем. Позже король был вынужден платить ему ренту в пятнадцать экю за то, что тот два месяца сновал между Руаном и Лувье. Через него Карл VII получал информацию о положении в городе. Король даже мог согласовать свои действия с теми, которые со своей стороны намеревались осуществить руанцы.

Королевская армия появилась под Руаном 9 октября. Ей командовал лично Карл VII, которого сопровождали король Рене, граф Менский, маршалы де Лафайет и де Жалонь и весь двор. Но показать силу было недостаточно; Дюнуа был вынужден подумать о штурме. Он вновь появился под Руаном 16 октября, устроил диверсию на севере против Бовуазенских ворот и метнулся чуть восточней, к Сент-Илерским воротам, которые посвященные горожане в тот самый момент открыли. Однако Талбот успел отреагировать. Дюнуа отступил. Но англичане совершили ошибку, перебив на месте горожан, заподозренных в соучастии: общественное мнение приняло сторону жертв. Руанцы считали, что лучше договориться с Карлом VII, хотя бы затем, чтобы победители не устроили грабежа.

Поэтому часть горожан открыто собралась в ратуше и передала королю, что готова упростить ему задачу в обмен на определенные обещания. Сомерсет был парализован; он не мог помешать этому сговору. Но он по крайней мере попытался вмешаться в переговоры. Карл VII соизволил пообещать, что разрешит англичанам свободно удалиться, если только они не будут противиться передаче города. Дело было ясным: если гарнизон окажет сопротивление, к нему проявят меньшее великодушие.

Сомерсет отказался капитулировать. Впрочем, уже было поздно. Утром 19 октября вспыхнуло восстание. Англичане укрылись в замке. Тем же вечером Дюнуа вступил в Руан через Мартенвильские ворота.

Осажденный без надежды на помощь, лишенный артиллерии, в то время как французы крушили замок ядрами, Сомерсет еще попытался торговаться о сдаче, но потом принял условия победителя: немедленный отказ от Кодебека, Танкарвиля, Онфлёра, Арка и Монтивилье. 29 октября англичане вышли из замка и ушли в направлении Кана.

Люди французского короля проследили, чтобы вступление их армии в Руан не дало повода ни к каким эксцессам. Англичане были непопулярны. Карл VII считал важным не уподобиться им. Торжественный въезд, совершенный им 10 ноября 1449 г. в три часа пополудни, был триумфом, достойным этой победы. Всем даровали прощенье. Королю было довольно и того, что он взял верх.

Зеваки, которых приучили презирать буржского короля, поняли, что время переменилось. Ведь процессия была воистину исключительной. Вслед за духовенством и латниками, вслед за лучниками и трубачами выступал за герольдами великолепный белый конь, которого вели под уздцы, без всадника. На высоком седле — дамском, которое было обтянуто сукном, расшитым лилиями, — искрился драгоценный ларец, содержащий в себе большую печать Франции. Далее на парадном коне следовал Гильом Жувенель дез Юрсен в длинном, подбитом мехом облачении канцлера, а непосредственно за ним двигался сам король Карл, «закованный во все белое» и сидящий на маленьком коне, покрытом таким же золотым сукном с лилиями, как и иноходец, везущий ларец.

Люди показывали друг другу Потона де Сентрая, несущего большой меч короля, и Жана Авара, держащего королевский стяг с тремя золотыми лилиями на лазоревом поле. Четыре конных пажа везли копье, дротик, секиру и арбалет короля. Четыре руанских горожанина держали балдахин.

Добрый народ восхищался шапкой Карла VII — шапероном из седого бобра с отворотами алого атласа, обшитыми золотым и шелковым шнуром. Застежка спереди была украшена огромным бриллиантом. Об этом долго говорили.

Проехал и Дюнуа. Поговаривали, что один только прибор меча Орлеанского бастарда стоил двадцать тысяч экю. Узнавали короля Рене, принцев, знатных баронов. Горожане увидели в лицо и человека, одно имя которого все чаще ассоциировалось с деловой средой, — королевского казначея Жака Кёра.

За королевским штандартом малинового атласа с вышитым изображением святого Михаила, сопровождаемым по углам золотыми солнцами, двигалась армия: около трехсот копий под началом итальянца Теода де Вальперга, старого королевского приверженца из трудных времен, еще шестьсот в конце процессии под началом Шарля де Кюлана и шестьсот лучников, которых вел Пьер Фротье, сир де Прёйи. Демонстрируя достоинство, король Франции в то же время показывал и силу.

В соборе запели «Те Deum». Карла VII принимали архиепископ Руанский в митре, а также епископы Эврё, Лизьё и Кутанса. Перед порталом, на возвышении, две девушки держали белого оленя, которого они преподнесли королю. Олень встал на колени. Во всяком случае, в это верили те, кто его видел.

Новый бальи Руана был назначен еще летом — это был Гильом Кузино, бывший полномочный представитель Карла VII. Он представил королю нотаблей. Суверен получил ключи от города и тут же передал их новому капитану — Пьеру де Брезе. Горожане пели «Те Deum» от всего сердца — они выпутались из положения без особого ущерба.

Для зрелища было сделано немало. На перекрестке баран — несомненно, из раскрашенного дерева — извергал вино из рогов и ноздрей, «а ниже воду». Известно, что для этого сделали десять-двенадцать трубок…

Из окна за триумфом наблюдал Талбот. Старый солдат остался в Руане, попав в число заложников, которых потребовал Карл VII. Печаль не мешала ему как знатоку восхищаться армией, которую ему показывали. Через недолгое время его выслали в Дрё для жительства под надзором. Он произнес о короле слова восхищения, которые стали повторять. Его освободили.

Купеческие круги быстро сделали из осенней кампании те выводы, которые напрашивались. В первые дни 1449 г. два клирика из города Парижа, Мартин де ла Планш и Тибо Тюд, купили совсем новый реестр, чтобы вносить туда «французские компании» — непременные сообщества «ярмарочных» торговцев и парижских горожан, — которые, как ожидалось, будут зарегистрированы после победы. Взятие Руана вслед за взятием Дьеппа означало открытие заново большого торгового речного пути, ведущего в Ла-Манш, а также в Центральную Францию и в Бургундию. Первым, кто явился в Дом с колоннами на Гревской площади, был 8 октября купец из Труа, привезший от имени французской компании груз из ста тысяч сельдей, купленных в Дьеппе.

Отныне по Сене перемещались сюренское и оксерское вино, пикардийское и нормандское зерно, копченая и соленая бочковая сельдь от рыбаков Нормандии и Артуа. Реку бороздили суда, которые везли вверх и вниз по течению поленья и хворост из Севра, балки из Вилле-Коттере, мостовой камень-песчаник и мельничные жернова из Ла-Ферте-су-Жуарр, сено с Нижней Сены, яблоки и груши из Нормандии, финики из Испании, лопаты и деревянные ложки работы вексенских ремесленников, сукна из Руана и инструменты из Кана. С октября 1449 г. в окружении купеческого прево поняли, что Столетняя война кончается. Реестр был готов.

Однако взятием Руана поход не закончился. Карл VII на самый суровый период зимы отправился в Жюмьеж. Там он пережил горестное событие — смерть Агнесы Сорель. Дюнуа тем временем развивал преимущество, созданное летом. 1 января 1450 г. после трехнедельной осады, в которой показали себя шестнадцать толстых бомбард, капитулировал Арфлёр. 18 февраля после месяца осады пал Онфлёр, 22 марта после недельной осады — Френе-ле-Виконт.

Потом стало известно, что англичане переходят в контрнаступление. Призыв о помощи, отправленный в сентябре Сомерсетом, был услышан, и 15 марта в Шербуре высадился с армией Томас Кириэл. Он собирался через Валонь и Кан идти на Руан. История повторялась. Как в 1346 г., как в 1415 г. Триумфальный набег, начатый на Котантене, должен был закончиться разгромом французов где-нибудь близ Креси или Азенкура. «Наш черед!» — воскликнул Сомерсет.

В середине апреля 1450 г. эта английская армия двинулась на Кан. Кириэл методично отвоевывал крепости, захваченные осенью Ришмоном. Капитан Валони Абель Руо тщетно ждал, что его осажденному городу придут на помощь: Франциск Бретонский и Артур де Ришмон решили не торопиться.

Карл VII занервничал и поручил графу Жану де Клермону, сыну герцога Бурбона, выправить ситуацию на Котантене. Кстати, король был бы не против назначить собственного наместника вместо герцога Бретонского, у которого со временем могло возникнуть искушение расположиться в Нормандии как у себя дома. Клермон двинулся на Котантен. Он встретился с англичанами на реке Вира, не успев соединиться с Ришмоном, который был еще рядом с Сен-Ло.

Клермон предпочел бы уклониться от боя до подхода главных сил. Он решился 25 апреля атаковать только затем, чтобы избежать бунта собственных солдат, свирепевших от зрелища англичан, которые спокойно переходят Виру и беспрепятственно направляются в Бессен. Кириэл собирался соединиться в Кане с Сомерсетом. Лучше было сейчас столкнуться с Кириэлом, не дожидаясь подкреплений от Ришмона, чем потом иметь дело с Кириэлом и Сомерсетом вместе, притом без гарантий, что к тому моменту Ришмон подоспеет.

Англичане вечером 14 апреля расположились в Форминьи, на дороге между Карантаном и Байё. Клермон в последний раз попытался связаться с коннетаблем — послал к нему гонца и назначил встречу в Форминьи под утро. Англичане ни о чем не подозревали. Заметив авангард графа де Клермона, они решили, что неминуема стычка. Через миг они поняли: предстоит сражение.

Клермон под утро ждал коннетабля. Поэтому он не рисковал отдавать приказ об атаке. Кириэл воспользовался утренней передышкой, чтобы укрепиться. Спешно выкопали несколько траншей, в землю врыли несколько кольев. Это было рассчитано на французскую конницу.

Кириэл думал, что это его Креси. Он забыл об артиллерии. В полдень кулеврины генуэзца Жирибо обрушили на англичан град мелких ядер, которые не нанесли бы большого урона каменной кладке, но оказались смертоносными для людей и лошадей. Чтобы захватить кулеврины, англичане взяли на себя инициативу в сражении.

Исход был еще неясен, когда на горизонте появилась большая армия. Крики радости в рядах англичан, приветствовавших приход Сомерсета, заглохли, когда стало очевидно, что это Ришмон с его тремястами копьями и восемьюстами лучниками.

Опасаясь попасть в окружение, англичане покинули оборудованные ими позиции и выстроились в боевой порядок перед Форминьи. Атака французской конницы под командованием Брезе смяла их левый фланг. Ришмон атаковал с фронта.

В дело вмешались нормандские крестьяне. Они хотели внести свой вклад в победу. Они сделали для этого немало, соревнуясь, кто перебьет больше всадников, выбитых из седла, и лучников, оружие которых не давало им преимуществ в рукопашном бою.

К вечеру 15 апреля Нормандия для Ланкастеров была потеряна. Разгром оказался полным. Тщательно подсчитали убитых англичан — 3774, и хронисты всерьез спорили, сколько было убито французов: пять, шесть, восемь или двенадцать. Коэтиви сделал из этого вывод:

Монсеньора коннетабля послал нам Бог.

В самом деле, без Ришмона англичане имели бы численное преимущество и остались на укрепленных позициях.

Английским гарнизонам больше не приходилось ждать подмоги. Авранш сдался Франциску I, наконец вступившему в войну. Клермон и Дюнуа соединились, чтобы войти в Байё. Для нанесения окончательного удара прибыл Карл VII: 5 июня 1450 г. он расположился у ворот Кана, в Арденнском аббатстве. Была организована осада: Дюнуа встал с юго-востока, со стороны Воселя, Ришмон и Клермон — с запада, напротив аббатства Мужей, Э и Невер — с северо-востока, напротив аббатства Жен. Артиллерия проделала в стене бреши. 24 июня Сомерсет предложил капитуляцию, не дожидаясь бойни, в которую превратился бы штурм. 1 июля Дюнуа принял ключи от города. 6 августа Карл VII совершил въезд, который он ловко связал со всеобщей амнистией, поставив Кан на одну доску с Руаном. Король простил даже купцов из Берне, снабжавших английскую армию. Страница была перевернута. Сомерсет отплыл в Кале.

С продолжением военных действий у Карла VII возникли затруднения. Война не прекращалась с предыдущего лета, и казна опустела. Жак Кёр ссудил сорок тысяч экю. Позже оказалось, что для этого ему самому пришлось влезть в долги.

21 июля сдался Фалез. Там обнаружили Талбота, который еще раз спас свою свободу, пообещав — шел Святой год[103] — отправиться в паломничество в Рим. Через три дня капитулировал Домфрон. Последней английской крепостью был Шербур, для осады которого пришлось использовать всю мощь королевской артиллерии. Братья Бюро установили бомбарды даже на взморье, где на пушки дважды в сутки приходилось надевать кожаные чехлы, чтобы они не пострадали от прилива. Шербур открыл ворота 12 августа.

Англичане отплыли к себе на остров. Ровно год назад, день в день, Дюнуа занял Понт-Одемер. Начав платить армии двенадцать месяцев в году, Карл VII порвал с традиционным циклом набегов и осад, каждый год начинающихся заново. Пятнадцать лет административных, финансовых и военных реформ наконец принесли свои плоды.

Ришмон был назначен губернатором Нормандии, Пьер де Брезе — великим сенешалем. Гильом Кузино стал бальи Руана, Робер Флоке — бальи Эврё.

Франсуа де Сюрьенн — Арагонец — добился, чтобы о его причастности к фужерскому делу забыли. Он присоединился к Карлу VII, честно отослав свой орден Подвязки Генриху VI. Он стал человеком победителя, который нуждался в таких солдатах. Ему нашли дело. В конечном счете Арагонец стал бальи Шартра.

Отвоевание Гиени

В Гиени для короля Франции дела обстояли хуже. Население ничуть не сочувствовало ему. Прагерия не слишком вдохновила баронов играть на руку тому, кто, в отличие от Карла V, уже даже не был их сувереном. Горожане знали, насколько их благосостояние зависит от торговли с Англией; свою враждебность они проявили еще при Карле V. Что касается духовенства, оно объединилось вокруг Пея Берлана. До какой степени нормандцы ощущали себя в оккупации, до такой гасконцы чувствовали себя хозяевами в своем доме. Единственное, за что они упрекали англичан, — за их отсутствие, равнодушие, а не за их присутствие.

Если бы им пришлось выбирать, гасконцы, несомненно, поколебались бы, вставать ли им на сторону короля Англии против короля Франции. Но, по их мнению, вопрос так не стоял. Лондонский король их почти не притеснял, и они боялись, став людьми парижского короля, потерять все. Они боялись королевского фиска, чиновников, говорящих на языке «ойль», судей, пропитанных парижскими обычаями, иностранных гарнизонов. Бордо чувствовал себя отчасти столицей, и бордосцы не хотели отказываться от этого ощущения. Жюрада[104] со времен Черного принца усвоила привычку обходиться без господина.

К тому же бордосцы поверили, что наступил мир. Перемирия принесли торговле очень ненадежное процветание, но это процветание было неподдельным. Только за зиму 1444/45 г. в Гулль вывезли тридцать тысяч бочек вина — для этого понадобилось нагрузить не менее ста тридцати шести судов. Сохранение привилегированных связей с Англией сочеталось здесь со свободным доступом к виноградникам верховий, уже занятых Валуа; перемирие предоставило этот доступ английским купцам. С 1444 г. бордосцы верили в сохранение мира, хоть и видели, что французский король вооружается. Их могло только разъярить возобновление военных действий, вину за которое они возложили на Карла VII.

Пока завершалось дело в Нормандии, Гиень выжидала. Французы — равно как и англичане — не могли по-настоящему вести войну на два фронта. Альбре и Фуа, которых вскоре сменил граф де Пантьевр, руководили операциями, не берясь за большие задачи: до полного покорения Нормандии это было бы преждевременным. Пали Коньяк и Сен-Мегрен, потом Молеон и Гиш, потом Бержерак и Базас. 1 ноября 1450 г. Арно Аманьё д'Альбре, сир д'Орваль, разгромил армию, набранную мэром Бордо. Ничто из этого не имело решающего значения.

Прибытие Дюнуа весной 1451 г. стало сигналом к началу настоящего штурма твердыни Ланкастеров. На сей раз в деле должны были принять участие Жан Бюро и его артиллерия. В мае пал Монгион. Через некоторое время, атакованный с суши и блокированный с моря, сдался Блей. Флот, который послали на выручку бордосцы, был рассеян, и его преследовали вплоть до широты Руайана. Ближе к 1 июня свои ворота открыли Бург, Либурн, Кастийон и Сент-Эмильон. В свою очередь пал Фронсак. Теперь Дюнуа контролировал устье Дордони. Он послал Жака де Шабанна в Антр-де-Мер.

Шарль, сир д'Альбре, тем временем занимал южные позиции Ланкастеров: за несколько дней пали Дакс, Дюрас, Рионс.

В Англии Генрих VI был парализован в политическом отношении. Саффолк оказался в тюрьме, Сомерсета открыто обвиняли в неспособности. Герцог Ричард Йорк вел себя уже как признанный соперник короля, а не просто как претендент в члены Совета. Бордо понял, что от Лондона ждать ему нечего.

Посредником выступил капталь де Буш. Он призвал всех умерить свои притязания. Бордосцы официально передали королю Англии, что ожидают от него помощи и, если ее не будет, договорятся с Карлом VII и совесть их будет чиста, потому что их сеньор пренебрег своим долгом защиты вассалов. На самом деле никто не желал осады, поскольку таковая ожесточила бы противника, и никто не хотел разрушения Бордо. Будущим мэром города назначили Жака Бюро. Он вошел в город с охранным свидетельством, чтобы начать переговоры.

Пей Берлан отстаивал интересы паствы: пусть те, кто поддержит Карла VII, получат полную амнистию, а остальные — шесть месяцев, чтобы покинуть Бордо. Разговор шел об освобождении от налогов, о праве чеканить монету. Предусматривалось даже создание Бордоского парламента. Бордосцы были бы полными дураками, отказавшись от таких выгодных условий.

Была достигнута договоренность о сдаче города, если английские подкрепления не придут к 23 июня. Никто не появился, и на закате герольд это зафиксировал. 30 июня Дюнуа вступил в город. Его сопровождали Арманьяк, Невер, Ангулем и Вандом. В лице Невера и Вандома в триумфе Валуа участвовали Бургундская и Анжуйская династии. Жюраты принесли присягу на верность Карлу VII. То же сделал Пей Берлан.

Оставалась южная база бывшей сеньории Плантагенетов. 7 августа Дюнуа подошел к Байонне; 20-го город сдался. Народ изумился облаку, показавшемуся в небе 21 августа во время вступления в город французской армии: оно имело форму белого креста, эмблемы партии Карла VII. Облако меняло форму. Сначала в нем увидели корону, потом лилию. Ветер все разогнал. Об этом долго говорили в регионе.

Карл VII назначил губернатором Гиени графа де Клермона, а сенешалем сделал Оливье де Коэтиви.

Генрих VI ради Бордо не шевельнул пальцем. Он забеспокоился, что может прийти очередь Кале, и направил туда кое-какие подкрепления. Кале был континентальным портом английской торговли, которую король умело облагал сборами. Англия обеспечивала благополучие Бордо, Кале — благополучие Англии. В этом состояла вся разница.

В дела Кале уже вмешивался Филипп Добрый. Бургундские Нидерланды и особенно Брюгге и Антверпен были крайне заинтересованы, чтобы английские купцы лишились прямого доступа на континентальный рынок. Генрих VI хорошо знал, что потери Кале англичане ему не простят. Он приготовился к этому.

Оливье де Коэтиви спас Кале своими неумелыми действиями. Гасконцы запомнили, какие уступки им сделали в 1451 г. Они удивились, когда сенешаль вознамерился заставить их платить налог на содержание его войск. Положение, которое пообещал французский король, было ощутимо более благоприятным, чем то, к которому они привыкли при Плантагенете или Ланкастере.

Реальное положение всего через год оказалось намного хуже. В Бурж отправилась депутация; ей вежливо отказали. Посланцам Бордо дали понять, что им следует активно участвовать в обороне Гиени.

Бордосцы сочли, что их одурачили. С другой стороны, они очень плохо восприняли административную колонизацию, связанную с установлением нового режима. Гасконцы чувствовали, что попали под опеку, а бретонскую клику, окружавшую Коэтиви, переносить было трудно. Когда граф де Клермон объявил, что в случае опасности созовет бан и арьербан, это вызвало единодушное недовольство. Считалось, что завоеванные земли будут защищены за счет короля, но бордосцы не понимали, что король не может платить, не получая денег от податных. Старейшина де Сен-Серён возглавил заговор, в котором приняло участие большинство знатных гасконцев. В августе 1452 г. Гастон де Фуа и сеньор де Леспарр прибыли в Лондон, где Сомерсет только что вновь перехватил бразды правления. Йорк на время был оттеснен. Настало время заново позолотить королевский герб. Тем самым угроза, нависшая над Кале, была бы устранена наилучшим образом.

Командование было поручено Талботу. Флот был готов взять курс на Кале, где его ожидали Дюнуа, Ришмон и Брезе. 17 октября он снялся с якоря, направился к Жиронде и 20-го пришвартовался в Сулаке. 23-го англичане вступили в Бордо, не встретив реального сопротивления. Коэтиви много говорил об обороне, но ничего заранее не предпринял. Его схватили, прежде чем он успел вступить в бой. Граф де Клермон едва не попал в ловушку и спасся в последний момент. Французское владычество рухнуло как карточный домик.

Все произошло, как того и следовало ожидать. Через две недели англичане уже были в Либурне, Кастийоне, Рионсе, Кадийяке, Лангоне. Руо отстоял Фронсак, а Бонифачо де Вальперга сумел удержать Блей.

Карл VII воспринял весть о катастрофе хладнокровно. Он ждал, что на результаты его победы последует покушение в Нормандии; это произошло в Гиени. Стали готовиться начать действия весной.

Талбот начал кампанию в марте 1453 г. В его руки попал Фронсак. В качестве подкрепления к нему подошла армия под командованием его собственного сына, виконта Лайла. Теперь встала задача возвращения великой Аквитании, Аквитании Плантагенетов, Аквитании Бретиньи.

Но те, кто строил такие планы, не учли новой силы Карла VII. Король Франции был в состоянии набрать армию.

Граф де Клермон предпринял наступление с юга. С ним были Сентрай, Орваль, Вальперга и некоторые другие из тех испытанных капитанов, на которых догадались опереться для организации постоянной обороны королевства. Пройдя через Беарн, к нему присоединился граф де Фуа. В апреле-мае 1453 г. без труда удалось освободить область Базаса. На Иванов день Клермон и Фуа заняли Медок. Оба маршала, Лоэак и Жалонь, тем временем двинулись из Перигора и Ангумуа. При помощи Жоашена Руо и Жана Бюро они взяли Шале, потом Жансак. В начале июля они осадили Кастийон. Английский гарнизон направил в Бордо призыв о помощи. Талбот сделал вид, что считает его напрасным проявлением растерянности.

Их можно подпустить еще ближе!

То есть Талбот жертвовал Кастийоном и рассчитывал, что исход войны решится в битве за Бордо. Но население очень хорошо знало, что ждет гасконцев, слишком поспешивших в 1452 г. нарушить присягу на верность, принесенную Карлу VII в 1451 г. Оно так же обозлилось на Талбота, как прежде на Коэтиви.

И тем не менее старый воин не был безучастен к несчастью земли, которую столько раз опустошала война. Узнав о приближении Клермона, он задумал ограничить ущерб для населения за счет правильной «битвы» — столкновения на ристалище, достойного рыцарей. Он предложил французам назначить «день».

Мы не можем иметь о вас определенных сведений, потому что вы каждый день перемещаете лагерь и переходите в другую местность. Дабы не гневить Бога и не отягощать и не разорять бедный народ, если вам будет угодно остановиться и подождать в сообразном месте в открытом поле, чтобы там встретиться, мы уведомляем вас, что в течение трех ближайших дней будем там собственной персоной. Так не отступайте же! И да падет вина на вас!

Это случилось 21 июня. Клермон согласился и ждал три дня под Мартиньясом. Талбот приблизился, сделал привал в двух лье от французов, накормил коней и велел отступать к Бордо. Лучники с дороги устали и не могли следовать за армией. Клермон и его всадники увидели их на привале и перебили.

Талбот просто-напросто решил, что французов слишком много. Предлагая устроить «битву», он был плохо осведомлен. Но он зря заявил, покидая Бордо, что его возвращение будет триумфальным. Бордосцы пожали плечами.

Англичане не могли ждать, пока маршалы, занятые на Дордони, соединятся с графом де Клермоном, — тогда французов стало бы еще больше. Талбот сообразил, что обстоятельства уже не те, какие были до несостоявшегося «дня». Если он допустит соединение сил противника, время начнет работать на французов. Но если он заставит Клермона тщетно искать пропитания для своих войск в Медоке, который разоряли достаточно часто, чтобы там остались какие-либо ресурсы, то же самое время будет работать против французов. Талбот переменил мнение: Кастийон надо деблокировать.

Кастийон

Прожив на свете более восьмидесяти лет, старый капитан мало значения придавал новшествам. Он намеревался искрошить при помощи своих конных «копий» пехоту, составлявшую основное ядро французской осадной армии. Что касается артиллерии Бюро и Жирибо, то что она может сделать против движущейся конной лавины? Талбот рассуждал так же, как в свое время рыцари Филиппа VI или Иоанна Доброго об английских лучниках.

Под Кастийоном Лоэак, Жалонь, адмирал Жан де Бюэй и великий магистр Жак де Шабанн перегруппировали своих людей, распределив их между несколькими укрепленными пунктами и временным лагерем, где спешно возвели легкие укрепления — частокол и рвы. Утром 17 июля 1453 г. Талбот пошел на приступ. Шабанн и Руо как раз сумели защитить ядро своих войск: они увели все силы в лагерь, оставив лишь на высотах в стороне от поля два бретонских отряда. Англичане обладали инициативой, и казалось, что они на пути к победе.

Французы на этом сыграли: они выпустили своих коней. Животные помчались прочь в огромном облаке пыли. Многие в английской армии приняли это за начало бегства. Однако зрелище было совершенно неожиданным, и некоторые предположили, что следует выждать и понаблюдать, а то и разведать обстановку, прежде чем возобновлять атаку. Талбот не прислушался к этим благоразумным голосам. Он решил смять беглецов. С криками «Талбот! Святой Георгий!» английская конница бросилась в атаку на укрепленный лагерь, иначе говоря, на то, что можно было принять за арьергард бегущей армии, еще не тронувшийся с места.

Перед частоколом на английскую конницу обрушился ливень свинца. Это открыл огонь Жирибо, тщательно нацелив свои орудия на место, где он ожидал появления врага. Англичане без прикрытия пытались под ядрами преодолеть ров. Появление бретонских всадников, до тех пор укрывавшихся в засаде на высоте, заставило их круто повернуть. Теперь англичане оказались меж атакующих бретонцев и французов, вышедших из укрепления. Отбиться для них оказалось невозможно. Вырвались лишь отдельные беглецы, которых потом встречали близ Сент-Эмильона. Талбот и его сын в этом побоище нашли смерть. Через три дня Кастийон капитулировал.

После этого Бордо был обречен. К Карлу VII приехал гонец от Жака де Шабанна, привезший стальное оплечье храброго Талбота. Король благочестиво помянул усопшего, велел отслужить «Те Deum» в честь победы и отправился к Бордо с частями, остававшимися в резерве для финального штурма. Во всех городах королевства провели процессии по случаю полного поражения англичан.

Граф де Фуа осадил Кадийяк, граф де Клермон взял на себя осаду Бланкефора. Впрочем, сопротивления больше почти никто не оказывал. В середине августа Бордо был осажден, а флот блокировал его порт. Жан де Бюэй поставил свою артиллерию в Лормоне. Король расположился в сердце Антр-де-Мер.

Бой при Кастийоне уничтожил английскую армию. Об организации какого-то подобия обороны больше не было и речи. Бордосцы страшились мести короля Франции и без колебаний поддержали своего нового сенешаля Роже де Камуа, пытавшегося собрать последних из стойких и помочь осажденным крепостям. Но все было тщетно. 19 сентября пал Кадийяк. Далее наступила очередь Рионса и, наконец, Бланкефора.

Англичане в Кадийяке пытались капитулировать как обычно, предложив десять тысяч экю за возможность свободно уйти. Карл VII пренебрег этим предложением: он им передал, что денег ему хватает. Англичане были отправлены в тюрьму. Капитан города был гасконцем; его обезглавили на месте за измену. Прошли времена, когда крепости брали одну за другой и защищали одну за другой одни и те же воины. Английские солдаты изрядно удивились, что не могут искать лучшей участи в другом месте.

Положение под Бордо было не самым блестящим. Французы тщетно искали провизию в разоренном краю. Этого-то и добивался Талбот, но его уже здесь не было, чтобы этим воспользоваться. Бедствия осаждающих усугубила эпидемия чумы. Что касается осажденных, они умирали от голода. Англичане заговорили о капитуляции — им грозила самое большое тюрьма. Гасконцы знали, что им грозит веревка или топор, и колебались дольше. Наконец они отправили к Карлу VII парламентеров — дворян, бюргеров и клириков. Те сказали, что готовы на все, лишь бы бордосцам оставили жизнь и имущество. Король посмотрел на них пренебрежительно: он сделает с ними, что захочет.

Бюро начал обстреливать город из пушек. Жители дрогнули. 8 октября в Лормоне их депутаты приняли условия короля. Бордо должен был заплатить сто тысяч экю и терял все привилегии. Тем, кто хотел уехать в Англию, дозволялось туда отправиться. Король изгнал двадцать гасконцев, которых считал более виновными, чем другие. Это были те люди, которые в первую очередь ждали, что их повесят. Они были рады и тому, что остались в живых. На этих условиях Карл VII простил город.

19 октября 1453 г. англичане вышли с оружием и направились на свои корабли. Карл VII позволил себе роскошь дать каждому экю на пропитание. Через несколько часов над Бордо взвилось знамя с лилиями. Но король погнушался вступать в город. Оставив Клермона и Бюро следить за завоеванной территорией, он поселился в Лузиньяне.

Столетняя война кончилась. С точки зрения Бордо, завершилась трехвековая борьба.

Все вполне сознавали, что для Франции пришли новые времена. Была выпущена медаль с изображением Карла, Которому Хорошо Служат. Медаль отчеканили в 1451 г. в честь Карла Победоносного. Вокруг щита с тремя лилиями шла в два ряда простая легенда:

Когда я была сделана, без различия
Осторожному королю, другу Божьему,
Подчинялись повсюду во Франции,
Кроме как в Кале — сильной крепости.

Это было правдой.


Примечания:



1

В 1326 г. английский король Эдуард II отрекся от престола в пользу своего сына под давлением восставших баронов в главе с его супругой Изабеллой Французской и был убит в заточении в 1327 г. (прим. ред.).



10

Villeneuve (букв, «новый город») — одно из традиционных названий новых поселений во Франции в средние века (прим. ред.).



101

Тристан Отшельник станет при Людовике XI, сыне Карла VII, прево и одним из самых приближенных людей короля, приобретя самую зловещую репутацию (прим. ред.).



102

Фаблио, появившееся в 1468 г., главный герой которого — хвастливый, но трусливый солдат (прим. ред.).



103

Святой, или юбилейный, год празднуется католиками в круглые даты Рождества Христова. Впервые эту дату велел праздновать Бонифаций VIII в 1300 г. с интервалом в 100 лет, потом интервал сократили до 50 и до 25 лет (прим. ред.).



104

Муниципальный совет Бордо (прим. ред.)






 


Главная | В избранное | Наш E-MAIL | Добавить материал | Нашёл ошибку | Другие сайты | Наверх