Глава V

Расколотое королевство

Удары, полученные Францией в 1346 г., имели тяжелые последствия для единства королевства. Некогда Куртре стало оскорблением для короля, униженного ремесленниками, но прочная власть дала возможность быстро восстановить положение. Через два года был Монс-ан-Певель. А между тем королевство волей-неволей поддерживало своего короля, игравшего против Бонифация VIII жизненно важную партию.

Ситуация изменилась. Король, обремененный поражением при Креси и отказавшийся помочь Кале, не пользовался надежной поддержкой. Быстрая победа в Касселе в 1328 г. сыграла роль Божьего суда в пользу новой династии, а оммаж в Амьене стал апогеем ее признания людьми. Но, чтобы сохранить политический эффект этих первых успехов, нужен был другой человек, а не Филипп Валуа. Задолго до Креси и ночного бегства монархию Валуа начали расшатывать посредственность правящих кругов и нескончаемое соперничество влиятельных сил.

Филипп VI не был ни опытным политиком, ни одаренным военачальником. Склонный по натуре к рыцарственности, это был ловкий и храбрый человек. Хороший наездник, хороший фехтовальщик, он был щедр с друзьями и великодушен к врагам. Он был верен тем, кто хранил верность ему. Но надолго сохранял ненависть к тем, кто его предал.

Он хотел быть рассудительным и называл себя таковым. Он насмотрелся на авантюрные выходки своего отца Карла Валуа. Он намеревался быть беспристрастным, верным. В общем, благородным героем.

Король был мужем весьма отважным и весьма сведущим в воинском деле, ибо с юных лет приучился к оному и не прекращал упражняться.

Этот портрет, набросанный Фруассаром — писавшим то, что твердили во Франции, — показателен. Филипп был рыцарем, а не королем. А в те нелегкие времена королевство остро нуждалось в руководителях.

В Королевском совете было множество принцев, но каждый считал нужным заботиться о своих интересах. Легисты из высшей администрации, крупные бюргеры, ворочающие деньгами, безденежные дворяне, во всем рассчитывающие только на короля, — все они были хорошими слугами, но никто не выглядел настоящим правителем. В сложной политической конъюнктуре 1328 г. Филипп VI не захотел ни разочаровывать тех, кто поддержал его, ни выталкивать в ненужную оппозицию многих из тех, кто честно служил последним Капетингам. Поэтому политическое и административное окружение Валуа было одновременно слишком многочисленным и крайне неоднородным. Там возникали интриги и конфликты.

Первое столкновение клиентел началось скоро: клиентела герцога Эда Бургундского, брата королевы, в политической жизни предвоенных годов рассчитывала на многое. Верный человек герцога Миль де Нуайе быстро занял место важного советника короля; в 1336 г. он получил очень выгодную должность кравчего Франции. Дальновидный дипломат, Нуайе считался вдохновителем перехода королевства к обороне и борьбы за союзников, пока что перехваченных англичанами. Именно он по 1344 г. по-настоящему возглавлял Совет. До конца царствования, сохранив большую или меньшую близость к королю, он останется выразителем политической мудрости. Но Нуайе был человеком осторожным и воздерживался от того, чтобы открыто увлечься властью: казни Ангеррана де Мариньи в 1315 г. и нескольких других опал было достаточно, чтобы показать этому политическому поколению отрицательные стороны слишком явного фавора.

Итак, Филипп VI правил в Совете — Совете, где канцлер Гильом Флот, маршал Матье де Три (служивший уже пятому суверену) и епископ Жан Мариньи тоже играли роли первого плана. В отсутствие короля Совет продолжал править за него.

Потому не было ничего удивительного, что и в передних принцев, и в Генеральных штатах шла борьба за доминирование в Совете.

Бретонское наследство

Первая серьезная трещина в единстве королевства возникла в Бретани. По мере того как герцог Иоанн III старел, многие начинали зариться на его престол: трижды женатый, Иоанн III имел лишь незаконнорожденных детей. Его брат Ги де Пантьевр умер за десять лет до него. Его сводный брат Жан де Монфор был еще жив, но оба ненавидели друг друга.

Король хотел наложить руку на герцогство, и Иоанн III не возражал против сделки, в результате которой Бретань бы отошла Валуа, а наследники Бретани в качестве компенсации получали нарочно созданное герцогство Орлеанское. Но эта идея настолько всколыхнула бретонцев, что Иоанн III не стал настаивать. Единственным результатом этого проекта в Бретани стала широкая враждебность к королю Франции.

Прямой наследницей Иоанна III была его племянница Жанна де Пантьевр. В этом не было никаких сомнений: кутюмы Бретани допускали, чтобы умершего наследника представлял его собственный наследник. На ту неопределенность, которая возникла при передаче наследия в Артуа, в Бретани нельзя было сослаться. Но старый герцог относился к Жанне с недоверием — не из-за ее личности, а потому что нельзя было предсказать, в чьи руки угодит Бретань в результате такого наследования. Несмотря на иную юридическую ситуацию, в Бретани противники Жанны нашли те же оговорки, которые несколько лет назад оправдали отстранение Жанны Наваррской.

Против Жанны де Пантьевр было возможное право ее дяди Жана де Монфора; его поддержали все, кого тревожила кандидатура Жанны. Как и при передаче престола двадцать лет назад, они утверждали, что по представительству можно передавать бретонские фьефы — оспаривать кутюмы было трудно, — но не само герцогство.

Лично заинтересованный во французской короне, Филипп VI был мало склонен отстаивать право женщин в наследовании. К тому же ему приходилось признавать французский обычай, согласно которому младшие братья имели первенство перед дочерью старшего. Однако он скорректировал позицию, когда в 1337 г. после провала нескольких брачных проектов — в том числе с братом Эдуарда III, а также с сыном Филиппа д'Эврё, то есть с будущим Карлом Злым, — а значит, и вариантов союза, Жанна де Пантьевр вышла за принца из рода Валуа, королевского племянника Карла Блуаского[35]. Не убоявшись парадокса, король Франции, обязанный своим престолом новому принципу непригодности женщин к управлению, стал сторонником новой племянницы.

Кризис начался 30 апреля 1341 г., когда умер Иоанн III. Продлится он двадцать три года.

Жан де Монфор с полным основанием не испытывал к королю никакого доверия. Он счел разумным упредить события, при этом послав в Париж длинную записку с обоснованием своих прав. Не дожидаясь королевского арбитража, он утвердился в Нанте, сделал вылазку в Лимож, чтобы перехватить казну герцога, которую Иоанн III счел нужным поместить там, в замке предков по матери, спрятав от особо наглых притязаний, и, наконец, созвал ко двору вассалов герцога Бретонского. К его немалому удивлению, большинство на приглашение не откликнулось.

К войне готов был Монфор, а не его соперник. За несколько недель так и не встретив настоящего сопротивления, он силой захватил одну за другой все крепости герцогства. Самые долгие осады продолжались восемь-десять дней. Так Жан де Монфор приобрел портовые города Брест, Ванн и Эннебон, такие административные метрополии, как Ренн, крепости, позволявшие сдерживать противника, как Сусиньё, Оре и Плоэрмель. Лишь Жослен устоял: задерживаться было некогда.

Поскакал к замку Жослен. Но тот был столь крепким, что он не смог взять его и отправился далее.

Карл Блуаский не успел опомниться, как его соперник уже владел практически всей Бретанью. Что было хуже всего для ставленника короля Франции, Монфор сумел завоевать популярность.

За ним стояло великое множество бретонских рыцарей и оруженосцев. Он привлекал их любовь дарами, и любовь добрых городов тоже. И держал большой и полноценный штат. Повсюду велел платить хорошо и щедро, ни в чем не обманывая, так что все были довольны им и его людьми и говорили: «У нас добрый сеньор, судя по тому, как он себя показывает».

Те, у кого новый хозяин Бретани вызывал беспокойство, предпочли исчезнуть. В смутные времена у средневекового рыцаря был один испытанный выход — он уходил в крестовый поход. На границах христианского мира неверных хватало, так что бретонские рыцари удалялись в Гранаду, в Пруссию, на Восток.

Они нашли оправдание, чтобы покинуть Бретань, как только положение дел изменилось.

Монфор хорошо знал, что Филипп VI не примет от него оммаж. Он решил, что король Франции — это Плантагенет; в июле того же 1341 г. он прибыл в Виндзор. Эдуард III встретил его с радостью, принял оммаж и дал новому вассалу инвеституру на герцогство. В качестве награды он присовокупил английское графство Ричмонд.

Вернувшись на материк, Жан де Монфор узнал, что его требуют в Париж. В самом деле, его вызвали на суд пэров. Графиня, его жена, советовала ему не ехать. Он предпочел поставить точки над «i». В конце концов, как говорили ему, дело упростится, если Валуа соблаговолит дать ему инвеституру на Бретань.

Итак, он предстал перед королем, но с очевидной осторожностью. В большом покое дворца, со стенами, покрытыми коврами, он мог видеть лишь враждебные лица. Там были герцоги Алансонский и Нормандский — брат и сын короля, несколько принцев, таких, как герцоги Бургундский и Бурбонский, графы де Блуа, Форе, Понтьё, Вандом. Были сеньоры де Куси, Сюлли, Краон. Весь цвет баронства, верного Валуа.

Монфор попытался уклониться от ответственности за виндзорское дело: король плохо осведомлен. Зато он утверждал, что нет лучшего наследника Бретани, чем он. Разве он не брат последнего герцога?

Филипп VI отложил решение. Суд вынесет приговор лишь через пятнадцать дней. Тем временем Жан де Монфор ни в коем случае не должен был покидать Париж.

Претендент на Бретань понял, что получит отказ и что у него очень много шансов закончить свои дни в тюрьме. Его соперник был племянником короля. Дело было нечисто. Он сказался больным. Никто не удивился, что его не видно несколько дней. На самом деле он покинул Париж вечером того же дня, когда явился в суд, с одним-двумя верными людьми и, возможно, переодевшись слугой. За несколько переходов, двигаясь днем и ночью, он достиг Нанта.

Когда узнали, что произошло, Филипп VI оказался в довольно глупом положении. Вероломный вассал начал мятеж, когда считали, что он еще под стражей. На этот раз все мосты были сожжены — Жанна Фландрская заявила об этом супругу безо всяких прикрас:

В соответствии с тем, что вы начали и предприняли, вы получите войну. Нет ничего более истинного.

Его люди понемногу присоединялись к нему, покидая Париж один за другим, чтобы не привлекать внимания. У Жана де Монфора было много людей, но много и денег: рискуя быстро расточить казну Иоанна III, он мог нанять солдат. Он перешел в наступление.

Вняв совету графини, у которой было сердце мужчины и льва, он отправился по всем городам, замкам и крепостям, которые подчинились ему, и назначил повсюду добрых капитанов, и разместил пеших и конных наемников, как счел нужным, и сообразно сделал большие запасы провианта, и столь хорошо платил всем наемникам, что каждый охотно служил ему.

7 сентября 1341 г. суд пэров, собравшийся в Конфлане, вынес приговор, которого все ждали: Карлу Блуаскому было позволено принести оммаж за герцогство Бретань.

Герцог Нормандский немедленно возглавил большую армию, которую усилили генуэзские наемники, и отправился вводить Карла Блуаского во владение Бретанью. Поначалу это была победоносная военная прогулка. С ходу взяли крепость Шантосо на левом берегу Луары, закрывавшую путь к Нанту. В ноябре благодаря сообщникам, которым помогла политическая оплошность Жана де Монфора, удалось внезапно ворваться в Нант. Монфор, считавший себя в безопасности, был схвачен во время сна.

Война двух Жанн

Если бы Иоанн Нормандский предпринял хоть какое-то усилие, чтобы обеспечить своему отцу-королю власть над герцогством, и если бы дело сразу не переплелось с конфликтом между Валуа и Плантагенетом, вопрос Бретани был бы, несомненно, решен.

Но Иоанн Нормандский знал, что наступает зима, и слишком быстро удовольствовался сделанным. Он думал, что в Бретани все дело лишь в соперничестве личностей и что захват узурпатора в плен положит этому конец. Даже не дойдя до Ренна, он повернул обратно в Париж, гордясь тем, что везет пленника, чтобы посадить его под стражу в Лувр. Он оставил позади, в Ренне, женщину, политические достоинства которой недооценил. Жанна Фландрская, графиня де Монфор, против Жанны де Пантьевр: началась война «двух Жанн». Раскол Бретани усугубится.

Лагерь Карла Блуаского, человека, который ссылался на право Жанны де Пантьевр, а на самом деле был ставленником Филиппа VI, привлекал к себе всех, кому сильная королевская власть даже в пределах герцогства гарантировала минимум свободы от власти герцога. Это были бароны, епископы, аббаты. Это были крестьяне из Восточной Бретани, бретонцы-«галло»[36], которых король некоторым образом защищал от господства «бретоннанов»[37]. Партия Жанны де Пантьевр на самом деле была партией тех, кому не столь важен был сильный герцог, а Бретань казалась слишком бретонской.

За Жанной Фландрской, которая сражалась за своего супруга и — после его смерти в 1345 г. — за маленького Иоанна IV, их сына, стояли бретоноговорящий Запад, экономическая мощь бретонских городов, не желавших, чтобы их интересы приносили в жертву интересам королевских городов, масса сельских нотаблей, деревенских помещиков и приходских священников, которых не беспокоил герцог, но постоянно раздражали королевские налоги и особенно десятина.

Это была и партия англичанина. Ведь Жанна Фландрская знала, что одной ей не справиться. Оставив Ренн на верного капитана Гильома де Кадудаля, она обосновалась в Эннебоне, то есть в одном из самых защищенных портов. Этот умный выбор позволил ей благодаря выходу к морю контролировать внешние связи. Очень скоро она приступила к переговорам.

Летом 1342 г. она послала гонцов к Эдуарду III — это был настоящий призыв на помощь, который дошел до Лондона почти в то же время, что и призыв гасконцев, враждебно воспринимавших успехи Валуа. Эдуарда достаточно занимали шотландские дела, чтобы он мог запросто ввязаться в дела на материке, но он был герцогом Гиенским и понимал, что, оставаясь у себя на острове, потеряет богатую сеньорию — все, что осталось от наследия Плантагенетов. И потом, если постоянно тревожить Валуа на материке, разве это не станет самым эффективным средством не дать ему помогать шотландцам?

Устроить вторжение в Бретань или в Гиень, было все равно: поддержка партии Монфора вынудит Филиппа VI усилить присутствие в Бретани, уменьшив тем самым давление на Гиень. Так Эдуард III убивал двух зайцев — спасал свое континентальное наследие и получал союзника в лице будущего герцога Бретонского.

В разгар зимы он решил показать силу. Робер д'Артуа, по-прежнему активно действовавший при Плантагенете, взял, затем потерял Ванн. После тяжелого ранения Робера доставили в Англию, где он вскоре скончался. Эдуард III прибыл в Бретань лично, попытался взять Ренн и Нант, разорил Динан. Но английская армия теряла время в борьбе с противником, постоянно уходившим от боя. Грабя страну, она лишь увеличивала свою непопулярность, чем без устали пользовались сторонники графа Блуаского. Легатам Климента VI не составило труда добиться перемирия в Малетруа, заключенного 19 января 1343 г.: англичане устали, а французов беспокоило присутствие английской армии на материке.

В Париже отомстили за перенесенный страх: один из крупных бретонских сеньоров, Оливье де Клиссон, был приговорен к смертной казни за то, что сдал Ванн англичанам. Его обезглавили на городской площади, а тело повесили под мышки на Монфоконе. Заодно казнили и несколько второстепенных лиц.

С этого момента главные герои событий поменялись. Эдуард III больше не появится в Бретани; Жанна Фландрская, которая начала сходить с ума от бедствий, закончит жизнь в Англии, в маноре Тикхилл, в заточении, которое для нее едва ли скрасят тридцать долгих лет болезни. Между тем ее сменила новая Жанна — Жанна де Бельвиль, вдова Клиссона, которая создала грандиозное каперское предприятие и тем самым подорвала всю французскую морскую торговлю. Она не знала, что ее сын, тоже Оливье, однажды станет коннетаблем Франции. Пока что ребенок воспитывался в Англии вместе с маленьким Иоанном IV, где понемногу возненавидел того, из-за чьего несчастья им пришлось играть вместе.

Исход борьбы оставался неясен. Несмотря на перемирие, продолжалась война засад, налетов на деревни и грабежей ограниченного масштаба. Политическая география Бретани совсем запуталась: одна деревня стояла за одних, соседняя — за других. Во многих уголках Бретани люди жили так, будто герцога у них вообще нет.

Между тем поражение французов стало очевидным еще с 1343 г. Королевская армия удерживала Нант и Ренн, но остальные земли не контролировала. Английский король размещал в городах свои гарнизоны, назначал капитанов. Другая армия, командование которой Филипп VI поручил герцогу Нормандскому, едва подойдя, узнала, что заключено перемирие и что место в герцогстве занято. Хотя авторитет партии Монфора был подорван пассивным сопротивлением сельской местности, Карл Блуаский почти не получил от этого выгоды. В 1344 г. он взял Кемпер, и ненужной резни при этом хватило, чтобы у многих бретонцев, слабо вовлеченных в политический конфликт, изгладить воспоминания о прошлогодних английских грабежах.

Филипп VI пожелал проявить рыцарственность. За расплывчатое обещание не возвращаться в Бретань он освободил Жана де Монфора. Тот счел, что обещание было сделано под принуждением, и прежде всего поспешил вернуться в герцогство. Он заявил, что возобновляет оммаж Эдуарду III, и заперся в Эннебоне. Там в сентябре 1345 г. он и умер.

Эта смерть прояснила ситуацию. Жанна Фландрская все больше погружалась в безумие. У Эдуарда III руки были развязаны. Он взял Иоанна IV под опеку. Понятна уверенность, которую он смог проявить в следующем году, унизив Валуа на Сене. Креси был прямым следствием войны двух Жанн.

Пока Эдуард III брал Кале и обеспечивал себе удобный плацдарм, а Дерби охранял границу Гиени, французская Бретань постепенно переходила в руки английской армии, которой командовал Томас Дэгуорт. У сторонников Карла Блуаского вскоре осталось лишь графство Пантьевр. Карл попытался в 1347 г. взять Ла-Рош-Дерьен, только что сданный англичанам его людьми, которым вовремя не помогли. Дэгуорт напал на него с тыла глубокой ночью. Схватка была беспорядочной, но племянник короля Франции попал в плен. Отправленный в Англию и заключенный в лондонскую башню Тауэр, Карл Блуаский вновь появится в Бретани лишь через пять лет.

Теперь в бой следовало вступить Жанне де Пантьевр, как это некогда сделала Жанна Фландрская во имя своего мужа Жана де Монфора. Но Жанна де Пантьевр была сделана из другого теста. А у короля Франции хватало забот в Париже, чтобы не раздувать бретонское дело снова. Герцогство продолжало страдать, но суверены туг были ни при чем. Черная чума сделала на время невозможной любую масштабную акцию.

Именно в этой войне мелких стычек такие люди, как Бертран Дюгеклен, учились военному искусству. Хватало и удачных ходов, и выгодных возможностей. Формировались банды, состоявшие из солдат, оставшихся без жалованья, и из разбойников, готовых на все, в том числе и наняться на регулярную службу.

Так, прославленный капитан Томас Дэгуорт встретил свою смерть в августе 1350 г. под Оре, погибнув в засаде, устроенной несколькими приверженцами Жанны де Пантьевр.

Что касается «Битвы тридцати», она бы осталась второстепенным событием, если бы не хронисты, от Жана ле Беля до Фруассара, обеспечившие ей резонанс в истории и особо подчеркивавшие рыцарскую этику участников боя.

«Битва тридцати» — это война, превратившаяся в праздник. Это была «баталия» в том смысле, который придавали этому слову герольды, приказывая вести бой по точным и строгим правилам чести и верности. Это был эпизод войны, но в то же время и опасное развлечение рыцарей, которые скучали и у которых война на пустых дорогах не вызывала энтузиазма.

Инициатива исходила от капитана крепости Жослен Робера де Бомона, одного из верных сторонников пантьеврской партии. В середине марта 1351 г. он подступил к Плоэрмелю, где немецкий капитан по имени Бранденбург командовал гарнизоном от имени Монфора, в который входили бретонцы, англичане и несколько немцев. Бранденбург поднял мост и опустил решетку. На штурм надежды было мало, а для осады Плоэрмеля у Бомона не было средств. Он окликнул противника и предложил ему нечто больше похожее на турнир, чем на военную акцию:

Нет ли здесь ратников, двух-трех, которые пожелали бы скрестить клинки с троими во имя любви своих дам?

Этих людей явно не интересовал национальный конфликт. Зато они были проникнуты — в основном понаслышке — представлениями из дешевой литературы, то есть популярных героических поэм и романов, о рыцарях Круглого стола. Тот же Фруассар, у которого «Дело тридцати» вызовет крайнее восхищение, вложит немалую часть своего таланта в «Мелиадор», настоящий роман в духе артуровского цикла.

Ответ немца был достоин полученного им предложения. Сражение предстояло ради чести — конечно, не ради политических интересов. Бранденбург ясно сказал то, что думал о дуэли двух-трех, предложенной Робером де Бомоном: она продлится недостаточно долго, и большого удовольствия от нее не будет.

Их дамам не хотелось бы, чтоб они позволили столь жестоко убить себя в одном-единственном поединке. Ведь это было бы испытание судьбы, которое слишком быстро закончится. И приобрели бы в нем лишь поношения и имя безумцев, а не честь и награды.

Но скажу вам, что мы сделаем, ежели вам будет угодно. Возьмем двадцать-тридцать ратников из вашего гарнизона, и я возьму столько же из нашего. И выйдем на доброе поле, где никто нам не помешает и не побеспокоит нас. И повелим под угрозой петли нашим ратникам с той и другой стороны и всем, кто станет на нас смотреть, дабы никто не оказывал бойцам ни насилия, ни помощи.

Итак, тридцать на тридцать, турнир ради прекрасных глаз красавиц. Робер де Бомон согласился. Бранденбург закончил переговоры так:

Тот, кто хорошо покажет себя здесь, обретет больше чести, нежели в поединке.

В обоих лагерях выбрали по тридцать бойцов. Бранденбург дополнил английский отряд несколькими бретонцами и немцами. Все это заняло три дня.

Утром дня битвы бойцы выслушали мессу, облачились в доспехи и прибыли на ристалище. Четверо-пятеро из каждого лагеря были на конях, остальные пешими. Хотя французы Бомона заставили себя ждать, англичане их хорошо приняли. Наконец битва, в страшном лязге скрестившегося оружия, могла начаться. Казалось, вернулась эпоха великих витязей.

С одной и с другой стороны вели себя учтиво, словно все были Роландами или Оливье.

Протрубили перерыв. У французов был один убитый, у англичан два. Выжившие сняли доспехи, выпили свежего вина и дали перевязать себе раны. Никто не торопился. Сражались благородные бойцы. Воспользоваться слабостью противника было бы вероломством.

После перерыва возобновили схватку. К вечеру англичане потеряли девять человек. В их числе был и Бранденбург. Выжившие сдались: бежать считалось бы позором. У французов погибло шестеро, не считая умерших от ран.

О подобных подвигах не слышали со времен крестовых походов. В последующие годы на выживших здесь будут показывать: об их героизме говорили шрамы на лицах. До франко-английской войны было еще очень далеко.

Нормандские бароны

Обратимся к Нормандии. Там ситуация была совершенно иной. Волнения в Бретани возникли в результате конфликта за наследование короны герцогов. Волнения же в Нормандии шли снизу. С 1314 г. они почти не прекращались, так как нормандские бароны очень не жаловали королевский произвол, игнорирующий их налоговые и судебные прерогативы. Циклические восстания Аркуров — только один пример из самых заметных, но можно было бы привести и другие. Так, Жан Мале, сир де Гравиль, объединял недовольных и был вдохновителем малых войн на Нижней Сене.

Рауль де Бриенн изображал принца: в Нормандии он был графом д'Э, но также графом де Гином, шателеном Арраса и Ланса, имел владения как в Пуату, так и в Ниверне, как в Англии, так и в Ирландии. Он не лишал себя права вести независимую внешнюю политику. В 1335 г. он командовал французской армией, собранной для отправки в Шотландию, но в качестве «генерал-капитана», нанятого по контракту, а не назначенного королем. Его нормандская политика была прежде всего одной из клеточек куда более обширной игры.

В политическом отношении Англия была отделена от Нормандии скоро полтора века, с тех пор как в 1204 г. Филипп Август отвоевал последнюю у Иоанна Безземельного. Но мир Вильгельма Завоевателя и Ричарда Львиное Сердце был живучим. Многие крупные и средние нормандские землевладельцы имели вотчины по обе стороны Ла-Манша, и в Нормандии почти не было аббатства без какого-нибудь приората в Англии. Всем придется взвесить, чего им будет стоить поддержка того или иного лагеря. История сделала их англо-нормандцами; какую бы сторону они ни выбрали, они были обречены на конфискацию.

Восстание и бегство Жоффруа д'Аркура в 1343 г. показало всю серьезность болезни. Филипп VI чувствовал себя окруженным изменниками. Ему пришлось велеть арестовать нескольких нормандских рыцарей — сообщников Аркура. Он должен был обезглавить товарища своей юности Оливье де Клиссона, одного из немногих баронов, имевших владения как в Нормандии, так и в Бретани. Он казнил организаторов дерзкого заговора против Карла Блуаского, а затем нескольких союзников Аркура, случайно найденных во время взятия Кемпера. Для правосудия Филиппа VI 1343 г. и весна 1344 г. были отмечены головами, слетающими с плеч за заговоры против власти суверена.

Первые Генеральные штаты

Однако в том же 1343 г. король посчитал необходимым в первый раз созвать представителей королевства, то есть архиепископов и епископов, аббатов монастырей и отдельных докторов университетов, основных баронов и уполномоченных, избранных с этой целью добрыми городами.

Казна была пуста. Турский ливр падал. В 1336 г. он еще составлял 82 грамма чистого серебра, а в конце 1342 г. стоил всего 16,6 грамма серебра. Налог еще бывал только чрезвычайным, податные не забывали об этом и очень косо смотрели на то, что право короля брать у них деньги, предусмотренное для особых случаев, никак не прекращает действовать. Представление о постоянных государственных расходах, не связанных с образом жизни суверена и его личной службой, укладывалось в головах очень медленно.

Подданные короля видели, что цены растут, кроме цен на зерно, которые могли бы восстановить покупательную способность крестьян и сеньоров-землевладельцев, живущих за счет натурального оброка, десятины или полевой подати. Городские бюргеры замечали, что в результате инфляции стремительно обесцениваются их ренты, арендная плата и задолженности им. Короче говоря, все были недовольны.

В марте 1343 г. король предпринял две операции, финансовая прибыль от которых далеко не компенсировала их пагубных политических последствий. Он решил собрать, несмотря на перемирия, налог в четыре денье с ливра — 4 из 240 денье, составлявших один ливр, то есть 1,7 %, — обложив им продажи и сославшись в оправдание лишь на потребности обороны королевства. Он реорганизовал габель, то есть королевский контроль над торговлей солью, контроль, который обосновывал, но плохо оправдывал обложение налогом этого продукта первой необходимости. Введенная Людовиком X в году, когда шли спекуляции солью, габель поначалу выглядела приемом регулирования рынка, выгодным для потребителей. За тридцать лет все наконец поняли, что это еще один налог.

Оставалось покончить с инфляционным кризисом, в отношении которого никто не сознавал, что это элемент векового развития экономики. Все считали, что монета обесценивается, потому что финансами плохо управляют. Кричали о спекуляциях, даже об измене. Находить козлов отпущения было, конечно, легче, чем лечить болезнь.

На Генеральных штатах, созванных в Париже в августе, Франция еще была представлена целиком — как Франция языка «ок», так и Франция, где для выражения согласия говорили «ойль», «да». Скоро Лангедойль и Лангедок будут собираться по отдельности.

Король сделал им предложение, какое уже делал в свое время его дядя Филипп Красивый: он будет чеканить гроши и серебряные денье, аналогичные монетам Людовика Святого, той «доброй монете» Людовика Святого, на которую ссылались уже почти сорок лет, а Штаты разрешат ему по-прежнему взимать налог с продаж. Таким образом, внушалась идея альтернативы налог-монета, уже представленная во всех провинциальных хартиях 1315 г.: подданные короля за участие в расходах монархии покупают право на твердую монету.

Если бы порча монеты была лишь следствием королевского произвола с единственной целью получить прибыль для казны, такая сделка была бы обоснованной. Но с тех пор как инфляция была связана с нехваткой платежных средств и прежде всего с нехваткой серебра, предложения такого рода стали мошенничеством. Король очень хорошо знал, что сохранить твердую монету не удастся, даже если бы удалось ее восстановить, поскольку баланс рынка ценных металлов был уже не тем, что во времена Людовика Святого. Зато он получал налог.

Из соображений выгоды депутаты Штатов были заинтересованы в твердой монете. Знать, прелаты, бюргеры — все они были кредиторами, собственниками, вкладчиками. Дефляция означала повышение ценности их вкладов. Налог же отягощал всех. Те, кто умел переложить его бремя на других, относились к нему не так враждебно, как к девальвации монеты. Когда пьешь вино из своего виноградника и получаешь учетные проценты, лучше налог на вино, покупаемое в кувшине в таверне, чем слабая монета.

Ведь депутаты были лицами привилегированными. Привилегии имели знать и духовенство, налоги с которых собирали по особому режиму. Привилегии имели бюргеры, которые считались представителями оставшейся части нации и всегда стремились отстоять экономические льготы, предоставленные их городу или ремеслу. Для парижан было особо важно сохранить монополию на торговое судоходство на Средней Сене между Йонной и Уазой и на самих этих реках. Они следили за сохранением своей юрисдикции, распространявшейся на всю экономическую жизнь столицы и области. Они не забывали о своей способности приобретать дворянские фьефы.

Но именно привилегированные лица завидовали друг другу. Привилегия была правом на юридический партикуляризм и правом урезать привилегию другого. Об этом хорошо сказали парижане:

Ваши люди из вашего города Парижа заключили денежный договор с Вами по причине арьербана, и в оном договоре было сказано и оговорено, что вклад должны вносить люди всякого разряда.

И тем не менее декан и капитул Парижа стараются избавить от сего некоторых жителей города Парижа, уверяя, что это их «гости» (арендаторы), ибо один должен денье, а другой полушку чинша либо иные суммы за их дома, хоть и не имеют другой юрисдикции или сеньориальных прав…

У оных декана и капитула имеется несколько приставов, каковые постоянно служат в парижской церкви, и каждый носит жезл на свою службу, каковые, по их словам, освобождены от налогов. И, ссылаясь на оных приставов, они обращаются к парижским бюргерам, самым богатым, и продают им должности приставов, дабы за это тем дали льготу, обходя и подрывая Ваше право, во вред и в ущерб добрым людям вашего города.

Поскольку король еще не был вынужден торговать привилегиями, парижанам все-таки пришлось поступить, как всем остальным, — они согласились платить налог, взамен на который король 26 октября 1343 г. восстановил твердую монету: он установил курс гроша чистого серебра в 15 турских денье, тогда как прошлым летом грош стоил 60 денье. Естественно, должники всякого рода, особенно арендаторы, не преминули расшуметься. Они были должны десять или сто денье. Они по-прежнему должны десять или сто. Но в денье серебра стало больше, и легко понять, что получишь их меньше…

Генеральные штаты 1343 г. по-настоящему не потребовали реформ в том смысле, как понимали это слово сорок лет назад или будут понимать в 1346 г., когда это слово станет лейтмотивом Штатов. Об ограничении монархического произвола речи еще не было. Единственной уздой для королевского абсолютизма был Совет, а двери в него открывал король.

Что касается совершенствования механизмов управления, Филипп VI не ждал, чтобы от него этого потребовали. Уже в апреле 1343 г. он опубликовал ордонанс, которым восстановил несколько институтов, подрываемых хорошо известными пороками: совмещением должностей, некомпетентностью, неясностью задач. Одной из язв этой системы были подложные акты, в силу которых король давал или предоставлял, часто не зная этого, владения или милости, о величине или масштабах которых ни он, ни его люди никогда не узнают. В этом плане король не питал иллюзий: он хорошо знал, что те, кто ему служит, извлекают из этого выгоду. Но не мог же он обойтись без слуг…

Чиновники — мы бы сказали, должностные лица — как таковые не были представлены в Генеральных штатах, и удачным политическим ходом было пожертвовать немногими из них на алтарь налоговых требований. Бароны, прелаты и купцы на этот раз были едины: все беды королевства от этих государственных нахлебников — «крючков» из королевских судов, богачей из финансовой администрации, короче говоря, королевских слуг.

Штаты ничего не потребовали, но они ощутили, до какой степени королевская политика зависит от их доброй воли. Им решать, будут ли у короля средства для управления или нет. С того момента волнение практически не прекращалось. Под одними и теми же словами — реформа, привилегии, льготы — каждый понимал свое. Но в воздухе витала мысль: чтобы оплатить свою войну и подавить мятежи, вспыхивавшие со всех сторон, король способен торговаться о самих основах политической жизни.

В такой атмосфере претензий в феврале 1346 г. открылись новые Генеральные штаты, собранные на сей раз раздельно: в Париже — Лангедойль, в Тулузе — Лангедок. Король готовил кампании в Аквитании и Бретани — никто не мог предвидеть кампанию в Креси — и не имел необходимых ресурсов. К тому же он желал реорганизовать налоговую систему; «подымная подать», то есть прямой налог по столько-то с «очага», должна была заменить косвенный налог, который тяготил экономику и парализовал ее в некоторые моменты, соляную габель, а также четыре денье с ливра.

Между тем Штаты очень быстро проявили интерес к растущему недовольству населения королевскими служащими, сержантами, прево, всевозможными уполномоченными, число которых при каждой возможности росло за счет страны. Король сделал некоторые уступки — в феврале в Париже, в мае в Тулузе, — чтобы «протолкнуть» налог. Однако ропот почти не стихал, а поражение при Креси добавило новую претензию: на сей раз искали виновных.

Для начала Филипп VI избавился от балласта — пожертвовал некоторыми из людей, причастных к власти. Жан Пуальвилен, крупный парижский бюргер, смотритель Монетного двора, королевский казначей, смотритель вод и лесов, стал одним из тех непопулярных советников, которые из-за Креси попали в тюрьму и должны будут выплатить значительный штраф, чтобы сохранить свое имущество. К таким относились также Пьер и Мартен дез Эссары; за освобождение Пьера дез Эссара выплатят пятьдесят тысяч турских ливров.

Пьер дез Эссар был в полном смысле слова выскочкой, заработавшим состояние на службе у короля. Его отец был мэром Руана, потом приехал в Париж во времена Филиппа Красивого и почти двадцать лет руководил Счетной палатой. Он сам, породнившись благодаря браку с одной из богатых семей парижских менял, сделал карьеру в финансовых конторах. Он побывал сборщиком королевы, казначеем короля, наконец, советником Счетной палаты. Правду сказать, он был поверенным Филиппа VI, как и обоих последних Капетингов. Он давал займы принцам. Он управлял финансами короля.

Филипп VI почти без колебаний обходился с такими людьми, как Пьер дез Эссар. Он арестовал их дюжину. Он отпустит их через несколько месяцев без суда, но за деньги. В чем их обвиняли? Лишь в том, что они были богаты.

Тем временем аббату Сен-Дени, аббату Мармутье и аббату Корби, трем духовным лицам, имевшим прочную репутацию честных людей, было поручено оздоровить управление финансами, восстановить некоторый порядок в денежном обороте и вновь подчинить Счетную палату. Получив новые титулы «генеральных депутатов по королевским делам в Париже», они фактически должны были реформировать высшую администрацию. Главными результатами этого наведения порядка будут установление контроля за выделением денег — это продлится лишь недолго — и окончательное разделение функций финансового контроля, которыми наделили Счетную палату, и управления финансами, которое осуществлял Большой совет. Впредь будет невозможно принадлежать одновременно к двум этим органам. Станет понятней, кто чем занят.

Эта попытка коренной реформы ничуть не помешала Штатам устроить королю разнос, когда в ноябре 1347 г. он снова собрал их, чтобы получить средства для ответного удара.

Из-за дурного совета Вы все потеряли и ничего не выиграли!

Принцы

Какой-то момент казалось, что Филипп VI, несмотря на разгром, вновь овладел ситуацией. В дипломатическом плане дни после Креси были отмечены даже некоторыми переменами в пользу французского короля. Герцог Брабантский Иоанн III, которого давно беспокоили периодические волнения в крупных фламандских городах и который едва ли хотел, чтобы эта зараза перекинулась на Брюссель, Мехелен или Антверпен, в сентябре 1345 г. пошел на контакт. Филипп VI ждал только знака. Как и Людовик Неверский, которого союз внутри Нидерландов избавил бы в случае новых акций коммун от слишком тесной зависимости от французского короля. Переговоры, отложенные из-за поражения, возобновились в мае 1347 г.; активное участие в них принял новый граф Фландрский Людовик Мальский вместо своего отца, погибшего при Креси. И в июне Сен-Кантенские соглашения скрепили новую систему союзов: Людовик Мальский женится на дочери Иоанна III, а Генрих Брабантский — старший сын герцога — на Жанне Французской, дочери будущего Иоанна Доброго. Их дети будут воспитываться при французском дворе.

В то же время непостоянный Людовик Баварский попал под удар папских приговоров. Его уже отлучили от церкви; в апреле 1346 г. Климент VI его низложил. И на сей раз выбор князей пал на одного из наиболее надежных союзников Филиппа VI — Карла Люксембургского, избранного в июле. Он был сыном того самого Иоанна Слепого, короля Чехии, который прибыл в Креси, чтобы погибнуть рядом со своим другом, королем Франции. Его сестра, Бона Люксембургская, вышла за наследника престола, герцога Иоанна Нормандского.

Новый римский король — так называли императора до коронации папой — был целиком заинтересован в том, чтобы разыграть французскую карту, которая стала франко-брабантской. Ведь Людовик Баварский не умер, и Карл IV Люксембургский не мог себе позволить остаться в одиночестве в трудной политической игре. Впрочем, в личности Иоанна III Брабантского было много привлекательного: герцог был мудрецом, которого уважала вся Европа. Он был и последним из Каролингов; по крайней мере, так говорили. Наконец, император Карл IV ничего не приобретал, если бы Эдуард III стал властителем Франции и Нидерландов. Он решительно вступил в союз с Францией. Пока Филипп VI договаривался с Брабантом, герцог Нормандский вел переговоры с избранным императором, которые завершились соглашением от 7 мая 1347 г.

Король Франции мог быть доволен переменами на своей восточной границе. Зато у него были все основания беспокоиться о других землях. В Гиени граф Дерби снова двинулся на север. Он уже занял Лузиньян, Сен-Максан, в общем, все Пуату. Если так будет продолжаться, скоро будет восстановлена большая Аквитания XII в., Аквитания герцогини Алиеноры. Все явно чувствовали, что краткое перемирие, заключенное благодаря папским легатам Аннибале Чеккано и Этьену Оберу — будущему Иннокентию VI — 28 октября 1347 г., через три месяца после падения Кале, очень непрочно; никто не мог знать, что Черная чума продлит это перемирие…

Но отнюдь не настоящее разрешение франко-английского конфликта. Ставки начали пугаться. В Бретани дело забуксовало: Карла Блуаского в июне 1347 г. взяли в плен, но Жанна де Пантьевр не хотела уступать. Никаких оснований для того, чтобы все это кончилось, не было. Тем временем Нормандия роптала, Артуа протестовало, дом Эврё выдвигал притязания. Наследник престола уже наделал достаточно глупостей, чтобы все запугать.

Филипп Валуа, ставший королем в результате импровизации, сделал все, чтобы второй король из его рода научился своему ремеслу. Герцог Иоанн заседал в Совете. Он командовал бретонской армией, затем гиенской. Он представлял короля в Авиньоне на коронации Климента VI. Он провел множество переговоров, как об объединении Дофине с вотчиной Валуа, так и о союзе с императором. Он учился войне, дипломатии, управлению, и Филипп VI во всем этом дал ему лучшего из наставников — герцога Эда Бургундского, брата королевы.

Однако король не сделал из старшего сына столь важную особу, как казалось на первый взгляд. Герцог Нормандии, граф Анжу, Мена и Пуатье, «сеньор завоеванных земель Лангедока и Сентонжа», будущий Иоанн Добрый на самом деле был всего лишь представителем отца в этих больших фьефах. Ими по-прежнему управляли королевские чиновники, делая это от имени короля. Что касается сеньорий — разбросанных по всему королевству, — которые Филипп VI на самом деле дал своему наследнику, чтобы тот жил на доходы с них, они годились для того, чтобы сделать его богатым сеньором, но не могущественным принцем. Если Филипп VI и был авантюристом на дорогах войны, он был осторожен на политической стезе.

После поражения Иоанн Нормандский получил свою долю непопулярности. Не он ли напрасно задержал королевскую армию на долгие недели под Эгийоном? В Королевском совете считали, что наследник престола окружен очень дурными людьми. Дело дошло до того, что его упрекали за советников, которых ему дал отец, и прежде всего за герцога Бургундского, чья звезда в политике клонилась к горизонту. Его, конечно, упрекали и за тех, кого он выбрал сам.

Кризис достиг пика в мае 1347 г., когда старший сын короля Франции счел необходимым просить у шурина, римского короля, династическую гарантию. Карл IV Люксембургский обязывался помочь Иоанну, если в соответствующий момент кто-то попытается помешать тому наследовать отцу.

Одно из двух: либо тогдашние опасения будущего Иоанна Доброго были основательными, и это изобличает очень непрочную политическую ситуацию, или они были напрасны, и подобный договор мог вызвать самую яростную реакцию. Как бы то ни было, наследник престола менее чем когда-либо был уверен в династическом будущем рода Валуа. Спокойная уверенность официальных хронистов не должна вводить в заблуждение: не все поддержали выбор, сделанный в 1328 г.

В то время как престол рода Валуа дал трещины, дом Эврё попытался вернуться к соглашениям о наследстве, которые нанесли ему ущерб. Вспомним, что Жанна Наваррская, дочь Людовика X и Маргариты Бургундской, получила в наследство королевство Наварру, в то время как ее дяди договорились придержать Шампань, одновременно и слишком процветающую, и слишком близкую к Парижу, чтобы оставлять ее принцессе, которая когда-нибудь обязательно передаст свою вотчину роду мужа. Жанна и этот муж, точнее Филипп д'Эврё, племянник Филиппа Красивого, должны были довольствоваться графством Ангулем, доход от которого был несоизмерим с доходом от Шампани, и графством Мортен, которое, возможно, приносило денежный доход, но политического веса не имело. Как и через несколько лет в отношении герцога Нормандского, власти постарались, чтобы ни у одного вассала Эврё во Франции не могло быть слишком обширного княжества. Очевидно, что после этой сделки Эврё затаили злобу.

Восшествие на престол короля из рода Валуа позволило подправить финансовую ситуацию. Теперь Эврё были богаты. Но это ничуть не мешало Жанне при любой возможности напоминать, что с ней поступили несправедливо. Кроме того, хотя она никогда не говорила об этом публично, можно полагать, что она была не слишком убеждена в исключительном праве мужчин наследовать престол, которое придумали, чтобы обделить ее. Тем ожесточенней королева Наварры настаивала, что она может притязать на гораздо большее, чем притязает сейчас. Она приобрела часть Котантена. В конечном счете она обменяла графство Ангулем на несколько крепостей и земель в Вексене, у ворот столицы, — Понтуаз, Бомон-на-Уазе, Аньер-на-Уазе. Владея землями от Котантена до Понтуаза, включая Мортен и, естественно, графство Эврё, ближайшие кузены короля вот-вот могли получить контроль над Нормандией.

Это начало вызывать тревогу. Что стало хорошо заметно, когда король воспрепятствовал браку Жанны де Пантьевр — как мы знаем, возможной наследницы Бретани, — с Карлом д'Эврё, сыном Филиппа и Жанны. Ведь однажды этому принцу предстояло стать обладателем всего нормандского наследства дома Эврё и впридачу королем Наварры, а если бы он еще и владел герцогством Бретанью, он бы сделался серьезнейшей угрозой для французской монархии. В конечном счете Жанна де Пантьевр вышла за Карла Блуаского — тот по крайней мере будет обязан королю всем, чем станет.

Шел 1337 год. Карл д'Эврё родился в 1332 г. С женитьбой он еще долго мог не спешить. Но он никогда не забудет, что его обделили до рождения и что его — с полным основанием — остерегались, прежде чем он научился ездить верхом. Этот принц крови действительно поставит под угрозу корону Валуа. Это его один испанский хронист в XVI в. наградит прозвищем Карл Злой, которое усвоят французские историки.

В ближайшее время Наварра предпочитала действовать в одиночку. Это стало особо ясным в период после Креси. Овдовев с 1343 г., энергичная королева Жанна правила своим пиренейским королевством, учитывая лишь собственные интересы. Не слишком желая, чтобы англичане, нанеся поражение Валуа, повернули оружие против нее, в марте 1348 г. она заключила соглашение, по которому за Эдуардом III признавалось право свободного прохода через все земли королевы-графини, отчетливо обязавшейся запретить доступ в свои крепости войскам Филиппа VI. Составленное для Наварры, это соглашение, очевидно, не относилось к нормандским крепостям дома Эврё; их Жанна держала как фьеф от короля Франции. Однако все уже поняли, что, выбирая между англичанами и французами, королева Жанна предпочла осторожность.

Через полгода Жанна — как ни в чем не бывало — спросила у Филиппа VI, не смущает ли его, что договор между Арагоном и Наваррой заключен против всех, без оговорки «кроме как против короля Франции». Тот окончательно утратил союз с Наваррой.

Артуа в руках короля

Пока принцы волновались и ждали удобных возможностей, мелкие феодалы и дельцы то здесь, то там поднимали ропот. Особенно в Артуа, где любой твердил, что графство платит королю налог на войну, но не получает от этого больших выгод с точки зрения обороны. Жители Артуа видели, как английский король с армией прошел от Креси к Кале. Они пострадали от непрестанных налетов армии, которая, чтобы развеяться от осадной скуки, жгла деревни и наводила страх на маленькие городки. Они не увидели ни короля Франции, своего сюзерена, ни своего сеньора герцога Эда IV Бургундского, женившегося на внучке и наследнице Маго д'Артуа. Тревога этих добрых людей была непритворной, проявляясь в письмах, которыми обменивались эшевены разных городов, чтобы получать сведения и поддерживать друг друга. Не сам ли бальи Арраса послал в Гент и Брюгге шпиона, пытаясь узнать, что замышляют принцы?

В том, чего требовали жители Артуа, не было ничего революционного. Они просто-напросто хотели, чтобы графство вошло в королевский домен. Стараясь щадить герцога Бургундского, Филипп VI колебался, отвергая идею присоединения в чистом виде: тогда надо было бы возместить герцогу ущерб. В конечном счете он избежал открытого кризиса, прибегнув к хитроумной процедуре: 2 декабря 1346 г. он взял Артуа «под свою руку». Иначе говоря, он не обирал герцога и не посягал ни на его права, ни на его владения, но взял на себя управление Артуа. Впрочем, все это объявлялось временным решением — «до тех пор, пока мы не устроим иначе».

Таким образом, это подобие захвата, сделанного с согласия герцога Бургундского и его жены, которые сознавали, в какой тупик их вовлекло небрежение предыдущих месяцев, было вынужденной мерой. С точки зрения права и морали сеньор, оставивший без защиты вассалов, не выполнял своих обязанностей. Но акт от 2 декабря 1346 г создал прецедент, о котором вскоре вспомнят Генеральные штаты: король заверил жителей Артуа, что деньги, взимаемые в Артуа, будут направляться на оборону этой области.

Мы желаем, дабы расходы и жалованье оплачивались так, как сие делалось до настоящего ордонанса, а излишек средств от рент, доходов, прибылей и жалований оного графства тратился, использовался и обращался на гарнизоны и охрану крепостей, каковые оный наш брат (герцог) имеет в оном графстве.

Прошло три недели. Герцог опомнился. В Мобюиссоне он пристал к королю. Королевская конфискация с Артуа была снята. Впрочем, страсти успели улечься. Но в следующем году, в преддверии нового и сложного наследования Артуа, Филипп VI вспомнит об этой идее.

Иоанн Добрый

Активно занимаясь этой дипломатией, Филипп Валуа выглядел не совсем уверенно. Выправил курс в следующем году после разгрома при Креси наследник королевства, вдруг выступивший заодно с деловым бюргерством, которым сам только что помыкал. Люди герцога Иоанна и жертвы чистки 1346 г. вновь появились в Совете, вошли в Счетную палату, заняли высокие посты в администрации. Иоанн завершил переговоры о дофинстве Вьеннском, которое дофин Юмбер II в 1349 г. уступил старшему сыну герцога Нормандского, внуку короля, который некогда станет Карлом V. Когда умерла вдова Эда IV, он даже взял на себя управление Бургундией.

Возможно, это была единственная реальная, и скромная, победа королевской власти в те годы, когда Филипп VI постарел — тогда в пятьдесят лет человек считался старым, а королю уже при Креси было пятьдесят три, — но когда взять власть в свои руки особо старался герцог Нормандский, ставший наконец хозяином своего герцогства и «сильным человеком» в королевстве. Когда 22 августа 1350 г. первый из Валуа умер, произошло то, на что не позволяли надеяться тридцать лет неопределенности и претензий к передаче короны: то, что Иоанн II стал королем Франции, было воспринято как нечто само собой разумеющееся.

Чистой воды курьезом считается идея, которая родилась в голове святой визионерки Бригитты Шведской, а та предложила ее Клименту VI, — об усыновлении Филиппом VI Эдуарда III. По мнению святой, это решение положило бы конец всем бедам христианского мира. В действительности, и это знали все, оно лишь умножило бы их число.

Впервые с 1328 г. королем Франции снова стал сын короля. Известно, что Эдуард III в свое время резко напомнил своему кузену Валуа, что он-то — не сын простого графа.

Иоанну II исполнился тридцать один год. Это был сложившийся, опытный человек. До сих пор он представил мало доказательств политических и военных талантов. Обладая не более чем средним интеллектом, он все-таки был образованным и даже просвещенным. Зато в нем отмечали негибкость ума и авторитаризм. Этот человек много читал, умел вести дискуссию, умел услышать аргументы другого и подумать, прежде чем сделать вывод, но был также способен к резким реакциям и к решениям, принимаемым сгоряча. Мало склонный к насилию, под влиянием гнева он становился несговорчивым. То нерешительный, то импульсивный, Иоанн II был прежде всего непостоянен.

Его назовут «добрым», потому что он жил на широкую ногу. Приобретя где-нибудь деньги, он тратил их не считая и щедро угощал друзей. Но разве его «положение» короля не предполагало этого?

Он не был фанатиком размахивания мечом и безутешным адептом некоего анахроничного рыцарства, каким его с удовольствием будут изображать, высмеивая орден Звезды и клеймя тактическую анархию в битве при Пуатье. Но этот кабинетный человек со слабым здоровьем, депрессивный и всегда испытывавший тревогу, периодически испытывал противоречивые влияния и иногда выражал нежелание быть марионеткой какой бы то ни было клики. Это был государственный деятель, но деятель неуклюжий. Королю Иоанну было трудно балансировать между знатью, с которой его связывало все воспитание и от которой отделяли все политические интересы, и советниками, в той же мере карьеристами, сколь и разумными людьми, нередко выходцами из парижского делового бюргерства, которое знать неустанно обличала.

Царствование началось со взрыва, который объяснялся атмосферой ожидания измены, в какой жил двор Филиппа VI, но драматический характер которого в достаточной мере демонстрирует импульсивность нового короля.

Вспомним о коннетабле Рауле де Бриенне, столь досадно попавшем в плен в 1346 г. под Каном во время беспорядочного бегства, очень мало походившего на оборону. Бриенн уже четыре года находился в Англии, и за это время его сторонники успели собрать деньги на выкуп. Он вернулся ко Дню всех святых 1350 г., и новый король, возвращавшийся с миропомазания, как будто встретил его с радостью. Поражение — не позор, и Бриенн, безуспешно, но с честью, выполнил свой долг. Он вновь занял свое место при дворе, причем одно из первых.

Тем больше было удивление, когда через несколько дней парижский прево Александр де Кревкёр арестовал Рауля де Бриенна прямо в Нельском дворце, в присутствии короля. Время было позднее. Арестанта заключили под стражу в одном из покоев.

Ни о каком процессе не было и речи. На следующий день Иоанн II во всеуслышанье поклялся, что не заснет, пока жив коннетабль. Ночью вызвали палача. Следующим утром, на мостовой Лувра, Бриенну отрубили голову.

Окружение короля было ошеломлено. Бароны во главе с герцогом Бурбонским присутствовали при казни (многие считали: при убийстве) одного из них и готовились к худшему. В народе, где страха было меньше, каждый выдвигал свою гипотезу в зависимости от мнения о новом короле. Одни уверяли, что коннетабль замыслил сдать англичанам, чтобы оплатить выкуп за себя целиком, свою крепость Гин. Это был сюжет измены, подкрепленный поступком Жоффруа д'Аркура. Говорили также об измене в другом смысле, и льежский хронист Жан ле Бель с удовольствием изложил то, что французы ни за что на свете не стали бы записывать: Бриенн заплатил головой за преступную любовь к французской королеве.

Другие твердили, что король просто охотно пошел навстречу амбициям своего тогдашнего фаворита Карла Испанского, чьему немедленному назначению коннетаблем никто не удивился.

Этот принц, потомок изгнанной ветви королевского дома Кастилии, родился безземельным и сделал себе состояние благодаря безупречной верности герцогу Нормандскому, с которым они играли вместе в юности. Он был хорошим рыцарем и имел красивую внешность. Он происходил от Людовика Святого. Впрочем, исключительным милостям, которыми Карл пользовался, не было никаких объяснений. Те, кто мог не стесняться в высказываниях, вообразили, что причины этого были скандальными. Итальянец Джованни Виллани говорил о «разнузданной» любви; Фруассар изобразил коннетабля рыцарем, которого король «жестоко любил».

Бриенны были в родстве со всем христианским миром. Родственная солидарность для рыцарей была не пустым словом. Также как и верность.

Сеньоры и бароны Франции, из линьяжа коннетабля и прочие, были жестоко изумлены, получив эти вести, ибо считали графа верным и достойным человеком, лишенным всякой трусости.

Иоанн II спаял своих противников в единый фронт последней ошибкой: Карлу Испанскому, уже получившему графство Монфор-л'Амори и женившемуся на богатой наследнице, дочери Карла Блуаского, он сверх того дал графство Ангулем, то самое, которым в свое время были вынуждены довольствоваться Эврё в обмен на Шампань. Иначе говоря, Валуа во второй раз обделил Карла Наваррского.

Гнев Наваррца

Тот в свое время уже, скрепя сердце, согласился на обманную сделку, женившись на дочери короля. Принцессе было восемь лет — дети у нее должны были родиться еще нескоро. Обещанное приданое было значительным, но Карл не получил ничего. Ангулемское дело стало последней каплей: Карл Злой поклялся отомстить фавориту.

В результате люди Наваррца оказались в одном лагере с союзниками Бриенна. Политическая карта прояснялась, и не в пользу Валуа.

В таком контексте потерю Гина было невозможно считать случайной. Иоанн Добрый оставил графство Гин, только что конфискованное у Рауля де Бриенна, себе. А в начале 1352 г. Париж узнал, что англичане заняли замок Гин, одну из самых подходящих крепостей, чтобы прикрыть Кале. Внезапное нападение? Измена? Этого не знали и не узнают. Французы выразили протест папскому легату: нарушено перемирие. Английский губернатор Кале возразил, что перемирие не нарушено, просто купили дом…

Карл Испанский не довольствовался тем, что сколотил состояние, — он начал проявлять дерзость. И король, и он сам считали, что обеспечили себе поддержку Наваррца по той единственной причине, что последний теперь был зятем своего венчанного кузена. Тем самым они забыли, что брак с дочерью французского короля ничего особого не принес королю Наварры, и без того принцу крови, которому вполне внятно разъяснили несколько лет назад, что во Франции женщины не передают корону. Наваррец не чувствовал никакой признательности за жену-ребенка, которую ему дали.

Мир был непрочным. Коннетабль разрушил его, когда открыто набросился на младшего брата короля Наварры, Филиппа. Ненависть, которую таили все, внезапно обнаружила себя. Французский король был вынужден вмешаться во избежание поножовщины. Филипп Наваррский удалился с угрозами на устах.

Через некоторое время, когда Карл Испанский был в Нормандии, близ Легля, братья Наваррские, следившие за ним, внезапно напали на него с небольшим отрядом. Коннетабль спал в гостинице безо всякой охраны. Наваррцы умертвили его и удалились. На трупе насчитали восемьдесят ран. Это было 8 января 1354 г.

В Париже эта весть произвела сенсацию. Знатные бароны на цыпочках покинули двор. Дело принимало плохой оборот. Как и партия Аркура, связанная с Наваррцами в легльском деле, партия Бриенна плохо скрывала радость. Но соображения осторожности предписывали удалиться. Одного коннетабля обезглавили, другого убили — об этом следовало задуматься каждому, укрывшись за стенами собственного замка с подъемным мостом наготове.

Ответный удар короля не заставил себя ждать. Одна маленькая армия заняла некоторые земли графства Эврё, другая демонстративно двинулась в Наварру. Графы д'Арманьяк и де Комменж разорили бы Наварру ради удовлетворения короля Франции, а то и ради собственной выгоды, если бы граф де Фуа не устроил диверсию, напав в свою очередь на графство Комменж. Пиренейские княжества охватило смятение. Оно не улучшило политического положения в Париже.

Узнав, что Карл Злой ведет переговоры с Черным принцем, старшим сыном короля Англии, Иоанн Добрый встревожился. В 1346 г. натерпелись достаточно страха, чтобы все начинать вновь. Наваррец на самом деле предложил свои нормандские замки королю Англии и сообщил английским гарнизонам в Бретани, что в Нормандии они будут желанными гостями. Возникла еще более серьезная угроза для Валуа, чем после отступничества Жоффруа д'Аркура.

Король Иоанн догадывался, что в этой авантюре он довольно одинок. Он с удовольствием принял предложения о посредничестве со стороны двух как минимум сомнительных лиц. Одним из них был Робер де Лоррис, крупный парижский бюргер, из тех, о ком было известно, что они, вроде Пьера дез Эссара, торгуют чем угодно, в том числе и своим влиянием. Робер де Лоррис был камергером короля и одним из его людей, которым можно было поручить что угодно. Он был также зятем Пьера дез Эссара, а тем самым и свояком некоего Этьена Марселя, чья звезда тогда восходила над парижским горизонтом. Другим оказался бывший адвокат, юрист с живым умом, с непомерным честолюбием, говоривший пылкие речи, — Робер Ле Кок, в то время епископ Ланский. Один интриган, другой демагог, но интриган и демагог высокого полета — вот кем были участники этих переговоров.

Их результатом стал договор в Манте. Заключенный 22 февраля 1354 г., всего через шесть недель после убийства коннетабля Карла Испанского, он был образцом мнимого мирного соглашения.

В ближайшем будущем король Наварры вышел из дела победителем. В Нормандии, где он и так был крупнейшим бароном, он получил целые виконтства: Бомон, Бретёй, Конш, Понт-Одемер, Орбек, Валонь, Кутанс, Карантан. Взамен он отказался от Шампани предков, которая никогда ему и не принадлежала.

4 марта Карл Злой прибыл в Париж. Убийца Карла Испанского явился ко двору с видом не прощенного изменника, а снисходительного победителя. Он громко разговаривал, торопил с выполнением договора, без конца устраивал интриги. Король Иоанн устал от него.

В ноябре 1354 г. напряжение стало таким, что король Наварры догадался, насколько опасно для него проживание у противника. Он покинул Париж, сделал вылазку в Нормандию и наконец добрался до Авиньона, где горько жаловался папе на ущерб, который постоянно чинит ему французский кузен. В Авиньоне был и герцог Ланкастер. Оба принца без труда договорились объединиться против Валуа. Две недели они ночами выстраивали союз, нацеленный не менее чем на расчленение Французского королевства. Наваррец оставлял себе Нормандию, Шампань и практически весь Юг.

После авиньонского эпизода оба разъехались, и папа мог полагать, что мир снова обеспечен. Карл вернулся в Наварру и стал готовить вторжение во Францию через Юг. Ланкастер отправился в Англию собирать армию, которая должна была высадиться в Котантене.

Летом 1355 г. едва не случилась война. Король Наварры находился в Шербуре. Черный принц отправился в Гиень, чтобы занять позиции и быть наготове. Эдуард III сосредотачивал флот в Саутгемптоне. Иоанна Доброго спасли встречные ветры: английские корабли застряли близ острова Уайт, а затем близ Гернси. Французские послы воспользовались этим, чтобы вновь приступить к переговорам. 10 сентября договор в Валони скрепил новое франко-наваррское примирение. Фактически Иоанн Добрый еще раз уступил требованиям своего кузена.

В Англии Валонский договор восприняли довольно плохо. Филипп Наваррский, представлявший тогда брата в Лондоне, почувствовал себя неловко из-за того, что тот совершил столь резкий поворот.

Он был недоволен королем, своим братом, поелику тот побудил короля Англии зайти столь далеко, а затем нарушил все договоренности.

Недовольны были все. Из-за оплошностей король Иоанн восстановил против себя часть французских баронов, которых больше взволновала казнь Бриенна и беды Аркура, чем убийство коннетабля, которого слишком быстро облагодетельствовали. Король Карл добился от французского кузена уступок на пергаменте, но все еще не вернул Шампань. Король Эдуард устал от дел, в которые его вовлекали континентальные союзы, и почти не видел, какая ему от них выгода: Бретань поглощала больше средств, чем приносила политических преимуществ, Фландрию он упустил, Наваррец разочаровал его внезапными переменами взглядов. И английский парламент, несомненно, очень рассердится оттого, что армия, набранная с большими затратами, осталась в бездействии.

В расколотой Франции положение Иоанна Доброго было непрочным. Но, имея дело с той же расколотой Францией, Эдуард III понимал, что отныне ему придется действовать в одиночку. Феодальная война буксовала. Она завершится столкновением Франции с Англией.


Примечания:



3

«Баталия» представляла собой крупную тактическую единицу, состоявшую из «знамен», или «хоругвей», — отрядов «знаменных» рыцарей («баннеретов») (прим. ред.).



35

Сына его сестры Маргариты и Ги I, графа Блуаского (прим. ред.).



36

Франкоговорящие жители Бретани (прим. ред.).



37

Жители Бретани, говорящие по-бретонски (прим. ред.)






 


Главная | В избранное | Наш E-MAIL | Добавить материал | Нашёл ошибку | Другие сайты | Наверх