Глава шестнадцатая

Крепость Бреслау

После нескольких недель упорных боев в северо-западном пригороде Бреслау наш полк СС «Бесслейн» был вынужден отойти к городским окраинам. Именно там мы и узнали, что 15 февраля 1945 года 6-я советская армия завершила окружение Бреслау. Страхи, мучившие меня прежде, превратились в реальность.

Город был окружен войсками семи хорошо оснащенных дивизий. Еще шесть дивизий у русских было в резерве. Таким образом, силезскую столицу всего осаждало 150000 русских солдат. И это были опытные бойцы, почти не знавшие поражений за время своего пути на запад. Более того, они обладали поддержкой бессчетного количества самолетов.

При этом общая численность защитников города, то есть частей вермахта, войск СС, Фольксштурма и Гитлерюгенда, составляла лишь треть от ожидаемой. Гарнизон города состоял лишь из 50000 бойцов и разрозненных группок моряков и летчиков, большинство из которых совершенно не имело боевого опыта. Отсутствие же опыта, точно так же, как и чрезвычайно немолодой возраст большинства фольксштурмистов, делало практически невозможным применение подобных бойцов на передовой.

К началу битвы не на жизнь, а на смерть у защитников города было всего 200 артиллерийских орудий, 7 танков и 8 штурмовых орудий, что было совершенно неадекватно огромным силам окружившего город противника. В этой ситуации каждый из нас был вынужден сражаться за пятерых, без сна находиться в окопах и постоянно менять позиции, перемещаясь с одного места на другое. Между тем в городе оставалось около 240000 жителей, большинство из которых были стариками и матерями с детьми. Они с ужасом ждали своей участи.

Вместо того чтобы атаковать с востока, русские атаковали нас с юга. При поддержке тяжелых танков «Иосиф Сталин» они сумели продвинуться в застроенный виллами южный район города. Во время этих тяжелых боев мы сражались плечом к плечу с мальчишками из Гитлерюгенда. Для некоторых из них это был первый бой в их жизни. Ребята из Гитлерюгенда сражались очень отважно. Многие из них погибли в этом бою.

После трех недель боев южный район Бреслау с его великолепными виллами, парками, садами и озерами остался в руинах. Характеризуя ожесточенность борьбы в те дни, русский военный корреспондент В. Малинин писал 24 февраля 1945 года: «На каждом доме остались следы жестоких боев. На каждой улице гитлеровцы разобрали один-два больших дома и из полученных строительных материалов соорудили баррикады, рядом с которыми установили орудия, чтобы преградить нам путь. Каждая баррикада защищается пулеметами и минометами.

Наши советские солдаты должны найти новые пехотные маршруты. Наши инженеры должны с помощью взрывчатки проделать в стенах отбитых у гитлеровцев домов отверстия для артиллерийских орудий. Наши бойцы должны сражаться за каждый этаж в остальных домах.

Вчера сержант Иванников вместе со своими бойцами в течение полутора часов сражался за один из домов. В нем гитлеровцы взорвали лестницу, ведущую на второй этаж. Наши бойцы сумели уничтожить пятерых из шестнадцати вражеских солдат, засевших наверху и бросавших в них гранаты. Остальные немцы сдались.

Старший лейтенант Одинков со своими бойцами за два дня сумел очистить от врага четыре квартала, уничтожив 300 гитлеровцев. Такими действиями советские воины достойно отметили 27-ю годовщину создания Красной Армии».

Изначально предполагалось, что русские будут атаковать с севера и с востока. В последние дни января был отдан приказ об эвакуации тысяч жителей в пустые дома в южной части города. Но как только стало ясно, что угроза исходит с юга, две трети эвакуированных стали искать себе новые убежища. В связи с этим трамваи, которые все еще ходили в городе, начали ходить почти до самой передовой. Это было мерой психологической терапии, которая помогла успокоить население. Многие считали, что, если трамваи все еще ходят, значит, ситуация не может быть слишком критической. Это было признаком нормальной жизни, который заглушал страхи, даже несмотря на то, что враг был уже на краю города.

Кроме того, нам придавали силы официальные сообщения, исходившие от НСДАП, которые передавались по радио и публиковались на страницах ежедневной силезской газеты «Шлезишен Тагесцайтунг» («Силезская дневная газета»). Она была известна как рупор вооруженных сил. Эта фронтовая газета вплоть до самых последних дней перед капитуляцией выходила ежедневно с новостями, разнообразными сообщениями, красочной пропагандой, комментариями и призывами к стойкости и мужеству.

Последний трамвай был остановлен в Бреслау только после бомбардировок 1 апреля, поскольку в ходе них была выведена из строя сеть проводов над трамвайными путями. В связи с тем, что больше не было возможности использовать трамваи для перевозки пассажиров, мы решили использовать их в качестве противотанковых заграждений. Мы ставили трамвайные вагоны в два ряда, перекрывая всю ширину дороги, чтобы остановить таким образом продвижение боевых машин врага. В ходе боев многие вражеские танки были уничтожены на подобных баррикадах с помощью панцерфаустов и противотанковых орудий.

Кроме того, практически с самого начала осады Бреслау, жившие в городе мужчины, женщины и дети, желая помочь нам, стали разбирать мостовые. Кирпичами разобранной кладки они баррикадировали выбитые окна своих домов, оставляя в них лишь небольшие амбразуры для оружия нашей пехоты. В крепко построенных домах устанавливались пулеметные гнезда, и упорные бои за город день ото дня становились все ожесточеннее.

Население оказывало нам полную поддержку. Почти на каждой двери был написан лозунг: «Каждый дом — крепость!» Эти слова в Бреслау не были лишь пропагандистским призывом, а отражали реальное положение вещей. Именно благодаря этому нам удавалось, ведя огонь из-за амбразур, успешно сдерживать напор русских в течение долгого времени.

Что еще важно, в перерывах между боями мы наконец-то могли отдыхать в нормальной домашней обстановке квартир, оставленных жителями. И даже когда паузы между боями были короткими, каким удовольствием было свалиться на удобную застеленную кровать.

Когда военный врач в связи с моей раной на ноге прописал мне постельный режим, я смог позволить себе редкую роскошь — отоспаться на белых простынях. Так мне довелось провести несколько дней в военном госпитале, который был развернут в здании Института помощи слепым. Рана на моей ноге была очищена от гноя, из нее извлекли осколки, и я был предоставлен заботе дружелюбных медсестер Красного Креста.

Институт помощи слепым располагался в Западном парке, откуда было недалеко до расположения части обеспечения роты. Через три дня меня выписали из госпиталя, и я, хромая, отправился в район Пепельвица, чтобы вновь приступить к службе. Военные писари 11-й роты разместились в большом многоэтажном доме на улице Малапанезе. Именно там находился и мой друг Георг Хас, казначей роты. Он пришел в восторг от моего появления, и у меня не осталось сомнений, что я поселюсь вместе с ним.

Когда Хас в течение дня отлучался по служебным делам, я, помогая ему, занимался подготовкой писем, сообщавших родным о смерти бойцов. Эти письма затем попадали на подпись к командиру роты. Однако они не сообщали семьям правды о том, как погиб их близкий человек. Мы скрывали правду, щадя чувства родных наших павших товарищей.

По неписаному закону мы всегда, когда это было возможно, забирали с поля боя тела наших товарищей, чтобы похоронить их по-человечески. Но часто, к нашей огромной горечи, обстоятельства не позволяли сделать этого. В подобных случаях, как я уже рассказывал, попытки достать тело были самоубийством, и мы не могли изменить ситуацию. Однако в похоронных письмах мы могли неявно дать понять родным, что все было иначе. О каждом из моих товарищей было написано, что он «погиб геройски». Родители, мать или жена павшего солдата не могли и не должны были знать о долгих часах, которые родной для них человек проводил, корчась от боли и умирая в одиночестве. Наши письма, извещающие о смерти, должны быть настолько менее болезненными, насколько это было возможно в подобной ситуации. Поэтому, готовя их, мы о многом не говорили и о многом писали совершенно иначе, чем это было в действительности. Но, так или иначе, писать «похоронки» очень тяжело и горестно. По крайней мере, «похоронки» на товарищей, с которыми совсем недавно был в одном строю.

Такая вот судьба. И знаете, еще говорят, что судьбу человека можно проследить по его фотоальбомам. В квартире, которую занимал Георг, я как раз наткнулся на толстый фотоальбом ее прежних владельцев, который очень запал мне в душу. Каждый снимок в нем был четко и аккуратно подписан, и я мог ясно представить события, в связи с которыми делалась та или иная фотография. Передо мною предстала судьба молодой семьи. Эти люди были незнакомы мне, но, окончив смотреть альбом, я знал о них все.

В нем были и фотографии счастливого детства, и фотографии свадьбы. На одном из снимков хозяин альбома гордо стоял в летной униформе сержанта технической службы. На другом — его избранница в белом подвенечном платье. Ее волосы, по моде того времени, были закручены в большой клубок на затылке. За подобными фотографиями, конечно, следовали и фотографии их детей. У них было двое сыновей. Среди многочисленных снимков было и несколько, запечатлевших их последние каникулы. Они катались на велосипедах по улице, по сторонам которой росли деревья. Эти деревья были посажены еще при Фридрихе Великом, но условия, в которых они росли, в сочетании с суровыми восточными ветрами Силезии сделали их стволы кривыми.

Заканчивался альбом вырезкой из газеты, помещенной в черную рамку и украшенной черным крестом с надписью «Погиб за Германию».

Но что стало с хозяйкой альбома и ее детьми? Почему их квартира оказалась оставленной в таком виде, как будто хозяева просто вышли в магазин и скоро вернутся? Уцелела ли вдова? Уцелели ли ее дети? Ответа на эти вопросы я не знаю.

Когда мой друг занял эту квартиру, в ней была безупречная чистота и каждая вещь стояла на своем месте. Мы ощущали себя словно оказавшимися в гостях и старались, чтобы в нашем жилище все оставалось таким же, как было до нас. При этом мы оба знали, что очень скоро война поглотит и этот дом, и фотоальбом, оставленный здесь его владельцами.

Среди вещей, находившихся в квартире, оказался и граммофон. Мы с радостью стали пользоваться им, чтобы слушать популярные в те дни песни и военную музыку. Хотя заставить этот старый граммофон воспроизводить пластинки порою оказывалось довольно сложно, особенно после стаканчика-другого красного вина, которое Георг ухитрялся раздобывать где-то в городе. К тому же даже в части, ответственной за обеспечение роты, у нас оставалось совсем немного времени для отдыха. У нас редко выдавалась даже короткая возможность расслабиться.

Что интересно, помимо граммофона, в нашей квартире также был очень хороший радиоприемник в элегантном черном корпусе, который ловил передачи даже отдаленных радиостанций. Мы садились возле него, чтобы послушать последние новости. Помимо этого, мы нередко настраивались на волну какой-нибудь зарубежной радиостанции, хоть это и было запрещено.

Иногда любопытство, присущее каждому человеку, брало верх над нами, и мы настраивались на волну радиостанции Москвы. Русские специально осуществляли радиовещание на немецком языке и предсказывали нам гибель и беды, полагаясь на то, что страх разъедает душу. Каждый час и ровно в полночь однообразный женский голос драматично провозглашал смерть немецким солдатам. Смесь услышанного хвастовства и ядовитой черной пропаганды совершенно не производила впечатления на нас, бывалых солдат. Но как это могло восприниматься другими, менее искушенными слушателями, которые также настраивались на эту радиоволну?

Постоянные перемещения войск, осаждавших Бреслау, обуславливали соответствующие перемещения с нашей стороны. Нам приходилось снова и снова менять позиции. По пути на новые линии обороны нас постоянно останавливали жители районов, где все еще было спокойно, и спрашивали о текущей ситуации на передовой. Два главных вопроса, которые задавал нам каждый, были такими: «Как долго мы сможем продержаться?» и «Получим ли мы помощь из-за кольца окружения?» Мы не знали ответа на них и неуверенно пересказывали доходившие до нас слухи. Согласно им, командующий группой армий «Центр» генерал Фердинанд Шернер с несколькими дивизиями из районов Стрехлена и Зобтена собирался попытаться прорваться к Бреслау. Это было правдой. Но надо признать, что за все время осады мы так и не увидели этих войск.

Надеясь на помощь извне, военное руководство крепости, кроме того, продолжало искать возможности к спасению своими силами. Один из альтернативных выходов из положения был предложен местным профессором. Ему удалось обнаружить свиток пергамента, сделанный в 1767 году, на котором изображалась система подземных тоннелей, проходивших под городом. Вход в нее находился под зданием городского управления, а дальше тоннель шел параллельно улице Швайдницер, проходя на значительной глубине под церковью святой Доротеи, и заканчивался за городскими стенами. Инженеры сразу приступили к работе, но тоннель, как и ожидалось, после стольких прошедших лет оказался в полуразрушенном состоянии. Восстановление всего нескольких километров подземного пути потребовало бы долгих месяцев. Но тем не менее инженеры все равно пытались сделать все, что было в их силах. И даже тот короткий участок тоннеля, который они успели восстановить, оказался очень полезным для нас. Наши артнаводчики смогли выбираться за русские позиции, проходя прямо под ними, и координировать огонь артиллерии, а также следить за перемещением войск противника.

Мирным жителям во время осады, безусловно, пришлось испытать немало страданий. При этом большинство из них переносили их мужественно и терпеливо. Их стоицизм удовлетворил бы даже древнегреческих учителей, философия которых учила безразлично переносить превратности судьбы.

Однако не все могли быть стойкими в этих нечеловеческих условиях. Беспомощность, тревога, потеря родных жилищ в сочетании с неотступным страхом, что русские захватят город, приводили к многочисленным самоубийствам. Мы знали об этом и старались успокаивать жителей, говоря им, что они могут на нас положиться. После войны Пауль Пикерт, настоятель церкви Святого Маврикия, свидетельствовал, что рост отчаяния среди жителей Бреслау привел к тому, что каждый день стало совершаться от 100 до 120 самоубийств. О том же говорит и Эрнст Хорниг, настоятель другой широко известной в Силезии церкви, на страницах своей книги «Бреслау 1945-го». Согласно его данным, за 84 дня осады города зафиксировано 3000 случаев суицида, но гораздо большее количество самоубийств так и осталось неучтенным.

После окружения Бреслау единственной линией коммуникации с Германией в нем остался аэродром Гандау. В результате у нас было достаточно еды, так что ни один солдат и ни один мирный житель за весь период осады не страдал от голода. Но зато на многих этапах обороны города нам крайне не хватало боеприпасов, и в этом смысле наше оружие, если можно так выразиться, действительно было «голодным».

Все воздушные поставки осуществлялись транспортными самолетами Ю-52. На обратном пути они забирали тех, кто был легко ранен. Этих бойцов лечили за пределами кольца окружения, чтобы они как можно скорее смогли снова принимать участие в боях. А вот тяжело раненным, чье лечение обещало быть продолжительным, приходилось оставаться в госпитале, расположенном в городе. По воздуху в Бреслау поступал не только провиант и боеприпасы, которые тоннами доставлялись в город вплоть до 19 февраля, но и медикаменты, средства первой медицинской помощи, бинты и т. п., а также почта.

В ходе подобных операций воздушный флот под командованием генерала Риттера фон Грайма потерял 160 самолетов. По ночам как солдаты, так и мирные жители следили за полетами «юнкерсов» по изрезанному лучами прожекторов ночному небу. Затаив дыхание, с надеждой и ужасом люди вслушивались в рев моторов самолетов, заглушаемый канонадой русских зенитных орудий. Часто мы становились свидетелями того, как объятые пламенем «юнкерсы» падали на землю вместе с беспомощными людьми на борту.

Генерал Герман Нихофф без оптимизма смотрел на свой перелет в Бреслау 2 марта 1945 года. Он должен был сменить Ганса фон Альфена на посту коменданта крепости. Генерал Нихофф оказался в необычной ситуации, поскольку ему предстояло лететь в город, у находившихся в котором 250000 мужчин и женщин единственным желанием было улететь оттуда. Свой перелет, который, мягко говоря, оказался непростым, Нихофф описал в статье для журнала «Вельт ам Замстаг» (букв. «Мир (общество) по субботам»), вышедшей 15 января 1956 года: «Мы летели к Бреслау северным маршрутом. До города было всего 46 километров. Я знал, что этот перелет может оказаться для меня роковым и стать последним в моей жизни. Темные ночные небеса давали лишь временную защиту. Затем мы увидели море огней, которое становилось все крупнее по мере нашего приближения к Бреслау. Темнота неба перестала казаться спасительной, когда под нами вдруг загрохотали зенитные орудия. Небо разрезали лучи прожекторов. Сначала их было всего один или два. Но их становилось все больше. Они рыскали по небу, чтобы вцепиться в наш самолет. Лучи прожекторов были ослепительными, но не настолько, чтобы я не мог видеть испуга на побелевших лицах моего шофера и ординарца, которые мрачно и безмолвно смотрели на происходящее внизу. Вокруг нас один за другим взрывались снаряды. Их грохот смешивался с ревом моторов нашего самолета. Выглянув в окно, я увидел напоминавшие белых мышей и летящие, казалось, прямо в меня трассирующие снаряды. Эта ужасная и яркая картина впоследствии не раз вставала у меня перед глазами. Я не смог вытеснить ее из памяти даже годы спустя, будучи военнопленным.

Неожиданно пилот в крайнем волнении сказал нам, что придется разворачиваться и возвращаться на базу. Русским удалось поразить часть моторов нашего самолета. Мы начали медленно разворачиваться. Через некоторое время море огней осталось позади и стало постепенно удаляться от нас. Когда мы приземлились, оказалось, что с момента нашего вылета прошло не так много времени. Пилот без слов показал нам места попадания снарядов в заднюю часть самолета и в моторы. Затем он немного расслабился и к нему вернулось чувство юмора, поскольку его задание подошло к концу. А вот до конца моей миссии было еще далеко».

Вторая попытка генерала Нихоффа совершить перелет в Бреслау также окончилась ничем. На этот раз моторы «юнкерса» попросту не запустились из-за мороза. Однако на третий раз все прошло без сучка без задоринки, благодаря фельдфебелю из технической службы. Он знал один хитрый трюк и, как вспоминал генерал Нихофф, «буквально излучал уверенность в себе». Затея фельдфебеля выглядела отчаянно смелой, но в результате генерал оказался в Бреслау целым и невредимым. Фельдфебель предложил набрать максимальную высоту, на которую сможет подняться самолет, а потом выключить моторы. В результате «юнкере» стал беззвучно снижаться и не замеченный врагом приземлился в Бреслау, пролетев над самыми крышами домов. Действительно, отчаянный трюк! А вот уже на аэродроме, покинув самолет, генерал все-таки попал под обстрел. Ему даже пришлось под огнем ползти на четвереньках вслед за державшим факел артиллерийским офицером, который сопроводил его в безопасное место.

Надо сказать, что генералу Нихоффу не потребовалось много времени, чтобы заслужить доверие войск и гражданского населения. Его редко можно было увидеть на его командном пункте, который располагался в старом подвальном льдохранилище с сырыми стенами. Генерал постоянно лично следил за текущей ситуацией. С самого начала он предпринял разведку положения в Бреслау, лично осмотрев каждый из домов на передовой, в которых держали оборону немецкие солдаты. В стенах подвалов этих домов были проделаны отверстия, и они были соединены тоннелями, по которым и перемещался Нихофф. Однако, поднимаясь из подвала на верхние этажи здания или оказываясь на улице, ему нередко приходилось перемещаться перебежками под огнем противника. Благодаря этому генерал сумел лично осмотреть каждую часть, оказавшуюся под его командованием.

С перемещением передовой командный пункт Нихоффа также был перенесен. Теперь он находился в глубоких подвалах под зданием Университетской библиотеки на Песчаном острове, неподалеку от Песчаной церкви. Эти подвалы были одним из самых безопасных мест в Бреслау, но были далеко не самым комфортным местом для жизни.

В отличие от генерала Нихоффа, гораздо более молодой, чем он, гауляйтер Карл Ханке размещался в бункере, где были созданы чрезвычайно комфортные условия. При этом данная резиденция Ханке также была надежно защищена от возможных ударов противника. В ней было множество помещений: телефонный центр, комната связистов, кухня, столовая, душевые, а также другие комнаты, отделенные шторами. Сам Ханке, как правило, заседал за огромным столом в своем «президиуме», громадной комнате с написанными маслом картинами на стенах, коврами и антикварной мебелью. Но, что удивительно, однажды за время осады Бреслау мне совершенно случайно и неожиданно для меня довелось оказаться в банкетной зале бункера гауляйтера!

Это произошло, если мне не изменяет память, в середине или в конце марта. Под напором крайне интенсивного артиллерийского огня нам пришлось менять позиции. В поисках безопасного места мы отступили в систему подземных тоннелей. Двигаясь по ней, через некоторое время мы очутились перед длинной лестницей с каменными ступенями. Никто из нас не знал, куда она ведет и в какую часть Бреслау мы вышли, плутая под землей. Поднявшись наверх, мы оказались в наполненной сигаретным дымом подвальной комнате. Она была обставлена роскошной мебелью, и в ней было много людей — военных и гражданских. На некоторых из них была коричневая партийная униформа.

Все эти люди пировали за огромным столом, уставленным разнообразными яствами и дорогими напитками. Наше неожиданное появление застало их врасплох и, как ни странно, заставило устыдиться. Им стало неудобно, что они предаются таким застольям, когда другим приходится сражаться на передовой. Это отчетливо читалось на их лицах. И угрызения совести заставили собравшихся пригласить нас к столу.

Нас усадили за стол с такими любезностями, словно мы были почетными гостями, а не только что покинувшими передовую «фронтовыми свиньями», небритыми, немытыми и одетыми в грязную униформу, которая превратилась в лохмотья. Даже будучи мелкими сошками, в Бреслау мы не жаловались на свое солдатское меню, которое было более чем удовлетворительным. Но этот стол был накрыт с такой роскошью, какой мы никогда не видели и в мирное время! Это был другой мир, о котором мы могли только мечтать. Однако в происходящем было нечто гротескное. Над нашими головами, на улицах города, был кромешный ад. А здесь, глубоко под центром горящего города, происходил этот почти мефистофельский пир. И мы сидели за этим столом! Но в особенный восторг нас привело то, что через некоторое время, когда мы поняли, что пора уходить, в наши рюкзаки, похлопывая нас по плечу, положили «бутылки с хорошим коньяком и вином, чтобы мы смогли отпраздновать последнюю победу и победоносный конец войны».

Современному читателю, возможно, будет непонятно, почему у нас не вызвали отвращение нравы нацистских «золотых фазанов». Но даже само это словосочетание, так часто использующееся после войны, было непонятно нам в то время. Впрочем, это отвращение не пришло к нам и в последующие годы. Кто знает, может быть, потому, что мы были слишком флегматичными?

Продолжая рассказ, замечу, что я не уверен, присутствовал ли на том застолье сам гауляйтер Ханке. Пожалуй, если бы он был там, это вряд ли бы осталось не замеченными нами, поскольку он не мог не выступить и не произнести какой-нибудь бравурный лозунг. Во время осады города жители Бреслау недолюбливали Ханке именно за пристрастие к подобным вещам и крайнюю, порою даже переходящую разумные границы нетерпимость к тому, что он определял как пораженческие настроения.

Примерно в те же дни мне довелось повстречаться с еще одним должностным лицом высокого ранга. Но воспоминания об этой встрече у меня совершенно иные. Раздражительность этого человека и его полная безответственность при обращении с оружием привели к трагедии.

В связи с очередными перемещениями линии фронта нам предстояло расквартироваться в районе Зимпель. Офицер, который был комендантом этого района, сопроводил нас до гаражей с гофрированными стальными дверями. Они были проржавевшими и не открывались. Тогда офицер начал бить по ним прикладом своего пистолета-пулемета, в котором был полный магазин патронов и который он даже не поставил на предохранитель. В результате, как и следовало ожидать, раздалась очередь. Она пришлась точно в живот нашему старшему сержанту, и он за считаные секунды скончался на месте. Мы набросились на офицера и отобрали у него оружие. Мы орали на него и проклинали. Этого не должно было случиться. По крайней мере, не должно было случиться с нашим старшим сержантом. Это был человек, которого любили все его бойцы. Он был для них, как отец, и всегда добросовестно исполнял свои обязанности. Но, что самое главное, он прошел всю Русскую кампанию без единой царапины. Его смерть стала очень горькой утратой для нас. Действительно, очень горькой.

Положение в Бреслау с каждым днем становилось все тяжелее. Мы понимали, что захват русскими аэродрома Гандау был лишь вопросом времени. Понимал это и Гитлер. Он лично следил за ситуацией в Бреслау и нередко лично отдавал распоряжения относительно оборонных мер. Так, Гитлером было приказано начать сооружение в центре города второй взлетно-посадочной полосы. Согласно намеченному плану, для этого требовалось снести все здания в районе Шнайцнигерского парка, находящиеся между Кайзеровским и Фюрстенским мостами. Трамвайные рельсы, провода телефонных линий, столбы — все это также нужно было убрать из данного района, как, впрочем, и горы обломков от снесенных домов. Та же судьба ждала огромные храмы Лютера и Канизия. И все это было необходимо сделать вручную. Часть обломков можно было приспособить для создания баррикад, а остальные следовало просто убрать из данного района. Для этих работ были мобилизованы тысячи женщин и подростков. Они усиленно трудились и днем, и ночью, чтобы новая взлетно-посадочная полоса была сооружена.

А что же русские? Они очень быстро узнали о том, что происходит в центре Бреслау на Кайзерштрассе. После этого район работ начал подвергаться постоянным авианалетам. Русские самолеты вели огонь из пулеметов и сбрасывали осколочные бомбы на трудившееся здесь гражданское население. Это приводило к огромному количеству жертв, число которых неумолимо вырастало с каждым днем на протяжении всего марта. Согласно подсчетам отца Эрнста Хорнига, на работах по сооружению новой взлетно-посадочной полосы погибло 10000 жителей Бреслау.

Продвижение русских к Гандау и постоянные бомбардировки в течение марта заставляла нас осознать, что остались считаные дни до того, как они захватят аэродром. Тем не менее, это случилось только в начале апреля. А до этих пор верные «юнкерсы» доставляли в Бреслау все, что было необходимо для обороны города.

4 апреля поставки в крепость в конце концов оборвались. В этот день русские устроили мощнейшую бомбардировку с воздуха и вели плотный артиллерийский огонь с земли. Все это продолжалось до тех пор, пока советские танки не въехали на территорию аэродрома и не заняли там позиции. Гандау был окончательно потерян для нас. Тем не менее мы сделали все, что было в человеческих силах, чтобы сохранять его как можно дольше.

Весь предшествующий период организация обороны аэродрома была одной из важнейших и наиболее трудных задач, стоявших перед комендантом крепости. 24 марта 1945 года он записал в своем дневнике: «Осуществление поставок в Бреслау стало чрезвычайно сложным из-за усиления зенитного огня и увеличения количества прожекторов. 15 марта из 55 машин, пытавшихся приземлиться, лишь половина сумела сделать это. Несмотря на это, 150 раненых было вывезено из города по воздуху. Многим „юнкерсам“ удавалось забирать по 20 раненых за перелет. Благодаря применению „ферзоргунгсбомбен“ („бомб снабжения“), в течение трех дней 150 самолетам также удавалось, не приземляясь, сбрасывать войскам боеприпасы, стрелковое оружие и почту».

Надо сказать, что, несмотря на название, «ферзоргунгсбомбен» не являлись бомбами, а представляли собой коробки с грузом, прикрепленные к парашютам. Эффективность подобных «бомб» в действительности оказалась крайне далека от желаемой. Многие из них упали в глубь позиций врага, в болото и на крыши домов. Доставать такие ящики с крыш, рискуя упасть и свернуть себе шею, было не самым лучшим занятием. Хотя мы в ряде случаев проделывали и это, забирая с собой также и парашюты. Мягкий красный шелк, из которого они были сделаны, использовался нашими ребятами на шарфы. Этими яркими шарфами мы обматывали свои шеи поверх рубашек.

Тем не менее, когда мы начали открывать ящики один за другим, нас охватила злость, разочарование и опустошение. Этих ящиков было всего пятьдесят, и в каждом было по два панцерфауста. Сначала мы обнаружили, что в них нет детонаторов. А потом заметили, что в них также нет и взрывного вещества.

Мы не понимали, как могло так получиться. Наше недоумение постепенно сменялось яростью. Невозможно было поверить, чтобы такое произошло просто из-за человеческой ошибки. Было ли это сделано кем-то преднамеренно? Было ли это актом саботажа? Пилоты, рискуя жизнями, делали все возможное, чтобы доставить к нам этот груз. Многие из них погибли, выполняя это задание. А сброшенные ими панцерфаусты оказались непригодными для использования.

Мы были крайне подавлены происшедшим. Но тем не менее вскоре нам удалось найти решение проблемы. В конце концов, для чего еще у нас под рукой были инженеры «ФАМО»? Из 8000 рабочих завода на тот момент в Бреслау оставалось лишь 680. Среди них были рабочие, технологи и инженеры. Они занялись решением нашей проблемы. Работая и днем, и ночью, им удалось привести наши панцерфаусты в рабочее состояние.

Стоит отметить, что каждый из них постоянно делал все возможное, чтобы обеспечить нас всем необходимым. Порою рабочие «ФАМО» просто творили чудеса! К примеру, у нас было более чем достаточно новых пулеметов, но они были без затворов. Однако ребята из «ФАМО» сумели решить и эту проблему, несмотря на то, что им приходилось работать на полуразрушенном заводе под непрекращающимися бомбежками и артиллерийским огнем. Помимо стрелкового оружия, они чинили для нас даже танки. Но, пожалуй, их главным достижением стало создание бронепоезда, который они сделали всего за четырнадцать дней и ночей упорной работы.

Воспользовавшись ходовой частью старого локомотива, они соорудили настоящую крепость на колесах, обшитую стальной броней и оснащенную 20-миллиметровым и 88-миллиметровым зенитными орудиями. Бронепоезд с пыхтением вошел вглубь русской линии обороны. Один его вид действовал устрашающе, и это позволило нам отвоевать многие ранее захваченные русскими позиции.

Помимо этого, специалисты из «ФАМО» переделали для нас советские магазинные винтовки, которые мы захватывали у русских, и теперь мы могли использовать это оружие, стреляя немецкими патронами. Нам нужны были сигнальные пистолеты, и на заводе «ФАМО» их сделали для нас, основываясь на образце, который мы им дали. А вот у русских, осаждавших Бреслау, подобных специалистов не было. И все нерабочее новейшее немецкое оружие, которое занесли к ним наши парашюты, так и осталось лежать у них мертвым грузом.

Что еще интересно, для защиты одного из участков железнодорожной насыпи помогавшие нам рабочие «ФАМО» соорудили из листов танковой брони укрытие пирамидальной формы, которое использовалось стрелковым отделением в качестве пулеметной ячейки. Это сооружение действительно оказалось очень полезным во время боев.

И, что следует заметить, работа наших замечательных мастеров на все руки постоянно прерывалась из-за того, что атаки противника повреждали цеха, и продолжать ее приходилось уже в другом месте. К концу осады погибло 13 процентов остававшихся в городе работников «ФАМО». А это были замечательные люди, для которых, казалось, не было ничего невозможного, когда, прикладывая нечеловеческие усилия, они так существенно помогали нам.

Еще один пример стойкости со стороны жителей был продемонстрирован группой квалифицированных рабочих со старого завода в Вильгельмсрухской части города. Им удавалось из самых примитивных материалов делать для нас гранаты. Для этого они использовали взрывчатку из неразорвавшихся снарядов русских и стальные осколки. Всем этим они наполняли пустые 88-миллиметровые гильзы зенитных орудий. Каждый день рабочим завода удавалось изготовить по 200–300 таких гранат. Благодаря их усилиям мы заставляли русских нести тяжелые потери, даже несмотря на то, что 15 процентов этих спешно произведенных гранат не взрывались, когда мы их бросали в противника.

У бойцов, сражавшихся на передовой, также возникало немало хороших идей, порожденных новым для нас опытом боев среди городских домов. Для боев в таких условиях нам требовалась новая тактика, которой нас никогда не учили во время подготовки.

Одна из замечательных тактических находок родилась у нас в связи с постоянным огромным риском, которому мы подвергались, забирая свежие поставки боеприпасов и провианта. При этом нам приходилось пересекать огромную узловую станцию, на пространстве которой многие бойцы становились жертвами советских снайперов. Последним нужно было лишь дождаться нашего появления. Мы ломали головы, как же нам одурачить русских. В итоге мы додумались протянуть бельевые веревки, на которых вывесили ковры, шторы, занавески и тому подобные вещи, которые закрывали обзор снайперам. Эта нехитрая мера оказалась столь действенной, что мы стали протягивать бельевые веревки по всем направлениям, чтобы они отвлекали внимание противника. После этого мы почувствовали себя в достаточной безопасности и даже стали вывешивать стяги с надписями: «Сражающийся здесь полк СС „Бесслейн“ приветствует иванов!» И это стало визитной карточкой полка.

Во время уличных боев нам уже не нужно было беспокоиться из-за огня артиллерии противника. Расстояние между нашими и русскими позициями стало настолько незначительным, что она не могла вести огонь, чтобы не попасть в своих же бойцов. Исход боя теперь решало стрелковое оружие и гранаты. Нам пришлось привыкать к тактике уличных боев. И здесь не могла помочь теоретическая подготовка в Школе ближнего боя, пройденная в Праге или в Клагенфурте. Изученное там не имело никакого отношения к тому, с чем мы на практике столкнулись в Бреслау. На русских равнинах бои шли между большими армиями, которые находились на значительном расстоянии друг от друга. Там было ясно видно, где находятся линии обороны и фронты. И если не считать действий партизан и редких вражеских авианалетов, каждый из нас точно знал, откуда ждать угрозы удара противника.

Однако в крепости Бреслау все было совершенно иначе. Здесь враг мог скрываться в самом неожиданном месте: за соседней дверью, на противоположной стороне улицы или в доме позади тебя. Иногда мы чувствовали, что русские совсем рядом, но не знали, где именно. Со временем у нас развилось буквально шестое чувство не только на присутствие врага, но и на оружие, из которого он вел по нам огонь. И мы могли определить не только расстояние стрельбы, но даже калибр пуль, пролетавших над нашей головой.

В лабиринте бессчетных улиц и скверов, аллей и углов русские применяли против нас множество коварных трюков, некоторые из которых совершенно не делали им чести. Мы со временем также перешли к снайперской стрельбе и стали устраивать засады. Незаметно подползать к врагу в городе было даже легче, поскольку развалины и подвалы зданий служили гораздо лучшим прикрытием, чем русские равнины. Улицы Бреслау стали ареной расчетливых, хитрых и жестоких действий. Как выяснилось, наши враги могут дойти даже до того, чтобы использовать знаки Красного Креста для внезапного нападения на нас. А это нарушало и Гаагскую, и Женевскую конвенции.

Но не буду голословным. Однажды трое безоружных на вид русских с нарукавными повязками Красного Креста появились с носилками всего в нескольких метрах от нас. Для нас это было вопросом солдатской чести: не открыть огонь по безоружным людям с такими повязками и дать им спокойно забрать своих убитых и раненых. Однако стоило русским подойти ближе к переднему фасаду дома, они выхватили из-под покрывал, лежавших на носилках, ручные гранаты и швырнули их с расстояния всего нескольких метров. Мы не ожидали такого и не среагировали мгновенно. Благодаря этому они успели скрыться.

Сделанное русскими было страшнейшим нарушением солдатской этики. Мы никогда не опускались до такого. Правда, справедливости ради, надо заметить, что это был единственный подобный случай, о котором я слышал в Бреслау.

Тем не менее, в той отчаянной ситуации, в которой мы оказались, у нас не было возможности продолжать воевать, если бы и мы сами не проявляли смекалку. Поскольку нам хотелось уцелеть и бить врага, нам приходилось тоже прибегать к не самым честным методам.

Порою нейтральная территория между нами и русскими оказывалась не шире улицы. Наши инженеры ломали головы, как им устанавливать мины на глазах у русских, не привлекая внимания, да еще так, чтобы враг не смог распознать наличие взрывных устройств. Решение проблемы, как ни странно, нашли солдаты. Они предложили, что мины должны быть замаскированы под кирпичи. Благо, материала для этого у нас было более чем достаточно. Осколки кирпичей в изобилии валялись по всему городу, инженеры обклеивали ими специально переделанные для этого деревянные футляры, в которых находились взрывные устройства. В результате готовая мина внешне была неотличима от обычного кирпича.

Под покровом темноты наши полевые инженеры, не замеченные русскими, подводили к зданиям длинные замаскированные провода, через которые впоследствии осуществлялась детонация. Как только с главной линии сопротивления поступала информация об отступлении наших солдат из определенных районов, полевые инженеры тут же закладывали «мины-кирпичи» в домах, расположенных на передовых позициях этих районов. Тесно взаимодействуя с инженерами, мы могли быть уверенными, что взрывы нанесут урон домам и тем врагам, которые достигнут их.

Проходило совсем немного времени, и русские действительно занимали эти дома. Наши полевые инженеры, чьи позиции находились всего в двухстах метрах от них, тут же приводили мины в действие. А мы потом сразу запрыгивали в охваченные дымом и огнем дома, чтобы уничтожить русских, еще не пришедших в себя от шока и неожиданности. Иногда в результате подобных операций оказывались уничтоженными целые пятиэтажные здания, выгоравшие целиком. Иногда боевая ситуация складывалась так, что нам приходилось подолгу оставаться и даже спать в уже заминированных домах. Для этого, безусловно, требовались стальные нервы.

Тем не менее несмотря на нашу изобретательность, русские превосходили нас в стратегии ведения войны с помощью разнообразных хитрых уловок. Наличие у них огромной смекалки в этом вопросе стало нам ясно еще во время зимней кампании в России. Уже тогда нам пришлось как-то приспосабливаться к подобному. Мы продолжали учиться этому и в Бреслау.

Коммуникация между нашими частями на передовой зачастую присутствовала лишь в форме «возьми у Петера, передай Паулю». Были случаи, когда в сложной ситуации наши бойцы, занимавшие тот или иной участок обороны, могли рассчитывать лишь на себя самих. В этих случаях положение могли спасти лишь их сверхчеловеческие усилия и изобретательность. В подобной ситуации находились и войска, оборонявшие позиции на Аугустасштрассе. Русские знали об этом и были решительно настроены осуществить прорыв на этом участке.

Я со своими бойцами также находился на Аугустасштрассе. Но особенно тяжело пришлось нашему товарищу по фамилии Будка, который со своими бойцами занимал соседний дом. Это было огромное здание регионального Института страхования. Хранившийся в нем уголь загорелся, и огонь охватил остальные этажи. Будке и его бойцам пришлось сражаться с русскими не на жизнь, а на смерть в нечеловеческих условиях. Температура в здании постоянно возрастала, доходя до 50–60 градусов. Будке и его отряду приходилось вести бой без рубашек. При этом товарищи постоянно поливали их холодной водой. Несмотря на это, бойцам приходилось сменять друг друга на позициях каждые полчаса. Те из них, кто получал передышку, немедленно покидали здание и спешили к находившемуся поблизости заводу Сельтерских минеральных вод, чтобы не только глотнуть свежего воздуха, но также обдаться холодной водой и принести ее товарищам.

Будка знал, что не может рассчитывать на поступление резервов, но, кроме того, он знал, что, захватив здание, русские достигнут своей цели. Проявленная им и его бойцами сверхчеловеческая стойкость принесла свои плоды. Русские в тот день так и не смогли прорваться на этом участке.

Другой незабываемый военный эпизод произошел с нами в огромной старой школе. Здесь русские преподали нам еще один урок использования стрелкового оружия. Бой шел в коридорах, а затем и на лестницах этого громадного здания. Мы находились на верхних этажах, а враг занимал подвал. В конечном счете нам удалось прорваться и туда. Там мы оказались в кромешной темноте. Было настолько темно, что мы не могли разглядеть даже собственные руки в нескольких сантиметрах от лица. Нам приходилось постоянно окликать друг друга. То же самое делали и русские. Благодаря этому нам было ясно, что они лишь в нескольких десятках метров от нас. И тут русские воспользовались огнеметом. Это оружие действовало на расстоянии до тридцати метров, но его крайне редко применяли внутри помещений. Мы не ожидали подобного, и многие из нас получили ожоги. Схватка превратилась для нас в настоящий ад. Но тем не менее мы смогли уничтожить огнеметчика с помощью панцерфауста. Впоследствии мы уже всегда были готовы к такому.

Как я уже говорил раньше, самопожертвование в Бреслау было присуще не только военным, но и гражданскому населению. Столкнуться с этим довелось и генералу Нихоффу. Однажды к нему пришла молодая уроженка Бреслау, предложившая ему план рискованной операции, исполнительницей которой должна была стать она сама.

Здесь надо сказать, что в пределах крепости мы не могли скрыть от жителей одну проблему, возникшую во многом по нашей вине. При отступлении мы оставили невредимым деревянный мост через небольшую речушку, и это очень сыграло на руку русским. На войне мосты всегда имеют стратегическое значение. Благодаря этому небольшому мосту русские получили возможность доставлять к передовой боеприпасы и провиант в любое время и в необходимых им количествах. Накопив за годы войны огромный опыт, они обороняли этот мост, не оставляя нам решительно никакой возможности для его уничтожения. Даже после того, как мы запросили помощь у 17-й армии, находившейся за пределами крепости, мост остался невредимым. Оба авианалета оказались безуспешными из-за плотного зенитного огня.

Урсула, девятнадцатилетняя телефонистка из Бреслау, знала обо всем этом. Она решила, что, будучи молодой девушкой, не вызовет у русских особых подозрений и сможет взорвать мост. С этим предложением Урсула и пришла к генералу Нихоффу. Услышанное взволновало генерала. Его тронула решимость молодой силезской девушки совершить такой шаг ради защиты родного города. Однако он никак не мог позволить ей сделать это. Поэтому Нихофф сказал Урсуле, что ее работа телефонистки также жизненно важна для обороны города и что она должна вернуться к ней.

Всего через четыре дня генерал узнал, что мост взорван и от него остались лишь щепки, плававшие на поверхности воды. Неужели это смогла сделать Урсула, не смирившаяся с тем, что Нихофф не принял ее предложение?

Расследование установило, что мост действительно взорвала она. Урсула смогла найти специалиста по взрывчатым веществам и с помощью женских уловок убедила его, что она сможет освоить все, что должно быть освоено для достижения ее цели. Всего за несколько дней она научилась тому, на что при подготовке полевых инженеров уходят недели, если не месяцы. Ей не пришлось действовать в одиночку. Вместе с нею на западный участок передовой отправились две ее подруги по Союзу немецких девушек. Они подплыли к мосту, прячась под плывшим по течению катамараном, в котором и была заложена взрывчатка. Им удалось осуществить задуманное.

Остался ли кто-то из них в живых после этого? Погибли ли все три девушки при взрыве или были убиты русскими, когда пытались вернуться в город? Об их судьбе ничего не известно даже сегодня. Но их подвиг не должен быть забыт.

Другие женщины и девушки, остававшиеся в Бреслау, также следовали голосу долга. Многие из них работали на переполненных ранеными пунктах первой медицинской помощи, в военных и гражданских госпиталях. Медсестры и санитарки трудились и днем, и ночью в ужасных условиях, демонстрируя огромное гражданское мужество и самоотверженность. Помимо этого, они проявили также немало изобретательности, когда им пришлось под огнем артиллерии эвакуировать буквально сотни пациентов из зданий больниц, некоторые из которых уже охватывало пламя.

В Бреслау было семь больничных бункеров: три надземных и четыре подземных, а также еще десять госпиталей. В каждом из них по восемнадцать часов в сутки одна за другой шли операции. Поток раненых был бесконечным.

Однажды мне пришлось посетить один из надземных бункеров, разыскивая своего друга, который был ранен в ходе боев на Аугустасштрассе. Это был круглый шестиэтажный бункер на Стригауэр Плац, сделанный из бетона и стали. Изначально это было бомбоубежище для жителей города, но с началом осады это сооружение было переоборудовано под госпиталь, вмещавший 1500 пациентов. Он всегда был полон ранеными, которым врачи и медсестры неизменно оказывали надлежащую помощь.

Вход в этот бастион преграждали две огнеупорные стальные двери. Пройдя через одну из них, я оказался в темном тамбуре, и в кромешной тьме мне пришлось нащупывать вторую дверь. Такое устройство дверей позволяло защитить бункер от проникновения внутрь огня в случае, если снаружи все будет объято пламенем.

Оказавшись внутри, я сразу почувствовал, смрад. Воздух был наполнен запахами гноя, крови и острым сладковатым запахом разлагающейся плоти. Наверх вела узкая круговая лестница. Электрический свет был очень тусклым. В проходах находились крохотные бетонные клетушки, в каждой из которых размещалось по три пациента. Они лежали на раскладушках в почти полной темноте, поскольку свет горел только в проходах. Из темноты доносился бред умирающих, крики, стоны и слабый шепот: «Товарищ, товарищ…» Мне хотелось сбежать из этого ужасного места, но я должен был найти своего друга.

Я обнаружил его в крайне жалком состоянии. Перебинтованный, он лежал на голых досках. Когда мой друг увидел меня, в его глазах появился огонек, и он безмолвно протянул мне руку. Я сделал все, что мог, чтобы утешить его. Говорил ему, что он выкарабкается. Но через три дня мой друг умер от ран.

Для трупов в бункере оставалось очень мало места, и их просто складывали друг на друга на первом этаже неподалеку от лестницы. На вершине этой горы трупов оказался и мой друг.

О судьбе бункера и его раненых после взятия города ходило немало слухов. Они пошли от немецких солдат, которые не хотели сдавать бункер врагу, но в конце концов были вынуждены оставить его, когда сооружение охватило пламя. Мой друг Маркварт Михлер, с которым я дружил еще с тех пор, как мы оба оказались в плену у русских, служил в этом бункере ассистентом военного врача. Он рассказывал мне, что запланированная эвакуация раненых была осуществлена в конце апреля. У меня нет причин сомневаться в его словах, а значит, слухи о том, что наши раненые были оставлены там, далеки от истины.

Жизнь в осажденном городе была полна контрастов. В одном месте люди сражались и умирали, в другом жили и любили. Линия фронта проходила прямо через город, а потому практически ничто не разделяло солдат и мирных жителей. Смерть равно забирала и тех, и других. В перерывах же между боями каждый солдат мечтал о любви хорошенькой девушки, которая хоть на миг помогла бы ему забыть о кошмаре войны.

Все, кто оставался в крепости, будь то солдаты или мирные жители, теперь приветствовали друг друга фразой: «Будь здоров!» Эти слова произносились с иронией, поскольку мало кто смотрел с оптимизмом на свои перспективы дальнейшего выживания. А когда представлялись редкие возможности хоть что-то урвать от жизни, каждый использовал их по полной и пил вино, пел и общался с девушками. Все спешили хоть немного насладиться жизнью, пока шла война, опасаясь, что с победой русских для них наступит ад на земле.

Мы сами были всего лишь измотанными молодыми людьми. Мы не успели повидать мир, не успели перебеситься. Мы еще толком не жили и не любили. Что мы успели получить от жизни? Неужели последняя страница нашей жизни должна была закончиться столь ранней смертью или бесконечным пленом в ледяной и дикой Сибири? Мы постоянно задавали себе эти вопросы, и нам оставалось только радоваться той жизни, какая была у нас в те дни и говорить себе: «Живи сегодняшним днем, а завтра ты умрешь!» И мы жили именно по этому принципу. В неимоверном напряжении, которое испытывали мы в осажденном городе, нам не оставалось ничего другого.

В середине марта поступил новый приказ, который тут же был приведен в исполнение. Согласно ему, все остававшиеся в городе женщины в возрасте от 16 до 35 лет были мобилизованы в Трудовую службу для помощи военным. Вполне естественно, что это при вело к тесным контактам между бойцами и представительницами прекрасного пола. Многие из них работали в частях снабжения. В основном это были очень молодые девушки. Такие же молодые девушки работали также помощницами на кухнях и санитарками. Последних бойцы с симпатией называли «карболовыми мышками». Несмотря на возраст, эти девушки очень хорошо заботились о раненых, утешали их, и именно перед ними умирающие облегчали свою душу. Их также прозвали «солдатскими невестами». И это вполне понятно, ведь оказавшись вдали от семейного круга, они искали любви, поддержки и ласки молодых мужчин. Среди ада войны эти девушки, как и мы, постоянно рисковали жизнью. У них была одна судьба с защитниками Бреслау. А значит, и в романах, которые завязывались у «крепостных Лолит» с солдатами, не было ничего удивительного и противоестественного.

Будучи священнослужителем, отец Эрнст Хорниг смотрел на ситуацию иначе. Он критиковал происходящее, характеризуя его как «разврат и падение нравов». Он писал, что в городе происходили «оргии, где основными приоритетами были женщины и алкоголь и где над всем господствовала похоть».

Ситуация действительно во многом была парадоксальной. Солдаты были вовлечены в кровавые уличные бои, люди терпели невыносимую боль и страдания в госпиталях Бреслау. И в то же время иногда всего через несколько зданий наши товарищи под популярные мелодии танцевали с девушками. Однако подобное случалось не часто и продолжалось недолго. Зачастую не проходило и часа, как бойцы, только что наслаждавшиеся музыкой и женской красотой, оказывались в гуще кровопролитного боя. Для каждого из них этот бой мог стать последним, и многие на самом деле погибали.

Так или иначе, наша воля к борьбе и дисциплина от общения с женщинами страдали меньше всего в данных условиях. Поэтому, несмотря на то, что это строго запрещалось правилами, действовавшими в пределах крепости, командиры разрешали короткие визиты девушек к бойцам даже на передовые позиции.

Истосковавшиеся по любви девушки приходили к своим избранникам, надев для маскировки длинные армейские шинели. Это было крайне опасно, потому что иваны в любой момент могли начать атаку. Но влюбленные не обращают внимания на такие вещи. Оглядываясь назад, скажу, что солдаты зачастую теряли свою жизнь раньше, чем невинность. Реальность боев в пределах крепости Бреслау была далека от описанной отцом Хорнигом «любви и похоти», скорее она состояла из борьбы и смерти.

Судьбе было угодно распорядиться, чтобы и я сам влюбился в девушку из восточных стран, работавшую в лазарете. Все это привело к очень яркой истории, которая, однако, могла иметь роковой конец.

Точно так же, как иностранные добровольцы сражались в немецкой армии, иностранные добровольцы работали и на гражданских должностях, в том числе медсестрами. Это были люди, приехавшие из северных и западных европейских стран. Кроме того, женщины из Восточной Европы также работали в Германии, но, как правило, уже принудительно.

По чистой случайности я узнал, что в лазарете, находившемся в западной части Бреслау, было две медсестры из Голландии. Придя в восторг от возможности поговорить с кем-то на родном языке, я отправился туда и в результате познакомился не только с ними, но и с работавшей на кухне очень красивей девушкой по имени Таня. Она была русской и попала в Бреслау откуда-то из окрестностей Смоленска. До войны Таня была студенткой и довольно хорошо говорила по-немецки. Я стал заходить к ней, когда в боях наступали паузы, привлеченный ее восхитительной внешностью и странной аурой, которую она излучала. У Тани были высокие скулы, говорившие о ее славянском происхождении. Я до сих пор очень хорошо помню, как ее темные кудрявые волосы выглядывали из-под платка на голове. Несмотря на простую одежду, мне она казалась настоящей Венерой. Помимо всего прочего, во мне вызывал теплоту к Тане ее интерес к судьбе моих товарищей на передовой. Если я рассказывал о печальной участи кого-то из моих друзей, погибших на этой безжалостной войне, она всегда выражала живое и душевное сочувствие.

Когда однажды я не увидел Таню на месте, я не мог и не хотел поверить, что ее арестовали как шпиона противника. Неужели Таня могла быть русским агентом? Мои друзья очень настоятельно посоветовали мне не пытаться доказывать ее невиновность. И, к счастью, я последовал их совету. Впоследствии я точно узнал, что она была шпионкой, и, вопреки желанию, мне пришлось признать, сколь опасными могли быть такие отношения. Правда, мое беззаботное поведение проистекало из того, что на нашей стороне сражались украинские солдаты. Я ошибочно полагал, что Таня придерживалась тех же взглядов, что и они. Однако все оказалось совершенно иначе. Прежде чем попасть работать в лазарет, Таня занималась тем, что сообщала своим товарищам в Красной Армии о маршрутах обеспечения и перемещениях немецких войск. Она следила за этим из укрытия на чердаке оставленного дома на Штригауэр Плац, выполняя при этом также роль наводчика русской артиллерии.

Конечно, Таню нельзя сравнить с Матой Хари, шпионкой Первой мировой войны, но она была более чем превосходной актрисой. Она расчетливо воспользовалась моей влюбленностью и наивностью. Но куда смотрел я сам? Нас столько раз предупреждали о возможности саботажа и деятельности шпионов. При этом особенно предостерегали против женщин, которые могли быть использованы врагом против нас. И я все-таки угодил в ловушку! С течением времени мне окончательно стало ясно, почему Таня проявляла интерес к судьбе моих товарищей и выражала фальшивое сочувствие. Таким образом она через меня узнавала о ситуации в зоне боев. Слава Богу, что, будучи на относительно невысокой должности, я просто не мог выдать ей важной стратегической информации. Этим я могу успокоить себя. И, несмотря на мое разочарование в Тане, я вынужден отдать должное ее смелости и твердости ее коммунистических убеждений. Занимаясь подобной деятельностью, она рисковала своей жизнью и могла быть казнена, что не противоречило никаким военным законам. Несмотря на все происшедшее, мне было жалко Таню. Однако впоследствии выяснилось, что судьба сохранила ее.

Через много лет после войны одна из женщин, которая также работала в том лазарете, сообщила мне, что видела Таню после падения Бреслау. Моя русская возлюбленная ехала по городу в запряженной лошадьми повозке, и на ней была униформа лейтенанта Красной Армии с наградами на груди. Мне очень хотелось бы встретиться с Таней снова и спросить ее, как ей удалось сбежать. Или же она была освобождена собратьями по оружию? В любом случае, это было настоящим чудом. Судьба оказалась очень милостивой к ней, по крайней мере, тогда. Что ж, эта история многому меня научила. С другой стороны, мало кто из немецких солдат может похвастаться столь мирными и счастливыми отношениями с русской шпионкой!

Во время обороны Бреслау с нами не раз происходило то, что может показаться невероятным. Расскажу еще об одном эпизоде, который может показаться фантастическим, но за достоверность которого я ручаюсь. Рыская по подвалам оставленных домов в поисках вина, наши бойцы однажды наткнулись на группу русских солдат, которые были во всеоружии. Впрочем, в подвале, где это произошло, действительно хранилось много вина, и русские пришли туда с той же целью. У иванов, как и у фрицев, оказался одинаково превосходный нюх на спиртное.

И что бы вы думали? Боя не произошло. Вина было много, и солдаты каждой из сторон решили просто взять то, за чем они сюда пришли, не начиная кровопролития. Может ли что-то быть более удивительным?

Однако в подвалы устремлялись не только за горячительным. Именно в подвалах находили защиту от огня русских как мирные жители, так и военные, особенно в моменты, когда они были свободны от своих прямых обязанностей. При этом нужно было выбирать те подвалы, потолки в которых надежно поддерживались деревянными и стальными опорами. Иначе ты рисковал, что при очередном взрыве снаружи потолок обрушится тебе на голову. Проделанные же между подвалами проходы, через которые соединялись целые улицы, позволяли бойцам спастись из здания, если в него врывались превосходящие силы русских. Подвалы стали использоваться таким образом с самого начала осады, и именно в них устремлялись и военные, и мирные жители во время авианалетов.

Тем не менее при перемещениях по подземным коммуникациям возникали проблемы с ориентацией в пространстве. Тебе всегда требовалось знать, где именно ты находишься и как добраться до места назначения. В противном случае ты мог очень быстро оказаться позади позиций противника и угодить в руки Иванам. Эта проблема была своевременно обнаружена, и проходы, ведущие к русским позициям, были временно заделаны, либо же около них был выставлен вооруженный караул.

Подвалы домов, стоявших вдоль передовой, были полностью очищены от их первоначального содержимого. Все оно было сложено на заднем дворе. Однако большие толстые крысы, на чью исконную территорию мы вторгались, не покинули своих прежних жилищ. Они перемещались по канализационным трубам, и их было очень много. В подвалах жили сотни крыс! Поэтому когда у нас появлялось хоть немного времени для сна, мы спали, с головой укрывшись покрывалами.

При этом мы старались хоть как-то организовать свой быт и переносили в подвалы из оставленных или разрушенных домов стулья и другую мебель. Единственным источником света в подвале было тусклое пламя свечи. Сидя там, мы редко затевали разговоры, чтобы не разбудить тех, кто дремал. Но именно в подвалах мы, как правило, чистили свое оружие, которое должно было всегда быть наготове, чтобы враг не застал нас врасплох.

Когда на нашем участке наступало затишье, до нас всегда доносился грохот русских пулеметов и минометов из других секторов. Если же огонь велся по нам, мы знали, что, как только он замолкнет, нам сразу придется вступить в ближний бой.

Когда передышка наступала снова, мы в принципе могли позволить себе подремать несколько часов, но старались не делать этого, поскольку внутренний голос призывал нас к осторожности. Тем не менее нередко усталость все-таки одолевала нас, мы засыпали. При этом успевали увидеть лишь один или два коротких сна. Во сне мы не видели ужасов войны: наше подсознание понимало, что мы должны отдохнуть от них. Нам снились чудесные мирные дни. В те месяцы, когда смерть дышала мне в спину, я видел во сне свое беззаботное детство, когда я гулял среди зеленых лугов нашего польдера. Мои братья, сестры, родители и все Зирикзе проходили передо мной в этих снах. Лишь гораздо позднее, когда остались позади война и плен, мои сны превратились в терзавшие меня много лет кошмары, которые возвращали меня к военным дням.

Во время уличных боев бойцы, находившиеся на передовой, уже не подвергались бомбардировкам с воздуха и огню тяжелой артиллерии. А вот за пределами передовой на нас регулярно сыпались снаряды русских.

Опытные бойцы, закаленные на Восточном фронте, учили новичков:

— Когда артиллерия иванов плюется в нас и снаряды бабахают далеко позади тебя, считай до двадцати. Пусть это будет их двадцатикратным салютом в твою честь! А после этого нужно быть начеку.

— Если ты услышишь, что снаряд со свистом рассекает воздух, немедленно падай на землю. Иначе это может быть твой конец.

— Но уж если снаряд попадет в тебя, не переживай! Он уничтожит не только тебя одного, но и все, и всех, кто будет рядом.

Этот разговор шел о русских «Больших Бертах»[19], снаряды которых имели очень чувствительный детонатор. Благодаря ему снаряды взрывались, едва коснувшись земли, и не делали воронок, а превращали в обломки все, что находилось в радиусе 50 метров. Столь же незавидная участь ждала и солдат, оказавшихся рядом. Эти орудия с крутой траекторией полета снаряда идеально подходили для поражения обширных целей позади линий обороны и полевых позиций. Впрочем, аналогичные орудия были и в немецкой армии.

Все мои товарищи по батальону сохраняли удивительную стойкость, несмотря на тяжелые потери. Встречая моих друзей, Таня всегда удивлялась, видя оптимизм в их глазах. И ей наверняка становилось ясно, почему до сих пор проваливаются все попытки ее друзей из Красной Армии взять город штурмом. Они не сомневались в своей победе, но им никак не удавалось ее достигнуть. Наша униформа цвета фельдграу, возможно, и превратилась в лохмотья, но этого нельзя было сказать о нашем боевом духе. За все время жестокой осады Таня не могла увидеть на лицах моих товарищей и намека на страх. Она не могла не принимать во внимание и то, сколь долго нам удается удерживать крепость. И, возможно, у русской шпионки были опасения, что, хотя серебряные руны на наших воротниках и поблекли, мы выдержим еще не один штурм.

Крепость находилась в кольце осады уже несколько недель, но так и не была сдана врагу. Об огромных потерях со стороны русских и «фанатичной борьбе отважных защитников Бреслау» писали не только немецкие, но и нейтральные иностранные газеты. Они регулярно сообщали читателям об «упорном сопротивлении в Силезии». Так, в «Стокгольмских новостях» 22 марта 1945 года было напечатано следующее: «Трудно представить, как защитники крепости обеспечивают себя едой, водой и боеприпасами. За всю войну не было другого примера, сравнимого с этой драматичной и фантастической борьбой характеров, в которой брошен вызов смерти… Русские заплатили высокую и горькую цену за успех, который на этом этапе может быть назван лишь минимальным. Потери среди их бойцов невероятно огромны».

С каждым днем мы делали все более трудным продвижение русских, и они начали совершать тактические ошибки, которые давали нам значительные преимущества. Даже генерал Нихофф начал ломать голову, удивляясь действиям командующего 6-й русской армией, осаждавшей город. В своей статье, напечатанной 5 февраля 1956 года, Нихофф отмечал, что он так до сих пор и не понял, почему генерал-майор Владимир Глуздовский всегда атаковал только с юга, в то время как было ясно видно, что одновременной атакой с запада и с севера он мог легко прорвать кольцо обороны Бреслау.

Кроме того, русские радиосообщения зачастую не шифровались. Наши специалисты перехватывали их, переводили, и армейское руководство города в результате получало массу полезной информации, что давало нам еще одно преимущество.

Будучи простыми солдатами, мы также замечали многочисленные ошибки в поведении врага, из-за которых его атаки не становились для нас неожиданностью. Так, мы всегда узнавали о том, что они готовятся к штурму, видя, как на передовой начинают собираться скопления русских. При этом они все делали спешно и шумно, в организации их боевой зоны был полнейший хаос. До нас начинало доноситься ржание их косматых степных коней. Русские использовали этих животных для перемещения противотанковых орудий. И тут уж мы могли не сомневаться в том, что именно последует дальше.

Как говорится, предупрежден — значит, вооружен. В этом мы успели убедиться еще на Одере. И одно это преимущество компенсировало многие недостатки нашей собственной обороны.


Примечания:



1

Официально орден назывался «Тайное рыцарство Христово и Храма Соломона». В Европе он был более известен как Орден рыцарей Храма, поскольку его изначальная резиденция находилась в Иерусалиме, на месте, где, по преданиям, прежде располагался храм царя Соломона (к слову, «tample» с французского переводится как храм). На печати тамплиеров были изображены два рыцаря, скачущих на одной лошади, что должно было говорить о бедности и братстве. Однако это не помешало тамплиерам к XII веку стать обладателями неслыханных богатств и начать ссужать деньги обедневшим монархам, при этом влияя на государственные дела. Тамплиеры первыми ввели банковские чеки и бухгалтерские документы. По сути, именно они стояли у истоков современного банковского дела. Сегодня имя ордена обросло легендами и стало предметом не только серьезных исследований, но и многочисленных псевдоисторических спекуляций. — Прим. пер.



19

Изначально название «Большая Берта» (нем. Dicke Bertha, что буквально переводится как «Толстая Берта») носила немецкая короткоствольная 420-миллиметровая осадная мортира L/12 времен Первой мировой войны. В годы Второй мировой войны бойцы обеих сторон нередко называли так несколько моделей больших немецких тяжелых орудий. Как мы видим из данной книги подобное наименование могло быть применено немецкими солдатами и для-обозначения аналогичных артиллерийских орудий противника. — Прим. пер.




Подключение душевой кабины.

 

Главная | В избранное | Наш E-MAIL | Добавить материал | Нашёл ошибку | Другие сайты | Наверх