Глава семнадцатая

Последняя битва

С наступлением Пасхи от холодной зимней погоды не осталось и следа. Слой снега, покрывавший руины города, почернел. В осажденном Бреслау в течение нескольких последних дней было неожиданно тихо. Казалось, мать-природа заставила войну остановиться. Но у нас были дурные предчувствия. Мы опасались, что это затишье перед бурей.

Красной Армии пришлось признать, что Бреслау оказалось невозможно взять «между делом» по пути на Берлин. Осада продолжалась слишком долго и на многие недели приковала к городу целую армию русских. Атмосфера во дворце германского наследного принца в городе Эльсе, где находился штаб русского командующего, была предельно накалена. Сталин потребовал немедленно взять Бреслау. Ответственным за «решающую битву» был назначен маршал Конев.

В который раз в городе стали слышны громкоговорители, обещавшие жителям Бреслау тяжелые бомбардировки в пасхальную неделю. Ходили слухи, что Бреслау должен был стать пасхальным подарком для русского главнокомандования. Местные жители были полны тревоги. Наши секретные службы и разведка докладывали об огромном скоплении войск на западе. Эти данные давали немецкому Генеральному штабу более чем ясную картину того, что произойдет в ближайшее время, и подтверждали худшие опасения генерала Нихоффа.

С запада Бреслау оборонял подполковник Мор и его батальон. В течение нескольких дней они наблюдали за скоплением русских войск. В его сектор были спешно вызваны два парашютных батальона. Они были помещены позади линии фронта в качестве резерва. В случае неожиданного прорыва в этом секторе парашютисты должны были принять удар на себя и остановить продвижение врага к центру города.

В пасхальную субботу в Бреслау была зловещая тишина, наполненная напряженным ожиданием, которое продолжалось до шести часов вечера. Ровно в это время русские ударили по городу силами артиллерии и авиации. С атакой подобной силы генерал Нихофф прежде сталкивался лишь в Вердене во время Первой мировой войны и во время Второй мировой на Барановском плацдарме. Я с уверенностью могу сказать, что ни один из нас, от рядового до коменданта гарнизона, в течение всей жизни не смог забыть ту Пасху в Бреслау, когда нам пришлось быть на ногах и не снимать с себя полевой формы сорок восемь часов подряд.

Советская артиллерия сокрушала здания одно за другим своими 280-миллиметровыми снарядами. Одновременно с этим эскадрильи самолетов ливнем сыпали бомбы на город, который и без того уже был в огне. Вдруг перед нами мелькнула надежда. Мы увидели немецкие бомбардировщики, на хвостах которых была ясно видна свастика. Но они тоже начали ковровое бомбометание по нам. Эти машины были захвачены русскими, точно так же, как и эшелоны, нагруженные немецкими бомбами. Бомбы бесконечным дождем падали на Бреслау. Все, кому удавалось уцелеть, были покрыты сажей и копотью.

Жители других больших немецких городов также становились свидетелями того, как в их городах ночь за ночью целые жилые районы исчезали в огне. Однако это несравнимо с тем, что пережили люди в Бреслау, где огненный ураган охватил весь город сразу. Вместе с массированными бомбардировками с воздуха одновременно по крепости вела огонь тяжелая артиллерия, минометы и «оргaны Сталина» (т. е. «Катюши»).

Мы уже не чувствовали заранее приближение врага. В грохоте, стоявшем вокруг, нам уже не удавалось уловить на слух перемещения вражеских отрядов ближнего боя. Мы не могли оценить, как далеко они продвинулись в глубь города. В любую минуту перед нами мог выпрыгнуть из подвала стрелявший без разбора иван. Русские вошли в город, превосходя нас в численности примерно в десять раз. У нас же были роты, которые состояли всего из 25 бойцов. Наш полк к тому времени сократился до 70 процентов от своей исходной численности.

В районе Западного парка и Института помощи слепым русские отряды ближнего боя были особенно сильны и сражались при поддержке снайперов. Наши пулеметчики без жалости обрушили свой огонь на атакующих. Некоторые из них пали лишь в нескольких метрах от наших позиций. Мы бросали в русских свои последние ручные гранаты, чтобы получить в ответ град советских гранат. У гавани мощная группа советских гвардейцев оттеснила в воду дюжину или больше немецких солдат.

Сражаясь с мужеством отчаяния, мы постепенно отходили к Институту помощи слепым, вокруг которого сгруппировались парашютисты-десантники. Они отбивали атаки наступавшей советской пехоты. Там без остановки стрекотали пулеметы, заглушая грубые крики «Урр-ра!» Мы получили приказ контратаковать. Я был убежден, что не выживу в том аду, который меня ждет. Первым в наших рядах погиб командир взвода. У нас не осталось иного выбора, кроме как оставить попытки совершить контратаку и медленно отступать под натиском превосходящих сил врага. Отступая метр за метром в облаках едкого дыма, мы спотыкались о груды камней. К нашему удивлению, русские не попытались преследовать нас. Лишь отдельные пули уже на излете ударялись о наши каски, не причиняя нам вреда.

В очередной раз мы выжили. Я остался цел, я чудом спасся. И только теперь я заметил, что вокруг не осталось ни одного уцелевшего каменного здания. А ведь до этих пор война щадила дома, находившиеся в этом районе. Я смотрел на скелеты домов, крыши и балки которых были охвачены огнем. Дерево трещало в пламени. На ветру со скрипом раскачивалась туда-сюда дверь магазина. Везде вокруг были копоть и пепел. Но, что удивительно, среди руин гордо возвышалось не тронутое войной цветущее дерево. В те дни деревья еще только начинали зацветать, но это, как ни странно, цвело уже в полную силу.

Над Бреслау висела дымовая завеса в форме гриба. Она была видна даже с Зобтена, горы, находившейся к юго-западу от города. Каждый, кто видел этот дым и горящий, как факел, город, мог подумать, что Бреслау пришел конец. Тем более что пожар был виден даже у границ Судетских гор. Однако борьба еще не закончилась.

В пасхальное воскресенье ночь, казалось, не собиралась уходить из города. Рассветные лучи не могли пробиться через стену дыма, закрывшего землю. В шесть часов утра снова загрохотала советская артиллерия. Она продолжала обстрел Бреслау в течение шести часов. То, что происходило днем раньше, снова повторялось. Еще один весенний день наполнился смертью, сыпавшейся с неба. Советские бомбардировщики систематически бомбили то, что осталось от населенных районов, метр за метром. В промежутках между авианалетами можно было услышать, как в тех же районах разрывались артиллерийские снаряды и завывал «оргaн Сталина». Все это смертоносное оружие стирало Бреслау с лица земли.

Единственный трамвай, который до последней минуты все еще мог ходить от кольцевой дороги до Рихтхофен Плац, был на куски разорван взрывом. Более того, именно в святое пасхальное воскресенье Церковь Марии на Песчаном острове получила прямое попадание первой из церквей Бреслау. Вскоре за этим последовал удар и по Кафедральному собору, который возвышался над городом со своими парными башнями. Теперь они горели, как две гигантские свечи.

Около полудня советские бомбы и снаряды начали вспахивать землю вокруг наших позиций. Русские танки уже стояли напротив командного пункта командующего нашим сектором фронта. Враги сбрасывали с самолетов на нас листовки и предупреждали по радио, что нам лучше сдаться, потому что город все равно будет взят.

Пасхальный понедельник также стал черным понедельником в истории Бреслау. Авианалеты начались в восемь часов утра и без перерыва продолжались весь день. Словно лесной пожар, огонь распространялся от здания к зданию, многие из которых были памятниками архитектуры. Но огонь не щадил ничего на своем пути. В Ноймаркте не осталось ни одного дома, который не был превращен в руины. На месте Музея Искусства была груда камней. В Ботаническом саду в Лихтерлохе пищу огню дали не только хвойные деревья, но и бункер, в котором хранились боеприпасы.

Везде, куда ни падал взгляд, были руины. Но, подобно цветущему дереву, о котором я рассказывал, городская ратуша, являвшаяся символом Бреслау, продолжала оставаться невредимой. Построенное в поздний готический период, это здание, казалось, призывало нас к стойкости. Мы должны были сражаться до последнего, потому что Бреслау всегда был одним из немецких центров. И этот город всегда останется немецким, какие бы чужеземные народы ни жили за его стенами.

Тем не менее к концу понедельника Бреслау представлял собой печальное зрелище. Город был превращен в руины. Красивейшая набережная на берегу Одера превратилась в лабиринт из траншей. Везде, куда ни падал взгляд, от Гнайзенплац до Лехмана, были руины, лишь призрачно напоминавшие о том, что находилось там прежде. Так, было полностью сожжено здание городской средней школы. Восхитительный фасад Оберландского суда был изуродован тяжелыми артиллерийскими снарядами, как и одно из университетских зданий. Барочный фасад Церкви Елизаветы был оцарапан шрапнелью, но здание продолжало гордо возвышаться. А вот Варфоломеевская церковь была опустошена бомбой, взорвавшейся внутри. Именно в этой церкви находились захоронения монахинь из различных орденов. Выставочные павильоны также были разрушены. Только «Столетний павильон» со своим гигантским куполом остался стоять почти невредимым. Он был крупнейшим во всей Германии. В его стенах могло разместиться целых десять тысяч человек.

На улицах города в воздухе стоял сильный и невыносимый запах. Он исходил из поврежденных канализационных труб и смешивался со смрадом от разлагающихся человеческих тел. И с этим было ничего не поделать. В городе даже не было достаточного количества сантехников, чтобы починить все поврежденные трубы, и достаточного количества могильщиков, чтобы похоронить тысячи убитых. В результате покойники просто оставались на улицах. Госпитали также были переполнены. Раненые лежали на носилках везде, где позволяло место, в том числе в подвалах, в бункерах и даже на открытом воздухе под огнем противника.

Когда нас сменили на позициях у Института помощи слепым, удаляясь от линии боев, я забрел в подвал. Он был наполнен мирными жителями, в основном стариками и матерями, к которым жались напуганные дети. Все они сидели очень тесно друг к другу на досках, лежавших вдоль подвальных стен. На их лицах застыл страх. Подвал находился под большим домом, и его потолок, как обычно, поддерживался деревянными столбами. За порядок в подвале отвечал старик в немецкой униформе железнодорожного рабочего.

Моя собственная униформа «фронтовой свиньи» сразу пробудила внимание и доверие ко мне людей, находившихся в подвале. Меня буквально забросали вопросами. По моей грязной, изорванной одежде, измазанной сажей и пеплом, было видно, что я только что покинул зону боев. Поэтому вполне естественно, что у меня спрашивали, как далеко продвинулись русские.

С каждым взрывом весь дом, а вместе с ним и наш подвал, качался и вздрагивал. Стоял оглушительный грохот. Через некоторое время мы все стали похожими на привидений, обсыпанные побелкой с потолка и стен. Электричества в подвале не было. Наше убежище освещалось одной-единственной свечой, которая периодически гасла из-за воздушных потоков, возникавших при взрывах. Бомбы падали все ближе и ближе к нашему дому.

Я был единственным солдатом в подвале, и мне приходилось скрывать свои чувства. Я не привык пережидать авианалеты в столь замкнутом пространстве. Тем более, эта бомбардировка была такой сильной, что мне прежде не приходилось переживать ничего подобного даже на главной линии обороны. Там я, по крайней мере, был с оружием в руках и от меня требовалось немедленно действовать. А здесь мне оставалось только ждать и стараться спрятать свой страх. Чтобы отвлечься, я стал разносить людям, сидевшим в разных концах подвала, куски традиционных пасхальных куличей с маком, которыми они угощали друг друга. Хозяйки испекли их, чтобы праздновать Пасху. При виде куличей на лицах у многих появились слабые улыбки, но их глаза оставались наполненными смятением и испугом.

Мне хотелось как можно скорее покинуть подвал с его удушливой атмосферой, но я не мог этого сделать, поскольку по-прежнему все так же отчетливо был слышен свист падающих бомб и грохот взрывов. Затишье никак не наступало. Неожиданно и спонтанно находившиеся в подвале начали громко молиться:

— Святая Мария, Матерь Божья, молись за нас грешных ныне и в час смерти нашей!..

Затем у кого-то из людей сдали нервы, и раздался крик:

— Придержите языки!

Воздух в подвале был наполнен строительной и меловой пылью. К этому примешивался острый смрад от взрывов, проникавший через вентиляционные отверстия. В результате дышать было практически нечем.

Наконец, я понял, что бомбардировка закончилась. Но поблизости все еще кружило несколько летевших на низкой высоте советских самолетов со стрелявшими во все стороны пулеметчиками. Через некоторое время я решился выглянуть наружу. Передо мною предстал умирающий город, в нескончаемой агонии дожидавшийся новой бомбардировки. Русские летчики чувствовали себя, как дома, в небе над Бреслау. В городе больше не было зенитных орудий и истребительной авиации. Трудно сказать точно, как долго продолжалась эта бомбардировка. Но, так или иначе, уже наступили сумерки. Однако из-за бушевавших пожаров было светло, почти как днем.

По пути назад в часть меня не покидало ощущение, что Бреслау превратился в одну гигантскую раскаленную кузницу. Даже идти я мог лишь по центру дороги. Языки пламени облизывали дома по обеим ее сторонам. Из-за этого мне постоянно приходилось делать зигзаги. Один из домов неожиданно обрушился прямо передо мной. Дорогу и меня самого тут же накрыло гигантское облако пыли. Во все стороны полетели мелкие камни, некоторые из которых упали на другой стороне улицы.

Через несколько часов на высокой, церковной колокольне зазвонил колокол. Но это не было обычным пасхальным ритуалом, ибо в действие колокол привели вовсе не звонари, а потоки горячего воздуха, порожденные охватившим город пожаром. Этот звон не возвещал счастливую Пасху, а был погребальным звоном.

Пожар не переставал бушевать, поскольку ветер раздувал его через выбитые окна домов, словно гигантскими кузнечными мехами. Искры и угольки поднимались вверх потоками раскаленного воздуха и оседали на крышах, становясь источником новых пожаров.

«Решающей битве» маршала Конева, казалось, не будет конца. Всю ночь мы слышали знакомый рев моторов «швейных машинок»[20], который невозможно спутать ни с чем другим. Кто сможет забыть эти русские бипланы? Они тоже внесли свой вклад в разрушение города и кружили над горящим Бреслау, сбрасывая новые бомбы и ведя пулеметный огонь трассирующими пулями. Русские хотели быть уверены, что силезская столица не встанет с колен.

На следующий день, 3 апреля, в боях за Бреслау наступило мрачное затишье. Воздух был наполнен гарью, часть зданий все еще продолжала гореть. И вдруг пошел дождь. После взрывов и пожаров Мать Природа начала решительно настаивать на своем. То там, то здесь из омытой дождем земли пробивались нетронутые войной тюльпаны и гиацинты, возвещавшие весну. Они цвели рядом с почерневшими, выгоревшими форситиями.

На рассвете как солдаты, так и мирные жители, вооружившись лопатами, граблями и тому подобными инструментами, приступили к работе, возбужденно ища под обломками живых и мертвых. Трупы заворачивали в покрывала, в шторы и даже в коричневую оберточную бумагу без церемоний и вне зависимости от того, кто это был: мужчина или женщина, офицер или рядовой. Некоторых даже заворачивали в флаги, если под рукой не было ничего другого подходящего.

Толпы жителей, уцелевших в перенесенном ими аду, сновали по городу в поисках новой крыши над головой. Некоторые из них на развалинах домов своих друзей или родственников натыкались на нацарапанные мелом на камнях записки о том, что те живы, и сообщавшие, где их теперь можно найти. Это приводило изнуренных людей в восторг, но случалось не слишком часто.

Мы спрашивали себя, почему русское Верховное командование применило такую тактику при штурме Бреслау? Ответ был прост. Город должен был стать примером для западных союзников. Примером того, что если русская пехота и танки не могут где-то достигнуть необходимого результата, то русская авиация все равно достигнет его с помощью ковровых бомбардировок. Бреслау должен был быть стерт с лица земли. Красная Армия отрезала пути спасения из Бреслау. Из города не мог сбежать ни человек, ни мышь. Именно это и было нужно русскому Верховному командованию. Уничтожить всех, кто был в городе, до последнего человека!

Русские заняли часть центра города. Но даже с сибирскими гвардейцами и огромным количеством отделений монгольских автоматчиков они не смогли сломить последних немецких защитников Бреслау. Решающая битва все еще не была окончена. Генерал Нихофф отмечал позднее, что два батальона полка СС «Бесслейн» заставили врага понести тяжелые потери, благодаря их отличной войсковой подготовке и, прежде всего, благодаря непоколебимой стойкости при отражении атак противника в пасхальные дни. Говоря об этом, генерал назвал и имена командиров тех батальонов. Это были капитаны Рогэ и Цицман, тот самый Цицман, связным которого я был в начале боев. Он был ранен во время русского штурма, пришедшегося на дни Пасхи.

Так или иначе, судьбе было угодно, чтобы неизбежный конец города был отсрочен. Это произошло благодаря тому, что один из советских офицеров слишком сильно поверил в свою удачу и, как говорят русские, полез на рожон. В результате его танк был захвачен вместе с ним самим. После этого в наших руках оказалась секретная карта русских, на которой территория города была разделена на сектора, обозначенные цифрами и буквами алфавита. С помощью этой карты специалисты, занимавшиеся радиоперехватом, всегда могли определить, в каких секторах будут проходить новые атаки русских. Услышав, что передовые отряды русских «продвинулись в сектора ХЗ и Б5», наши связисты тут же смотрели в карту и понимали, где именно находятся войска противника.

Эта информация оказалась крайне полезной для командующего гарнизоном крепости. Благодаря ей генерал Нихофф мог вовремя принять контрмеры, на которые у нас оставалось вполне достаточно времени. Захваченная карта была самым большим подарком судьбы, доставшимся нам в те дни.

Вполне естественно, что в военных операциях мы также пользовались кодовыми именами. Но мы их постоянно меняли, поскольку знали, что русские столь же исправно занимаются радиоперехватом. Нередко мы использовали ботанические названия или профессиональные термины и наименования. Так, старшего сержанта мы называли «художником», а командира полка «господин 22-й». Районы Бреслау получили у нас экзотические и тропические имена, никак не связанные со зданиями, которые там находились. Городское управление мы называли газовым заводом, детский сад — крематорием и т. п. Раненых мы именовали мулатами, а убитых — индейцами. Надо сказать, что рост количества и тех, и других создавал огромные неудобства для немецких официальных лиц, оперировавших информацией, поступавшей с фронта, и стремившихся представить боевую ситуацию в более приглядном свете. Как мне признался впоследствии один из этих людей, все они тогда работали, руководствуясь установкой: «Пусть даже мы и проиграем войну в действительности, но на бумаге мы должны выиграть ее!»

Каждый из учившихся в школе жителей города знал о предсказании: «Когда воды Одера превратятся в кровь, будет близок конец Бреслау». Теперь течение Одера приобрело багровый оттенок, наполненное кровью огромного количества людей, сражавшихся в те дни в Бреслау. Однако маршалу Коневу пришлось прождать еще некоторое время, прежде чем он, взяв город, смог отвести от стен Бреслау свою армию. Пришлось ждать до конца апреля и несколько майских дней.

Между тем, после жестокой бомбардировки осажденного города в пасхальные дни генерал Глуздовский на своем командном пункте не ожидал стойкости со стороны солдат, защищавших Бреслау, и жителей силезской столицы. Несколько следующих дней были непривычно тихими, как будто русские хотели дать нам время, чтобы мы осознали плачевность своего положения. Нам было неизвестно, что у русских была и другая очень веская причина для этого. После пасхального штурма войска 6-й советской армии и 1-го Украинского фронта были столь изнурены и понесли столь высокие потери, что им требовалось время для переформирования.

Несмотря на затишье, наше командование не могло позволить себе даже помыслить об отдыхе. Слишком многое нужно было сделать, продумать и организовать. У нас были огромные потери среди военных и гражданского населения. Но, помимо этого, нам теперь крайне не хватало боеприпасов. Дошло до того, что наша артиллерия получила приказ вести огонь только в чрезвычайных ситуациях. По той же причине наш легендарный бронепоезд, созданный рабочими «ФАМО», мог использоваться лишь эпизодически.

Был и еще один крайне болезненный момент. У каждого разный порог устойчивости к боли и нервному напряжению. Поэтому многие из наших бойцов решили встать на другую сторону. Они дезертировали. Дезертиры выдали советским войскам местонахождение командного пункта генерала Нихоффа в Либихсхехе, и он незамедлительно попал под продолжительный обстрел артиллерии и бомбардировки авиации. Под непрекращающимся огнем окутанный дымом КП генерала напоминал дремлющий, но дымящийся вулкан и был виден за несколько километров. Но даже когда командный пункт Нихоффа 14 апреля был перенесен в подвалы Городской университетской библиотеки, русские узнали об этом уже на следующие сутки. Определенно, им в этом помогли такие же Тани, как моя русская красавица, оставшиеся в стенах крепости. Кроме того, русские забрасывали в город группы участников Сопротивления, чтобы они сформировали очаги оппозиции и раздували среди солдат пламя мятежа. Возможно, планировалось даже убийство генерала Нихоффа. Тем не менее подозреваемые в подобной деятельности были найдены и арестованы. Их судьбу решил военный трибунал.

В те же дни в Бреслау нам довелось столкнуться и с немцами, сражавшимися против немцев. Это был горький опыт. Наши бывшие товарищи смогли пойти воевать против своих же соотечественников, взяв в руки русское оружие. Их поведение разительно контрастировало с самопожертвованием наших бойцов, оставшихся в строю.

2 мая восемьдесят человек из так называемого Национального комитета «Свободная Германия»[21] в немецкой униформе вошли в восточную часть Бреслау. Однако их задание завершилось, не успев начаться. Хотя им и удалось захватить врасплох часовых, дежуривших возле командного пункта батальона, но бойцы войск СС сразу распознали их хитрость. В результате бывший лейтенант Вайт и входившие в его отряд дезертиры были арестованы и расстреляны.

Этот случай не был единичным. Даже группа бывших украинских бойцов СС попытала свою удачу подобным образом. Правда, им удалось спастись бегством.

После войны легковерные немецкие перебежчики на сторону Красной Армии получили хороший урок от коммунистов. Московское радио сначала объявило о роспуске Национального комитета «Свободная Германия», а потом что дезертирство Паулюса и Зайдлица было не более чем «военной пропагандой», чтобы дискредитировать их. Происшедшее привело тех, кто дезертировал, следуя примеру этих двух генералов, которые для столь многих бойцов были образцом немецкого солдата, к осознанию того, что сделанный ими шаг оказался совершенно бесполезным.

Кем же были Паулюс и Зайдлиц? И что представлял из себя Национальный комитет «Свободная Германия»?

Начну с Фридриха Паулюса. Он начал свою карьеру в пехотном полку. В Первую мировую войну воевал на Западном фронте и дослужился до капитана. До 1933 года служил на разных военных постах, после чего начался его стремительный карьерный рост. В феврале 1938 года полковник Паулюс был назначен начальником штаба 16-го моторизованного корпуса, в мае 1939-го — повышен в звании до генерал-майора и назначен начальником штаба 10-й армии. В начале 1942 года, во время зимнего кризиса на Восточном фронте, Паулюс стал командующим 6-й армией, но в январе 1943-го попал в плен к русским.

Его военная карьера развивалась блестяще вплоть до осады Сталинграда, где в силу разных обстоятельств ситуация сложилась так, что Паулюс не смог с ней справиться. Будучи фельдмаршалом, он вступил в уже существовавший к тому времени комитет «Свободная Германия», когда находился в офицерском лагере для военнопленных в Лунево. И здесь встает естественный вопрос: почему?

Некоторый свет на это проливают вышедшие после смерти Паулюса мемуары Вальтера фон Зайдлица-Курцбаха, известного как «сталинградский генерал». Споры о том, кем был этот человек, не утихают и по сей день. Был ли он изменником или же, наоборот, патриотом, который предвидел поражение Германии и «сменил лошадей на переправе», чтобы участвовать в Сопротивлении и повлиять на участь своей страны?

Подобно Фридриху Паулюсу, Зайдлиц сделал блестящую военную карьеру. Он стал 54-м военным, получившим от Гитлера Дубовые Листья к Рыцарскому Кресту. Во время войны с Францией он участвовал в прорыве «линии Мажино». В феврале 1942 года, действуя по приказу Гитлера, он спас 100000 немецких солдат, попавших в окружение под Демянском. В Сталинграде Зайдлиц был уже генералом артиллерии и командовал 51-м корпусом 6-й армии Паулюса. Зайдлиц также оказался в плену у русских. Следующие после этого четыре месяца он провел в офицерском лагере для военнопленных в городе Красногорске, что под Москвой. Надо сказать, что оба генерала содержались изолированно друг от друга, но при этом в довольно комфортных условиях в отдельных помещениях. В конце июня Зайдлиц и Паулюс были перемещены в Войково.

По инициативе русских властей и немецких эмигрантов на учредительной конференции, проходившей 12–13 июля 1943 года, был создан Национальный комитет «Свободная Германия». Сталин рассчитывал использовать его как пропагандистский инструмент. В его состав первоначально вошли 38 человек: 12 офицеров, 13 военных из рядового и сержантского состава, а также 13 эмигрантов. Президентом комитета был избран немецкий поэт-эмигрант Эрих Вайнерт. Зайдлиц узнал о создании этой организации из русской газеты «Известия». Статьи из нее специально переводились русскими для тех военнопленных, кого они по тем или иным причинам хотели склонить на свою сторону.

Изначально в комитете не было ни одного офицера чином выше майора. Для придания авторитета организации в нее попытались вовлечь немецких генералов. Однако генералы сразу ответили отказом. Тогда 19 августа Зайдлиц вместе с генералами Корфесом и Вульцем был перемещен в тот же лагерь, где находился Паулюс. В этом лагере на тот момент находилось около 70 военнопленных в званиях от офицера до лейтенанта, большинство из которых сражалось в Сталинграде.

Было ли это случайным совпадением? Или же там специально собрали соответствующим образом настроенных офицеров, воевавших в Сталинграде, чтобы повлиять на настроения генералов? В любом случае нельзя сказать, что семена советской пропаганды упали на полностью пересохшую почву. Многие оказавшиеся в лагере были выходцами из аристократических семей, имели долгую военную карьеру и вследствие этого привыкли находиться на командных должностях и быть близкими к правящим кругам. Одним из таких был и Зайдлиц. Участие в учрежденной советскими властями организации, казалось, давало им подобную возможность. При этом, наверное, некоторые из них понимали, что конец войны близок и она проиграна Германией. Другие, возможно, просто хотели положить конец бойне, в которой каждый день гибли сотни, а то и тысячи людей. Так или иначе, большинство офицеров отказались войти непосредственно в Национальный комитет «Свободная Германия», но они согласились стать членами отдельной офицерской организации.

«Союз немецких офицеров» был основан 11–12 сентября. В него вошли 94 офицера, среди которых были генералы фон Даниэльс, Корфес и Латтман. Зайдлиц был избран председателем организации. Целью союза было побудить как можно больше солдат, по-прежнему хранивших верность присяге, перестать сражаться на стороне Гитлера. Иными словами, эта организация должна была провоцировать дезертирства.

Паулюс долгое время отказывался вступать в «Союз немецких офицеров», хотя изначально советские власти стремились именно его сделать председателем этой организации. Тем не менее в августе 1944-го Паулюс согласился выступить против Гитлера с призывом к немецкой армии. Вскоре после этого он вступил в союз.

На 70-летие Сталина Паулюс подготовил поздравительное письмо, в котором называл его «великодушным другом немецкого народа» и благодарил от имени немецких военнопленных за хорошее обращение с ними. Зайдлиц отказался подписывать это письмо, заявив, что Паулюс не имеет права писать от лица всех военнопленных, поскольку не знает, каково в действительности обращение с ними в советских лагерях. Возможно, именно этим он и подписал себе смертный приговор.

Так или иначе, в 1950-м Зайдлиц был помещен в Бутырскую тюрьму. Вскоре после этого на закрытом судебном заседании военного трибунала его приговорили к 25 годам тюремного заключения. Услышав приговор, генерал сказал, что лучше бы его застрелили на месте. На это русские ответили ему: «Так поступают только эсэсовцы».

После того, как в сентябре 1955 года Москву посетил канцлер ФРГ Конрад Аденауэр, Зайдлиц был освобожден уже 4 октября. После этого он оказался в городе Фридланде в фильтрационном лагере для освобожденных из русского плена. Там его ждала жена. У них было четверо дочерей. Однако под давлением со стороны бывших нацистов жена через некоторое время оставила Зайдлица. Его прежние друзья и товарищи также отказались поддерживать с ним какие-либо отношения. Живя в уединении в Бремен-Хорне, Зайдлиц оставался безмолвным относительно мотивов своего перехода на советскую сторону вплоть до самой своей смерти, которая случилась в 1976 году. Однако он оставил после себя мемуары. Генерал не хотел публиковать их при своей жизни, но потом они увидели свет.

В довершение рассказа о Зайдлице добавлю, что он был потомком знаменитого генерала Вильгельма Фридриха фон Зайдлица, командующего конницей Фридриха Великого во времена Семилетней войны. Вальтер фон Зайдлиц был потомственным военным, знавшим цену солдатской клятвы о верности стране и правителю. При этом он заявлял в своих мемуарах, что его присяга стала напрасной клятвой в верности и повиновении перед «преступником» (так он называет Гитлера). Он пришел к твердой убежденности в этом после Сталинградской битвы. Но кто знает, считал ли бы он так или иначе, если бы ему удалось избежать плена?

Разительно контрастировали с изменниками, перешедшими на сторону врага, те стойкие и патриотичные немецкие бойцы, которые, даже будучи в плену, находили способы помочь своим братьям по оружию. При нашем недостатке боеприпасов мы постоянно собирали неразорвавшиеся русские снаряды и бомбы, чтобы приспособить их для собственных нужд. И здесь мы столкнулись с загадкой. Многие из бомб и снарядов вместо необходимого взрывчатого вещества почему-то были наполнены песком. Причина этого некоторое время оставалась нам неизвестной, пока однажды мы не нашли в песке клочок бумаги, на котором было написано беглым почерком: «Товарищи, это все, что мы можем сделать». Теперь нам стало ясно: работавшие на русских военных заводах немецкие военнопленные, как могли, делали непригодными для использования производимые ими снаряды и бомбы. Где-то среди бескрайних русских равнин были немецкие герои, которые, даже оставшись практически бессильными что-либо сделать, нашли способ помогать борьбе Германии и рисковали своими жизнями ради продолжавших сражаться товарищей.

Между тем, русские в полную силу развернули психологический террор и пропаганду, стремясь подстегнуть к дезертирству защитников Бреслау. Наших бойцов, как всегда, пытались заманить обещаниями обильной еды и развлечений с девушками. Однако даже в те дни и того, и другого было в достатке в пределах стен крепости. Понимая это, русские начали забрасывать нас листовками, в которых гарантировали жизнь даже сдавшимся эсэсовцам из полка «Бесслейн».

В противовес этому в Бреслау стали распространяться слухи о том, что скоро в нашем распоряжении окажется «чудо-оружие», такое как «Фау-2»[22] и «Фау-3» FV-3 — многокамерное артиллерийское орудие, разработанное главным инженером заводов фирмы «Рехлинг» Августом Кондерсом. Являлось одним из проектов тяжелого «оружия возмездия». Орудие использовало стреловидный оперенный снаряд весом до 140 кг и длиной до 3250 мм, дальность полета которого по расчетам достигала 165 км. Проект «Фау-3» был лишь частично воплощен до поражения гитлеровской Германии. В конце войны одно из орудий было захвачено союзниками и вывезено для изучения в США. — Прим. пер., а также новые турбореактивные сверхзвуковые самолеты, которые превратят бомбардировщики союзников в груды бесполезного металла. Согласно слухам, нам требовалось подождать всего несколько недель, и это оружие сможет быть применено против врага. Возникал вопрос: сможем ли мы продержаться до этих пор? Мы считали, что должны сделать это, чтобы уж потом враг получил неожиданный и очень неприятный для него сюрприз.

Робкий огонек надежды, теплившийся в нас, окреп вместе со случившейся 12 апреля смертью президента США Франклина Рузвельта. Среди нас распространялись новости, что теперь в лагере союзников нет прежнего единства и их альянс на грани распада. Нам даже сообщалась информация о том, что Америка и Великобритания в полушаге от того, чтобы выступить против большевиков. Кроме того, нас подбадривали сообщения о том, что немецкие войска вот-вот спасут нас из окружения. Это должен был сделать фельдмаршал Фердинанд Шернер, знавший о ситуации в Бреслау.

Однако его план, предусматривавший высвобождение значительной части его группы армий для спасения Бреслау, так и не был претворен в жизнь, несмотря на обещания и циркулировавшие радиосообщения. Как это случалось слишком часто в те дни, всем начал командовать «генерал хаос». В результате вся ожидаемая помощь защитникам Бреслау так и осталась слухами. Но мы по-прежнему продолжали держаться, надеясь на чудо.

Как бы то ни было, к этому времени мы уже пережили самую страшную атаку на город, которая не закончилась его капитуляцией. В ходе нее мы должны были быть разгромлены, но, подобно несломленному боксеру, мы остались на ринге и продолжали держаться на ногах. Что еще нам могли сделать русские? Они могли лишь продолжать ломать себе зубы о кость под названием Бреслау. А мы решили защищать силезскую столицу до тех пор, пока она не заслужит имя неприступной крепости. За последние несколько недель каждый из наших солдат осознал для себя, что означает «сражаться до последнего бойца». Это выражение уходит своими корнями в Сталинградскую битву. Но Сталинград был не единственным примером подобного героизма. Генерал Отто Лаш также сражался до своего последнего бойца в Восточной Пруссии, в Кенигсберге, капитулировавшем лишь 9 апреля. Несмотря на поражение, сопротивление немецких частей задержало наступление огромной группировки русских войск. Кто знает, возможно, это спасло жизни тысячам беженцев, которые в это время были в пути. Мы также решили держаться до последнего, а дальше будь что будет.

Бреслау был подобен одинокому острову посреди огромного потока наступающей Красной Армии. Этот поток каждый день обрушивался на крепость. И каждый день тысячи людей страдали от боли в военных и гражданских госпиталях. Жертвами на этом кровавом театре боевых действий, помимо военных, становились жители Бреслау. Днем и ночью старики, женщины, дети и больные проводили долгие часы, скрываясь в подвалах от огня русских.

Наступило 20 апреля, день рождения Гитлера. В этот праздник мы, как обычно, получили подарки от фюрера. Офицер по национал-социалистическому руководству вручил нам по бутылке вина. Традиция оказалась незабытой даже в столь страшных обстоятельствах! Хотя нельзя сказать, чтобы этому офицеру было морально легко исполнять свои обязанности и произносить необходимую речь в такие дни. Вряд ли, кто-то из нас захотел бы тогда оказаться на его месте… Находясь на данной должности, вошедшей в нацистскую структуру в 1944 году, данный офицер был вынужден провозглашать патриотизм, стойкость и поддерживать иллюзии, чтобы заставить каждого из нас «держать палец на курке». Его речь была смесью пустого пафоса и обещаний победы. Поскольку на форме офицера была золотая орденская планка «За ближний бой», вручавшаяся за 50 дней боев, в которых имели место рукопашные схватки, мы выслушали его речь вежливо, но при этом не могли скрыть своего скептицизма.

В ситуации, которая развивалась тогда, на 56-ю годовщину рождения Гитлера, было тяжело поддерживать иллюзию, будто он по-прежнему решителен и непоколебим. Гитлер был окружен со всех сторон в своем бункере в глубине рейхсканцелярии. Его положение не только казалось безнадежным, но и оказалось таковым впоследствии. Тем не менее фюрер делал все, что от него зависело. До нас доходила информация, что Гитлер, несмотря ни на что, продолжает свою героическую борьбу против большевизма. И мы понимали, что победит он или нет, его имя все равно останется в анналах истории.

Надо сказать, что в тот день русские также не остались в стороне от праздничных торжеств. Их 112-я дивизия устроила по этому поводу «фейерверк», который обрушился на занимавший один из участков фронта полк вермахта под командованием Мора.

Этот участок фронта был довольно небольшим и, без сомнения, был выбран русскими, чтобы одержать на нем решительную победу. Это подтверждают и польские военные историки Ричард Маевски и Тереза Созанска в своей книге «Битва за Бреслау». Они отмечают, что «гитлеровцы» из находившейся там части, в том числе один командир батальона, два командира рот и 70 процентов бойцов, получили расплату за содеянное. Эта книга, конечно, отражает русский взгляд на события. Так, в ней иронично отмечается, что командир 112-й советской дивизии позаботился, чтобы празднование дня рождения Гитлера прошло особенно шумно.

После происшедшего нашу часть перебросили на помощь обескровленному полку Мора. Это было нам не впервой. После этого уцелевшие остатки полка были направлены в южный сектор, где на тот момент было тихо.

Тем не менее погода на 20 апреля выдалась просто чудесной. Было 25 градусов в тени, и все вокруг цвело. Деревья и кустарники в этом году зацвели даже раньше, чем обычно. Сирень стояла в цвету и пахла, пахла! Правда, этот чудесный аромат смешивался со стоявшим в воздухе дымом пороха и пожаров. Но цветы вместе с сорняками упорно пробивались наружу из искореженной почвы. Белым, красным и абрикосовым цветом цвели сады. И можно было погрузить нос в благоухающие цветы, чтобы хоть на минуту забыть о смраде войны.

С середины апреля наш батальон участвовал в свирепых боях в секторе, включавшем улицы Андерсен, Штайновер и Вестэнд. От пивоварни Кипке на юго-востоке мы были направлены на Стригауэр Плац. Рассказ о нашей обороне на этом участке мне удалось найти в одной из книг также польского автора. Именно из нее я и узнал много лет спустя, что там нам довелось сражаться с советской частью под командованием подполковника Малинина. В книге, в частности, цитировался рассказ самого Малинина о том, что ему пришлось сражаться «с сильной ротой упорных. эсэсовцев», «оснащенных очень хорошим оружием, в том числе ручными гранатами и гранатометами». Подобное было сильным преувеличением. Тем не менее именно такая версия происшедших событий вышла в фронтовой газете 6-й советской армии. Однако я очень хорошо помню, кто был лучше оснащен в действительности. В ходе своего отступления бойцы Малинина оставили массу нового с иголочки оружия, а кроме того, горы пустых водочных бутылок. Возможно, одна из них была выпита и подполковником, если он решил, что мы были вооружены лучше них. В отличие от русских, наше оснащение оставляло желать много лучшего. И это сделало успех нашей контратаки еще более неожиданным для нас.

Всего через несколько минут наши противники снова переформировались на расстоянии лишь улицы от нас. Они заняли позиции за стенами разрушенных зданий, в разбомбленных подвалах и ждали там, собираясь отразить наше дальнейшее наступление. Но наша 11-я рота являлась передовой частью батальона, и нам нужно было ждать дальнейших приказов. Мы окопались на занятом рубеже и так и не сдвинулись с него, пока не потемнело.

С наступлением темноты на наших позициях неожиданно появились «крепостные невесты» с банками, наполненными горячим супом и сваренным кофе. Они гордо улыбались. И хотя нечесаные волосы этих девушек были примяты стальными касками, а надетые на них военные штаны, которые были слишком широки для многих из них, были далеки от элегантности, но наши красавицы были счастливы, что нашли нас. Рискуя своими жизнями, эти амазонки во время боев следовали за нами, держась на расстоянии. Нас впечатляла их преданность и смелость. Это были не те девушки, которые подходят только для флирта. Это были настоящие боевые подруги! Их самоотверженность придавала нам мужества и одновременно заставляла с болью думать о том, как сложится их судьба после того, как мы потерпим поражение.

Все немецкие бойцы, продолжавшие сражаться в Бреслау, постоянно проявляли хладнокровие и стойкость. Эти два качества не присутствуют в человеке изначально, их требуется вырабатывать в себе. Тем не менее и нам не всегда удавалось оставаться хладнокровными, когда мы узнавали о трагичной судьбе бойцов, знакомых нам лично.

В особенное уныние нас привела, несмотря на всю нашу толстокожесть, судьба нашего молодого товарища с Рейна. Почта приходила к нам редко, что было неудивительно в тех обстоятельствах. И вдруг этот парень получил письмо от своей невесты. Он гордо показывал мне ее фотографию. Его избранница оказалась молодой и прехорошенькой. На снимке она была в униформе трудовой службы рейха и сидела на велосипеде. Нашего товарища переполняло счастье, он надеялся, что вернется к своей невесте. Но через три дня он погиб.

Ночью нас навестила пехота большевиков. И на следующий день мы нашли нашего товарища, лежавшего с перекошенным лицом на земле. Он не был убит осколком снаряда, а застрелен пулей, выпущенной в затылок. Один из товарищей погибшего взял его долгожданное письмо, которое теперь было испачкано кровью. Но я не знаю, удалось ли ему пережить войну и вернуть это письмо невесте своего погибшего друга, рассказав о его последних днях.

К этому моменту мы находились в осаде уже три месяца. И как-то раз один из связных части по обеспечению войск принес нам новости, что бои идут уже в Берлине. Ни один из нас, находившихся в крепости, не ожидал подобного. Мы просто не думали, что конец войны настолько близок. Положение, в котором мы были, не оставляло нам времени подумать о чем-то, совершавшемся за пределами города. К тому же информация о происходящем на других участках фронта доходила до нас со значительным опозданием. В результате услышанное буквально ошарашило нас. Красная Армия так и не смогла взять Бреслау за трехмесячную осаду, и вдруг мы услышали, что между тем она успела выйти к Берлину, несмотря на то, что мы заставили остаться у стен нашей крепости часть лучших советских войск. И что же будет, когда падет Берлин?

С военной точки зрения, на тот момент у нас не было причин прекращать борьбу. Однако бои в Берлине пробудили в нас первые сомнения в нашей способности выстоять. Тем не менее выбора у нас все равно не оставалось. Во-первых, мы приносили присягу, и слова этой клятвы были святы для нас. Во-вторых, мы считали, что лучше умереть, чем оказаться в плену, по крайней мере, у русских. И мы осмелились не сдаваться! Хотя, конечно, в свете последних новостей нам было ясно, что последняя битва за крепость состоится со дня на день.

Погода между тем окончательно наладилась. После похолодания, начавшегося в пасхальные дни, 25 градусов в тени вновь стали постоянной температурой в Бреслау. Ночи наполнились весенними ароматами и лунным светом, падавшим с безоблачного неба. Однако находившийся в руинах город в лунном свете выглядел причудливо и зловеще.

В одну из таких ночей тишину неожиданно разорвал грохот тяжелой артиллерии противника. Она вела огонь, не принимая в расчет, что их собственные бойцы залегли на позициях через дорогу от нас.

Мы не могли восстановить линию фронта, прорванную на Позенерштрассе, где враги заняли позиции и попрятались по самым неожиданным углам. Поэтому в ту ночь я решил не выставлять часовых по двое там и здесь, а оставить в карауле на главной линии сопротивления половину отделения с пулеметами и хорошим запасом ручных гранат. Таким образом, мы могли достойно встретить штурмовые отряды русских, если бы они попытались незаметно подкрасться к нам.

Этого не произошло. Но всю ночь до нас доносились звуки пулеметных очередей и одиночных винтовочных выстрелов. Из-за них мы не могли заснуть и были лишены заслуженного отдыха. В результате мы оказались не в лучшей форме во время боя на следующий день.

В журнале боев вермахта в отчете от 28 апреля 1945 года можно прочесть: «В Бреслау советским войскам удалось прорваться через нашу линию фронта на нескольких участках». Это произошло на рассвете. Советская пехота при массированной танковой поддержке атаковала наши передовые позиции. А у нас самих из-за недостатка боеприпасов как таковой не было даже поддержки артиллерии. Фактически нас поддержала лишь горстка пехотных орудий, находившихся на открытых позициях и защищавших одни из городских ворот. Их самый последний снаряд уничтожил одного из передовых артиллерийских наводчиков врага, который находился так близко к нашим позициям, что буквально бросал вызов смерти.

Наши потери в тот день были ужасающими. Нашему батальону пришлось отступить к Лейтенштрассе, и именно там я был ранен. Это было мое-трётье ранение. Я получил его, когда до конца войны оставалось всего восемь дней. Конечно, в те секунды я еще не знал, что он так близок, но мне было страшно, что я не доживу до него.

Как все произошло? Наша группа находилась на первом этаже многоквартирного дома, серьезно поврежденного танковым огнем, но дававшего нам хоть какую-то защиту. У нас был очень хороший обзор, благодаря чему мы могли видеть все перемещения наступавшего на нас врага. Это давало нам значительное преимущество, но его сводил на нет советский снайпер, не дававший нам покоя. Мы не могли даже пополнить запас боеприпасов, которые были уже на исходе. Тогда я решил разобраться с проблемой самостоятельно, но не из-за охватившего меня стремления совершить подвиг, а просто потому, что я был измотан и зол.

Перескакивая через ступени полуразрушенной лестницы, я за несколько мгновений достиг третьего этажа. Оттуда я всадил весь магазин своего ручного пулемета в темные окна дома напротив, где, как я предполагал, находился снайпер. Конечно, с точки зрения военной науки, подобные действия с моей стороны имели сомнительные шансы на успех. Ликвидацией вражеского снайпера должен был заняться наш аналогичный специалист, обладавший достаточным снайперским опытом. Но среди нас не было такого специалиста, а я был зол из-за безвыходности нашего положения и на эмоциях мало думал о последствиях.

Результат оказался предсказуем. В меня вошла пуля русского снайпера, и оружие выпало у меня из рук. Я взмахнул руками, рефлексивно пытаясь уцепиться за воздух, и упал. При этом я абсолютно не чувствовал боли. В недоумении я смотрел, как кровь заливает рукав моей куртки. Раненая рука безжизненно свисала, и я не мог даже пошевелить ею. Пуля прошла навылет через предплечье.

В том, что я не почувствовал боли при ранении, не было ничего удивительного. Как отмечал доктор Петер Бамм, работавший военным хирургом в годы Второй мировой войны, подобные случаи не раз встречались ему. Он писал: «Мы становились свидетелями этого феномена снова и снова. И это вполне объяснимо. Человеческий мозг способен заблокировать болевой эффект от ранения. При этом блокируется средняя часть мозга, отвечающая за восприятия боли. Она может быть заблокирована даже при физических нагрузках, которые переносит солдат во время боя. В результате раненый начинает чувствовать боль лишь несколько часов спустя».

Именно это произошло и со мной. Однако сразу после случившегося меня переполнял страх смерти, который буквально рвался у меня из горла, и мне хотелось кричать.

Пункт первой медицинской помощи я обнаружил в подвале школы на Андерсенштрассе. Снаружи он был обозначен висевшим над входом небольшим белым обрывком ткани с изображенным на нем красным крестом. Товарищ, сопровождавший меня, расстался со мной на входе.

Войдя внутрь, я увидел учительский стол, застланный белым полотенцем, на котором лежал скальпель, пинцеты и другие инструменты. Однако меня ждали лишь две инъекции: одна в плечо и одна в ягодицу. Ни слова не говоря, медсестра Красного Креста расстегнула мои штаны и сделала укол. После этого она повесила мне на шею карточку и отправила на осмотр к хирургу. Происходящее напомнило мне конвейер. Вдоль стен класса стояли парты, составленные друг на друга, чтобы расчистить пространство. Раненые двигались непрерывным потоком, проходя осмотр у медиков, которые действовали, как роботы. После этого тем из раненых, кто не мог хорошо передвигаться самостоятельно, следовало ждать транспорта для отправки в госпиталь.

Стены подвала сотрясались, если рядом взрывался снаряд. Стоны раненых раздавались непрестанно. Все это создавало гнетущую атмосферу. И я был рад покинуть это место.

Вместе с еще двумя ранеными, способными идти, я пошел в направлении Швайдницерштрассе, где находилось наше место назначения. По пути неподалеку от главной линии сопротивления мы услышали граммофонную музыку. С каждым нашим шагом она становилась все громче. Мы поняли, что она раздается с первого этажа полуразрушенного бомбежкой дома.

Конечно, нельзя сказать, что там была организована пивная. Но там мы увидели солдат и гражданских жителей, расслаблявшихся от забот и тревог. Они пили, были довольны собой и забыли о войне. Пожалуй, можно сказать, что они танцевали на вершине вулкана возле самого жерла! Мы с удивлением уставились на происходящее. Уколы, сделанные мне, притупили мои чувства. И я вместе с двумя другими ранеными также зашел туда, и мы выпили по пиву. Думаю, это вполне понятно. Только что побывав на волосок от смерти, я просто хотел, пусть и на короткое время, отключиться от безжалостной каждодневной рутины войны и насладиться фривольностью, царившей в этом странном месте.

Возможно, наиболее правильно его было бы назвать притоном. Скорее всего, находившиеся там солдаты были дезертирами. Но тогда мне не хотелось даже знать об этом. Мне нужно было хоть на несколько минут перестать думать о боях, идущих в Бреслау.

Медицинский центр № 5, куда нам следовало прийти, мы обнаружили между церковью Святой Доротеи и городским театром в передней винного погреба ресторана «Ганзийский погребок». Там находилось около пятидесяти раненых солдат, находившихся на попечении у военного врача, двух медсестер Красного Креста и нескольких санитарок.

Моя рука к этому моменту уже начала нестерпимо болеть и сильно распухла. Меня переодели и наложили на руку шину. После этого я получил койку в сыром подвале, где на трехъярусных настилах спали раненые. Поскольку я не был тяжело ранен, то мне досталось место на самом верхнем ярусе. Потолок в подвале был низким, и поэтому, забираясь на свое место, мне пришлось согнуться. Мой сосед с пропитавшейся кровью повязкой вокруг головы предложил мне сделать глоток из его фляжки, в которой было бренди. Употребление спиртного в медицинском центре противоречило правилам, но я с радостью принял его в свое горло.

Через некоторое время мне стало ясно, что в подвале были собраны бойцы из самых разных войск: авиации, вермахта и фольксштурма. Кроме того, там оказалось двое моряков, которые незадолго до начала осады получили отпуск в Бреслау. В результате они были зачислены в пехоту. Что самое удивительное, я оказался единственным находившимся в подвале бойцом войск СС, несмотря на то, что в нашем роде войск к этому моменту было огромное количество раненых.

Из рассказов бойцов, воевавших на разных участках фронта, я смог составить довольно полную картину ситуации с обороной Бреслау. Она была не слишком радужной. Но я заметил и кое-что еще, слушая их рассказы.

Мы рассказывали друг другу холодные факты, почти без эмоций. Казалось, эти люди напрочь забыли, что в прошлом они были рабочими, фермерами, служащими или студентами. Для них все это было в очень далеком прошлом. Теперь они были высококвалифицированными специалистами по ближним боям. Когда же они рассказывали об исключительных проявлениях духа товарищества и настоящих подвигах, то говорили об этом без малейшего пафоса.

Ежедневная газета крепости «Шлезишен Тагесцайтунг» все еще продолжала выходить. На первой странице номера от 28 апреля 1945 года была детально изложена ситуация на фронте. В номере, вышедшем на следующий день (именно в этот день я и был ранен), было напечатано: «В пятничную ночь большевики снова развязали свирепые бои. После мощного артиллерийского огня, нацеленного на северный фланг западных передовых позиций, им удалось продвинуться лишь на незначительное расстояние. Враги были быстро отброшены назад, и линия обороны вновь была соединена. Наши войска одержали победу и на другом участке, где в ходе контратаки отбили многоквартирный дом, взятый большевиками днем раньше, и вынудили врага отступить на первоначальные позиции».

На той же странице был еще один материал под напечатанным крупными буквами заголовком: «Поддержим Берлин!» В нем содержался отчет о том, что наши войска перестали вести бои с американцами на реке Эльба, чтобы начать битву за центр Берлина. Заметка заканчивалась словами: «Несмотря на то, что мы в Бреслау заняты долгой и успешной обороной крепости, мы вместе со всем немецким народом и остальным миром следим за свирепой битвой в Берлине и его окрестностях».

Подобно приливам и отливам на море, зона боев постоянно перемещалась туда и обратно в той части Силезии, где все еще продолжалось противостояние. В Саксонии в районе городов Бауцен и Майсен немецкие контратаки оказались неожиданно успешными. Нам удалось отвоевать часть нашей территории, в том числе города Каменц и Кенигсбрюк. Мы отвоевывали и теряли. Точно так же происходило и с русскими. Тем не менее 29 апреля они взяли Аустерлиц, у стен которого Наполеон в 1805 году нанес поражение войскам Австрии и России.

В этой ситуации мы делали все, что могли, но, несмотря на это, все активнее распространялись слухи о грядущей сдаче Бреслау. 4 мая коменданта крепости для серьезного обсуждения возможности капитуляции посетила делегация духовных лиц, представлявшая как католиков, так и протестантов. Возглавлял делегацию епископ Ферхе, одетый в сутану.

Делегация проделала путь через выжженный город и пришла в явное уныние от вида Бреслау. Ее члены полагали, что их долг «перед Богом и перед людьми» в эти дни состоит в том, чтобы поговорить с генералом. Они настаивали, чтобы генерал Нихофф сдал город. Он пообещал им, что примет решение в самое ближайшее время.

В свое время считалось, что визит духовенства стал решающим для генерала. Однако в действительности еще до этого визита он понимал, что капитуляция неизбежна. Другое дело, что немедленно сдавать город врагу было нельзя, не договорившись об условиях капитуляции, которые были бы приемлемы для местных жителей и армии. А выторговать у русских почетную капитуляцию можно было только при сохранении прочной линии обороны и стойкости как со стороны солдат, так и гражданского населения. Поэтому генерал должен был держать в секрете свои намерения столь долго, насколько это возможно.

Русские продолжали ждать падения Бреслау. Их бомбардировщики по-прежнему сбрасывали на город бомбы, а артиллерия обстреливала запланированные сектора. Мы ждали последнего сокрушительного удара. Но он так и не последовал.

Нашим связистам удалось поймать передачу лондонского радио «Би-би-си», в которой сообщалось, что власти Великобритании впечатлены мужеством защитников Бреслау и отказали на запрос Москвы нанести силами британских бомбардировщиков последний удар по Бреслау, который поставит город на колени.

Тем не менее генерал Нихофф не мог не признать суровой реальности. Его опыт и интуиция говорили ему, что капитуляция города — это уже практически свершившийся факт.


Примечания:



2

Речь идет о Филиппе IV Красивом, короле, при котором средневековая Франция, по мнению ряда историков, достигла пика своего могущества. — Прим. пер.



20

Как уже отмечалось ранее, так в немецкой армии с опрометчивым пренебрежением за характерный стрекочущий звук двигателя прозвали самолет У-2, переименованный после смерти его создателя Н.Н.Поликарпова в 1944 году в По-2. — Прим. пер.



21

Немецкая антифашистская организация, созданная летом 1943 года в г. Красногорске, под Москвой, объединявшая военнопленных, немецких политэмигрантов и коммунистов, работавших в Коминтерне. — Прим. пер.



22

V-2 (Vergeltungswaffe-2 — оружие возмездия) — одноступенчатая баллистическая ракета, разработанная немецким конструктором Вернером фон Брауном. Применялась Германией в конце Второй мировой войны для поражения городов и крупных объектов на территории Великобритании и Бельгии. После войны послужила прототипом для разработки первых баллистических ракет в Советском Союзе, США и других странах. — Прим. пер.






 

Главная | В избранное | Наш E-MAIL | Добавить материал | Нашёл ошибку | Другие сайты | Наверх