Хрущев и лидеры зарубежных государств

Переводчик – работа особая. Очень многое зависит от того, с кем приходится работать, даже не столько по человеческим качествам, а по тому, как человек говорит.

«Скажите, пожалуйста, переводили ли вы выражение „Мы вам покажем кузькину мать!“? И если да, то как?»

(Вопрос Виктору Суходреву, без которого не обходится ни одна передача с его участием)

Переводчикам приходилось переводить выражение про кузькину мать и неоднократно, поскольку это было одно из любимых выражений Хрущева. Понимал он это выражение как «мы вам покажем такое, чего вы никогда не видели» и применял его, чтобы доказать преимущество социализма перед капитализмом. Хрущев говорил, что социализм, переходя особенно в заключительную фазу, то есть в коммунизм, так разовьет производственные отношения, производительные силы, промышленность, экономику и так далее, что все поразятся. Так он это сам объяснил своему переводчику Виктору Суходреву, чтобы тому было проще переводить.

Смысл еще одной знаменитой и одиозной хрущевской фразы «мы вас похороним» опять-таки заключался не в том, что «мы вас закопаем». Хрущев имел в виду неотвратимое развитие исторического процесса, когда социализм неизбежно победит капитализм. Капитализм отомрет, и его можно будет торжественно похоронить.

Помимо Хрущева и позже – Брежнева, Суходрев сопровождал Микояна, Косыгина, Громыко и других советских политических деятелей. Громыко прекрасно знал английский язык, хотя говорил с сильным русско-белорусским акцентом. Но во время переговоров он всегда говорил на русском языке и пользовался переводчиком, поскольку так требует международная практика.

Легче всего переводчикам было с таким человеком, как Брежнев, который не любил публично высказываться без заранее заготовленного текста. Причем чем дальше, тем больше это усугублялось. В последние годы, когда он был уже совершенно дряхлым стариком, он просто зачитывал странички готового текста, потом вяло слушал собеседника и считал, что на этом беседа закончилась. У переводчика заготовки будущих речей были перед глазами. Он их заранее изучал, даже помечал какие-то слова или выражения. По воспоминаниям Суходрева, такая работа «была просто скукотища», на которой можно было уснуть.

С Хрущевым, наоборот, было очень трудно работать, потому что он ненавидел читать тексты по бумажке, говорил отсебятину, не задумываясь, вставлял резкие выражения, перескакивал с темы на тему. Он всегда был неожиданным, всегда был спонтанным. Его речь изобиловала пословицами, поговорками, воспоминаниями о каких-то прочитанных рассказах, которые не могли опознать даже ведущие специалисты по русской литературе. Кроме того, у него в запасе было очень много не только русских, но и украинских пословиц и поговорок. Но зато и скучать при работе с Хрущевым не приходилось – шла словно некая дуэль между ним и переводчиком.

Виктор Суходрев вспоминал, что Хрущев был человеком, конечно, без всякого образования, в какой-то мере неотесанным, но зато по-мужицки мудрым и хорошо понимающим значение переводчика. Он знал, что как бы ни растекался мыслью по древу, как бы ни витийствовал, не его понимает иностранный собеседник, а того, кто переводит. И он очень заботливо и даже по-доброму относился к переводчику, особенно если знал, что тот работает по-настоящему профессионально, тонко и умело. Хрущев всегда ценил людей, делающих свое дело.

Жена Хрущева Нина Петровна английский язык, кстати, в отличие от него знала, но не так, чтобы вести какую-нибудь беседу, а просто элементарно могла переброситься несколькими фразами.

Суходрев дружил с Сергеем Хрущевым и Юлией Леонидовной (дочерью погибшего Леонида Хрущева), поэтому он продолжал общаться с опальным лидером и после 1964 года, даже встретил Новый год в его компании – Хрущев приехал в гости к сыну. Это был первый Новый год, который Никита Сергеевич встречал после снятия его с должности Первого секретаря. В качестве тоста он произнес речь, где цитировал Петра Первого, призывавшего своих бояр говорить от себя, без заготовок, чтобы «дурь каждого видна была». Видимо, он, прямо не называя, намекал на тех его бывших коллег, которые без бумажки и слова не могли произнести. А таких конечно же было большинство.

Еще раз они встретились на даче Хрущева. После этой встречи Суходрева вызвали куда положено и велели больше так не делать, хотя наказаний никаких не последовало.

Именно Суходрев был переводчиком Хрущева и на встречах с Кеннеди, и на знаменитой Генассамблее Организации Объединенных Наций в Нью-Йорке 1960 года, где Хрущев выступил с большой речью. В 1960 году международная обстановка была сложная, произошел разрыв в отношениях с Соединенными Штатами Америки после того, как в СССР сбили разведывательный самолет У-2 с Фрэнсисом Гэри Пауэрсом на борту. Но Хрущев специально приехал в Соединенные Штаты не с визитом, а на Генассамблею их общей организации, всемирной организации ООН.

Разумеется, официальные речи, которые он там произносил, Хрущев говорил все-таки по бумажке. Это был утвержденный текст, в котором содержались конкретные предложения. Некоторые совершенно невыполнимые, что было ясно с самого начала, некоторые совершенно чудовищные, вроде предложения о том, что раз мир делится на три группы государств, капиталистические, социалистические и неприсоединившиеся государства, не может один Генеральный секретарь ООН представлять все три эти группы государств. А значит, руководить организацией должны три генеральных секретаря: один – от соцстран, один – от капстран и один – от стран неприсоединившихся. Конечно, втайне в Советском Союзе считали неприсоединившиеся страны своими скрытыми союзниками, поэтому рассчитывали на поддержку таких государств, как Индия, Индонезия, африканские страны.

Но на той сессии ООН Хрущев, как обычно, выступал и с неподготовленными заявлениями. Например, таковой была его знаменитая полемика с делегатом от Филиппин, который стал намекать на то, что СССР предлагает ликвидировать колониализм во всех его формах и проявлениях, а сам господствует в таких странах, как государства Восточной Европы, Прибалтика и т. д. Хрущев не стерпел и ответил, естественно, без всякой бумажки. Некоторые восхищались его искренностью и живостью, некоторые посмеивались – реакция была разная.

С Кеннеди у Хрущева была двухдневная встреча в 1961 году в Вене. Полных два рабочих дня они провели с глазу на глаз, в присутствии только двух переводчиков – советского и американского. И там у него заготовок не было. До этого в Москве он, разумеется, читал всевозможные справки и прочие бумаги, которые готовили все ведомства, имевшие отношение к иностранным делам, но на самих переговорах и у Кеннеди, и у Хрущева не было никаких бумаг или заготовок. Это был вольный разговор на самые различные темы, которые интересовали Советский Союз и США. Они касались буквально всего, что происходило в мире.

Такие встречи не записывались для телевидения: людям показывали только торжественные подъезды к посольству, но на них Хрущев вел разговор примерно так же, как и на открытых встречах, – не стеснялся в выражениях, говорил свободно и красочно. Он мог перескакивать с темы на тему, под влиянием реплики собеседника мог совершенно развернуть разговор и повести его в другую сторону.

Венская встреча, по существу, не была подготовлена так, как, например, были подготовлены встречи между Брежневым и Никсоном в 1972, 1973 и 1974 годах, когда каждой встрече предшествовала огромная подготовительная работа, составлялись и практически согласовывались проекты бесчисленного количества соглашений и договоров в разных областях. Для встречи в Вене не были подготовлены документы для подписания. Это была скорее встреча-знакомство. Ее цель так себе и представляли как Кеннеди, так и Хрущев – познакомиться, «прощупать» друг друга в преддверии, как тогда считалось, будущих встреч и договоренностей.

Хрущев всегда считал, что именно он своим личным влиянием, силой своего характера может уговорить любого человека и привлечь его на свою сторону, т. е. сделать то, чего никогда не добьются дипломаты или министры иностранных дел. Именно поэтому он придавал огромное значение личным встречам и общению с людьми, в том числе и публичным выступлениям, как это было во время тринадцатидневной поездки по Соединенным Штатам Америки в 1959 году.

Кеннеди, и это хорошо всем известно, любил покурить после обеда кубинскую сигару. И ему тайно, через советское посольство, когда у США испортились отношения с Кубой, поставляли кубинские сигары. Во время двухдневной встречи в Вене у Кеннеди болела спина: она у него была больная после ранения, которое он получил, когда японцы подбили торпедный катер, которым он командовал. Он ерзал в кресле, сидя напротив Хрущева, а потом спросил у своего переводчика: «Можно я у вас сигарету возьму?» Для него это было своего рода обезболивающее. После этого закурили и оба переводчика: Суходрев знал, что Хрущев не курит, но и не возражает против того, что рядом с ним курят другие. В предыдущие встречи его уже не раз спрашивали, можно ли закурить, и он всегда отвечал: «Ради бога, меня это не беспокоит, хотя я сам не курю. Хотите себе испортить здоровье – курите».

Вообще, по воспоминаниям Суходрева, из иностранных государственных деятелей, с которыми встречался Хрущев, именно Кеннеди производил самое большое впечатление. Он был безусловно самым выдающимся человеком – настоящим интеллектуалом, симпатичным, харизматичным. Более того, для того чтобы вообще понять, что такое «харизма», достаточно было увидеть Кеннеди. Президент Джонсон, например, был совершенно иного склада человек – фермер, крепкий парень, консерватор. Приятным человеком был Вильсон, с которым у Суходрева сложились очень хорошие личные отношения, они даже менялись трубками: работы Федорова – на «Данхилл».

Сразу после убийства Кеннеди в посольстве США в Москве была открыта книга соболезнований, и туда приехали Хрущев, Громыко и Микоян. Хрущев был искренне расстроен и даже направил на похороны тогда самого близкого к нему из советских руководителей человека – Анастаса Микояна.

К тому же Хрущев всегда выступал, по крайней мере на словах, за улучшение отношений с США. И Кеннеди буквально незадолго до своей трагической кончины произносил в одном из американских университетов речь, в которой тоже выступал за перелом в отношениях и в какой-то степени за «перезагрузку». Это начинание встретило благоприятный отклик у Хрущева, и процесс наверняка получил бы свое дальнейшее развитие, не будь трагических событий в Далласе.

После Карибского кризиса был установлен так называемый «красный телефон», потому что все поняли, что быстрый контакт между главами СССР и США необходим. Контакт с помощью шифропереписки занимал слишком много времени. Тогда еще и машин шифровальных не было, все делалось от руки: в Москве передавались шифром послания в Вашингтон советскому посольству, там они расшифровывались и переводились, после чего сообщались американцам. Так что «горячая линия» была результатом именно Карибского кризиса, где все решали считаные часы.

Первое время это были телетайпы – каждый писал на своем языке, потом автоматика все это шифровала, чтобы не было перехватов, а на другом конце это все расшифровывалось и переводилось на язык другой страны. Телефонные переговоры между главами государств начались уже при Брежневе, а особенно стали популярны при Горбачеве. Это был просто телефон, двух лидеров по нему соединяли, и они друг друга слышали, а рядом сидел переводчик, у которого был параллельный телефон. Американский президент слышал голос, говорящий на русском языке, а потом голос переводчика, переводящего сказанное на английский, и наоборот[45].






 

Главная | В избранное | Наш E-MAIL | Добавить материал | Нашёл ошибку | Другие сайты | Наверх