VIII. «Борьба с партизанами»

Немцами истреблены в захваченных ими районах сотни тысяч наших мирных людей. Как средневековые варвары или орды Аттилы, немецкие злодеи вытаптывают поля, сжигают деревни и города...

(И. Сталин, 6 ноября 1943 г.)

Когда весной 1943 года партизаны соединения Ковпака — одного из самых удачливых и талантливых партизанских генералов — подошли к селу Тонеж в Полесье, то на месте жилых домов обнаружили пепелище. Уцелевшие жители обитали в землянках в лесу; кладбище на окраине села разрослось могилами, а посреди бывшего села одиноко торчала обгоревшая церковь: остов на каменном фундаменте да простой деревянный крест.

Каратели пришли в село давно, сразу после Нового года. Они окружили деревню и приказали всем жителям срочно прийти в церковь для перерегистрации паспортов. Через час в церкви скопилось человек сто. Их тут же расстреляли из автоматов. Остальных стали прикладами загонять в церковь. Попутно насиловали женщин. Части населения удалось убежать в лес. В церкви избиения и расстрелы продолжались до утра. Утром немцы церковь подожгли, и там живьем сгорели 379 человек, в большинстве своем — женщины и старики. Кинооператор Михаил Глидер записал в своем дневнике впечатления об одной из чудом уцелевших жительниц некогда благополучного села. «Татьяна Андреевна Боровская, которой прострелили обе руки, уползла в огород. Здесь ее подобрали убегавшие в лес и унесли с собой — идти она не могла. В церкви немцы расстреляли ее четверых детей. Ей 33 года, но выглядит она 60-летней старухой.

Говорит безжизненно-глухим голосом, медленно и равнодушно, как будто не о себе...»608

Трагедия Тонежа была обыденной, привычной; за годы оккупации в России, Украине и Белоруссии карателями были уничтожены тысячи сел и деревень. Нацистская пропаганда утверждала, что это делалось исключительно в целях борьбы с разрастающимся, как лесной пожар, партизанским движением — однако во внутренних документах представители военной и гражданской администрации не скрывали, что главная цель была несколько другой. Об этой цели некоторые писали равнодушно, некоторые одобряюще, а кое-кто даже и с возмущением; однако для любого мало-мальски информированного германского офицера было ясно: карательные операции осуществляются ради уничтожения недочеловеков.

«Русские в настоящее время отдали приказ о партизанской войне в нашем тылу, — указывал своим соратникам Гитлер. — Эта партизанская война имеет и свои преимущества: она дает нам возможность истреблять все, что восстает против нас. Огромное пространство нужно усмирить как можно быстрее; этого лучше всего можно добиться расстрелом каждого, кто посмотрит на немца косо»609.

Оккупанты действовали в полном соответствии с этим указанием. Деревни горели уже летом сорок первого, когда немецкие войска еще практически не сталкивались с партизанами — горели просто потому, что захваченные земли на Востоке необходимо было очищать от туземцев. Ефрейтор 4-й авиапехотной дивизии Ле-Курт, получивший досрочное звание и «Восточную медаль» за расстрелы военнопленных, теперь участвовал в «борьбе с партизанами». Захваченный впоследствии советскими войсками, на допросах он показал:

«Я участвовал в карательных экспедициях, где занимался поджогом домов. Всего мной было сожжено более 30 домов в разных деревнях. Я в составе карательной экспедиции приходил в деревню... поджигал дома, а если кто пытался спастись из домов, никто не выпускался из дома, я загонял их обратно в дом или расстреливал. Таким образом мной было сожжено более 30 домов и 70 человек мирного населения, в основном старики, женщины и дети...»610

...Партизанская война, полыхнувшая в тылу германских армий осенью, стала для оккупантов неприятной неожиданностью лишь своими масштабами. В остальном она была вполне ожидаемой. Когда человека убивают, он сопротивляется; когда убивают народ — народ сопротивляется с утроенной силой. Оккупанты это понимали; на выступления партизан они ответили ужесточением карательных акций. От сожжения отдельных деревень подразделения полиции и вермахта перешли к опустошению целых областей. «Борьба, которую мы ведем там с партизанами, очень похожа на войну в Северной Америке против краснокожих, — повторял фюрер германской нации. — Победа достанется сильному, а сила — на нашей стороне. Любой ценой мы там установим закон и порядок»611.

Борьба с партизанами в действии

Когда читаешь, каким образом оккупантами устанавливались «закон и порядок», по коже пробегает мороз.

«Вокруг все горело, жгли деревни вместе с людьми. Жгли людей на больших кострах... В школах... В церквах... У меня моя маленькая племянница спросила: «Тетя Маня, когда я сгорю, что от меня останется? Только ботики...»

Я сама огарки собирала. Собирала подруге семью. Косточки находили, и где оставался кусочек одежды, хоть окраечек какой, узнавали, кто это. Подняла я один кусочек, она говорит: «Мамина кофта...» И упала. Кто в простынку, кто в наволочку косточки собирал. Что у кого было чистое. И в могилку общую клали. Только косточки белые. Или костная зола. Я ее уже узнавала... Различала... Она — белая-белюсенькая...»612

«Борьба с бандами, — протестовал рейхскомиссар «Остланда», — принимает в высшей степени вызывающие формы, если только целью нашей политики является умиротворение и эксплуатация отдельных областей. Так, подозреваемые в принадлежности к бандам убитые... по моему разумению, за небольшим исключением были бы пригодны для использования на трудовых работах в Рейхе... Запирать мужчин, женщин и детей в амбарах и затем поджигать их не кажется мне пригодной мерой для борьбы с бандами даже при желании истребить население»613.

«Здесь дело идет о столкновении между Европой и Азией, — отвечал на подобные выпады Генрих Гиммлер. — Происходит столкновение между германским Рейхом и ублюдками-недочеловеками. Мы должны победить их, и мы победим их! А скольких жертв это будет стоить в каждом отдельном случае — безразлично. Речь идет о жизни всей нации»614.

Рейхсфюрер СС не хуже других понимал, сколь шатко было положение тыла вермахта, наступавшего в те летние дни на Сталинград и Кавказ. Под контролем Рейха оказались гигантские территории — больший и лучший кусок европейской части Советского Союза. Украинские степи и белорусские леса, среднерусские равнины и болотистые земли Прибалтики и Ленинградской области — все они отныне принадлежали Германии. Однако война все никак не заканчивалась, и установить плотный контроль над захваченными восточными территориями не хватало сил.

Патрульный полевой жандармерии расстреливает подозреваемого

Немецкие гарнизоны стояли в превращенных в крепости городах, в деревнях и селах вдоль протянувшихся от города к городу железных и шоссейных дорог. На городских складах сосредоточивалось оружие, боеприпасы и обмундирование, необходимые вермахту; по дорогам они доставлялись воюющим частям. В городах и придорожных деревнях немецкий контроль казался прочным; однако чем дальше от городов, тем реже можно было встретить немецкие гарнизоны. Несколько десятков полицейских «службы порядка», вооруженных немцами, да деревенский староста — вот и вся оккупационная власть. Куда как ненадежная: старосты прячут предназначенное для вывоза в Рейх продовольствие, полицейские то и дело перебегают к партизанам.

Когда партизаны Ковпака приблизились к одной белорусской деревне, то, к своему удивлению, не обнаружили в ней жителей. Дома носили следы поспешного бегства; когда часа через полтора крестьяне вернулись, выяснилась весьма характерная вещь. Партизан приняли за немцев и, только удостоверившись, что это свои, советские люди, вернулись. «Появился и староста и тотчас начал принимать меры к тому, чтобы накормить нас, предложил даже ночевать у него в избе, — вспоминал один из партизан. — Староста, назначенный немцами, бежал от них и вернулся, как только узнал, что в селе партизаны!»615. Такова была лояльность к оккупантам; лишь войска вермахта, время от времени перебрасываемые на фронт через эти места, напоминали: отныне это германская земля.

В прифронтовой зоне власть принадлежит уже не гражданской администрации и местным начальникам СС и полиции; здесь распоряжаются командующие групп армий и начальники их тыла. Для жителей, впрочем, разница между гражданской и военной зоной оккупации невелика. В гражданской зоне по городам и селам идут облавы: собирают людей для отправки на работы в Рейх. В военной зоне набор «восточных рабочих» практически не ведется: трудоспособных угоняют специальные армейские команды. При каждой немецкой дивизии есть трудовой лагерь, в котором содержится рабочая сила: копать окопы, наводить дороги, разминировать. Лагеря размещают в открытом поле, лишь огородив колючей проволокой. Люди работают по 12 часов в сутки; питания недостаточно, и они гибнут как мухи. Когда людей в лагере становится мало, специальные команды снова отправляются на охоту616.

Подобные лагеря есть и в гражданской зоне; правда, находятся они не в ведении военных, а в ведении гестапо. «Летом 1942 года в зоне действий группы армий «Центр» и, в частности, в районе Смоленска гитлеровцами были организованы так называемые «трудовые лагеря». Они находились в ведении гестапо и преследовали двоякие цели. Во-первых, в них согласно немецкой инструкции интернировались лица, уличенные в антигерманской деятельности, «действия которых не требуют смертной казни». Во-вторых, здесь собирались содержать и использовать на тяжелой физической работе людей, уклоняющихся от трудовой повинности»617.

И тут, и там людей «уничтожают трудом».

В гражданской зоне крестьяне обязаны сдавать собранный урожай; в противном случае в села приходят подразделения полиции, выгребают все подчистую и сжигают вместе с домами тех, кто пытается сопротивляться. Это называется «сбор налогов».

В военной зоне немецкие солдаты приходят в деревню, увозят продовольствие и животных, а сопротивляющихся расстреливают. Это называется «реквизиция».

Разница между сбором налогов и реквизицией — лишь в адресате; сущность одна. «Население плакало и умоляло, а женщины и дети бросались солдатам в ноги, — вспоминал одну из таких акций обер-ефрейтор Арно Швагер. — Солдаты били их прикладами, топтали ногами. Я сам видел в деревне Волочанка, как солдат избивал женщину так долго, пока она не потеряла сознание. Тогда он, больше не обращая на нее внимания, увел последнюю корову, хотя здесь оставалось шестеро детей, которые были обречены на голод»618.

Правда, в гражданской зоне, где сбор налогов поставлен на регулярную основу, неплательщику не скрыться: наказание непременно настигнет виновного. «В 1943 году я был полицейским, — рассказывал В. И. Степанов. — Меня вызвали в немецкую комендатуру и спросили, кто является злостным неплательщиком налогов... Их было 15 человек, среди которых были и женщины. После чего немцы всех 15 человек расстреляли»619.

С другой стороны, в военной зоне чаще случаются «самовольные реквизиции», а попросту говоря — грабежи. Командующий тылом 2-й танковой армии генерал фон Шенкендорф докладывает:

«Возрастает самовольная реквизиция немецкими солдатами под Навлей. Из Гремячего (28 км юго-западнее Карачева) солдаты из местности Карачево увели 76 коров без справки, из Пластового (32 км юго-западнее Карачева) — 69 коров. В обоих местах не осталось больше ни одной головы скота. Кроме того, в Пластовом была разоружена русская служба охраны порядка; на следующий день населенный пункт был занят партизанами. В местности Синеозерко (25 км западнее Брянска) солдаты командира взвода фельдфебеля Себастиана диким образом реквизировали скот, а в соседнем населенном пункте стреляли в деревенского старосту и его помощников.

...О подобных случаях сообщается все чаще»620.

Картину одной из таких реквизиций нарисовал в своих воспоминаниях итальянец Эудженио Корти, чья часть воевала на юге России.

«Зрелище, представшее передо мной, было ужасным. На полу в комнате в большой уже постепенно густеющей луже крови лежал огромный старик с длинной седой бородой. В сенях испуганно жались к стене люди. Среди них — три или четыре женщины и, по-моему, шестеро детей. Обращенные ко мне худенькие, бледные лица русских ребятишек казались мертвенно-бледными. За столом, где стояло несколько разнокалиберных мисок, сидел солдат и невозмутимо поедал вареную картошку... Как восхитительно тепло в этом убогом доме!»621

В прифронтовом тылу солдаты и офицеры вермахта ведут себя так, как подобает вести себя в покоренной стране. Они грабят деревни и насилуют женщин, а если им сопротивляются — в ход идет оружие. Зимней ночью в один из домов расположенного на юге России поселка вошли двое солдат: немец и итальянец. «В доме были только женщины самого разного возраста и дети. Они в ужасе прятались в углу. Немец выбрал самую симпатичную девушку, оставил ее в доме, остальных вывел на улицу и тут же за дверью пристрелил всех, включая детей. Затем он вернулся в избу, бросил девушку на постель и изнасиловал ее... Затем немец заставил девушку приготовить ему еду, после чего уложил ее рядом с собой в постель и вынудил всю ночь лежать рядом с собой. Он еще трижды насиловал ее. Утром он вывел ее на мороз и пристрелил»622.

В Курске обер-ефрейтор Арно Швагер стоял на посту, когда из расположенного напротив дома, где жил высокопоставленный военный чиновник Бенер, послышались крики и ругань. Когда обеспокоенный ефрейтор с оружием вошел в занимаемое Бренером помещение, то стал свидетелем картины, будто сошедшей со страниц романов де Сада. «Я увидел, — рассказывал Швагер, — как офицер хлестал верховой плетью девочку лет 13–14, которая полураздетая была привязана к столу»623.

Под Смоленском партизаны захватили грузовик, перевозивший почту немецких солдат. Когда эти письма перевели на русский, гневу не было предела. «Пошарив в сундуках и организовав хороший ужин, мы стали веселиться, — писал своему другу ефрейтор Феликс Капдельс. — Девочка попалась злая, но мы ее тоже организовали. Не беда, что всем отделением...» «В маленьком городке мы пробыли три дня, — рассказывал матери ефрейтор Георг Пфалер. — Можешь представить себе, сколько мы съели за три дня. А сколько сундуков и шкафов перерыли, сколько маленьких барышень перепортили... Веселая теперь наша жизнь, не то что в окопах...»624

Каждый отдыхает по-своему: в поселке Краматорск немецкие солдаты, проходя по Славянской улице, развлекались тем, что вызывали из квартир жильцов и тут же расстреливали их. «Всего в поселке таким способом было убито за несколько дней не менее 50 человек, — вспоминал поселковый священник. — Трупы убитых запрещали убирать в течение 15 дней. Только после этого срока мне пришлось их отпевать и хоронить»625.

Не мотивированные ничем, кроме жажды крови, убийства совершаются в военной зоне оккупации повсеместно. В сентябре 1942 года в с. Березовка Больше-Полянского района немецкие солдаты, заподозрив девятилетнего мальчика Деханова в краже одной коробки папирос и 10 конфет, повесили ему на грудь надпись: «Я вор, ограбил немецких солдат, украл конфеты и папиросы», целый день водили его по селу, затем избили до потери сознания и расстреляли626.

В городе Россошь за принадлежность к пионерской организации были расстреляны ученики средней школы Нина Гладская и Аркадий Сигаев. В селе Шелякино Ладомировского района была расстреляна двенадцатилетняя Антонина Сидоренко только за то, что на ней был пионерский галстук627.

В городах гражданской зоны больше порядка, но зато здесь свирепствует гестапо. На этой земле у Рейха слишком много врагов; долг тайной государственной полиции — выявить их и покарать. В первые месяцы оккупации подозрительных свозили в тюрьмы в таких количествах, что не хватало грузовиков; потом репрессии стали более выборочными, не став, впрочем, менее массовыми.

«Когда фашисты вступили в наш Кокос, мы, дети, воспринимали их как врагов. И не зря. Вскоре наступило самое страшное, горькое утро в моей жизни. Немецкий карательный отряд окружил поселок. Не прошло и часа, как они ворвались в дом. В руках их старшего был листок с фамилиями. Они закричали на маму: «Ты есть дочь старого большевика, ты и он есть партизан!» Им скрутили руки и автоматами вытолкали из дому. Вместе с ними я оказалась на улице. Мама крикнула: «Вернись в дом!», но я не отцепляла рук от маминой юбки. Немец повернулся и ударил сапогом мне в живот, я упала. Мама вырвалась, бросилась ко мне, поцеловала в правую щеку. Вот и все, что осталось мне от мамы.

Назавтра их расстреляли в Гремячем. Очень много тогда расстреляли людей, могила вздыхала волной от еще живых»628.

Особенно напряженно трудиться гестаповцам приходится в столице Белоруссии — Минске. Здесь существует обширное и разветвленное подполье, досаждающее оккупантам. Гестаповцы выявляют новые и новые ячейки, однако подпольная сеть раскинута очень широко. Минские тюрьмы забиты заключенными; некоторым из них удается бежать, и тогда становятся известными страшные подробности...

«В тюремные камеры, где с трудом могли поместиться пятнадцать человек, фашисты вталкивали по семьдесят. Люди задыхались, некоторые стоя умирали. Многих заключенных, чтобы быстрее лишить физических и моральных сил, раздевали донага и держали на залитом водой цементном полу.

Тюрьмы зимой не отапливались. Среди заключенных были беременные женщины, грудные дети и старики. Арестованным один раз в день выдавалось 100 граммов смешанного с опилками хлеба и пол-литра кипятку. Заключенным не разрешали пользоваться баней и умываться. В местах заключения свирепствовал тиф. Больных не лечили, а уничтожали. Поэтому заключенные принимали все меры, чтобы скрыть заболевание. Смерть косила людей; ежедневно умирал каждый десятый»629.

Весной 1942 года немецкие спецслужбы нанесли сокрушительный удар по минскому подполью; было казнено 405 подпольщиков и партизан, в том числе 28 руководящих работников во главе с секретарем подпольного горкома. Однако и дальше казни продолжались во всевозрастающих масштабах. Очередную годовщину Октябрьской революции оккупанты отметили массовыми казнями. В центральном сквере Минска качались тела повешенных, в минской тюрьме был организован массовый расстрел. «Людей выводили по сто человек. Тех, у кого была хорошая одежда, раздевали и бросали в машину голыми. Зарывать трупы немцы заставляли самих заключенных, ожидавших расстрела»630.

В руки гестапо мог попасть любой — по малейшему навету или подозрению. И все же действия тайной полиции в городах казались образцом законности и правопорядка по сравнению с действиями карательных отрядов в сельской местности.

Одной из первых «контрпартизанских» операций стала операция под кодовым названием «Болотная лихорадка», проведенная в феврале — марте сорок второго. По немецким данным, за это время было уничтожено 398 партизан и около 9500 «подозрительных» и «нежелательных» лиц631. На самом деле число убитых партизан систематически завышалось, а число уничтоженных мирных жителей определялось «на глазок»; однако даже немецкая статистика наглядно демонстрирует сущность «борьбы с партизанами». На каждого уничтоженного партизана приходится двадцать четыре мирных жителя! Так против кого же проводилась эта операция?

По подсчетам германского историка Эриха Хессе, всего с начала сорок второго и до конца весны сорок четвертого оккупантами было проведено 49 крупных карательных операций, масштабы которых все увеличивались632. Хессе очень сочувственно относится к «борьбе с партизанами» и пытается не упоминать о методах, которыми проводилась эта борьба. Однако даже он вынужден признать, что отчеты о карательных операциях «превратились в циничный подсчет ужасов и откровенных зверств, в котором одно страдание среди тысяч теряло всякое интеллектуальное значение»633.

Оккупантами проводились не только масштабные операции, подобные «Болотной лихорадке»; от регулярно проводимых в сельской местности карательных акций не застрахован был никто. Два-три десятка немецких полицейских, полсотни местных из «вспомогательной полиции» — более чем достаточно против любой деревни.

На Западе, столкнувшись с действиями движения Сопротивления, немецкие власти прибегали к системе заложничества. Заложников набирали из числа заключенных или евреев, после чего объявляли населению, в каких случаях заложники будут расстреляны634. На советских землях, согласно показаниям фон-дем Бах-Зелевски, подобная система вообще не применялась635. Здесь каждый был заложником.

Связная одного из партизанских отрядов пришла в село к жене местного учителя, воевавшего в лесу. И — случайно попала в облаву. Облава носила профилактический характер. «В село въехали две машины с карателями, — рассказывала потом женщина. — Всех жителей выгнали на улицу, в том числе и меня. Построили в один ряд, и немец отсчитывал каждого десятого и убивал. Десятыми были не только взрослые, но и дети... Я была шестая»636.

В сентябре 1942 года в одной из деревень Ленинградской области были задержаны скрывавшийся от оккупантов председатель колхоза «Новый труд» Е. Алексеев и его жена. Их казнь была превращена в наглядный урок для сельчан: сначала немецкие полицейские отрубили обоим руки, потом ноги, затем выкололи глаза и только после этого расстреляли637.

В те же самые дни в поселок Погорелый Михайловского района прибыл карательный отряд: несколько десятков немцев и столько же местных полицейских. Каратели оцепили поселок и согнали женщин и детей в один из домов, а мужчин и подростков — в более надежный подвал. Проведя таким образом селекцию, каратели вывели женщин и детей на околицу и стали расстреливать из пулеметов. Крестьянка Капустина была лишь ранена; потеряв сознание, она лежала среди трупов до вечера, а потом уползла в лес. На околице остались убитыми четверо ее детей. Над селом пахло горелым мясом: немцы сожгли дом, в подвале которого сидели мужчины и подростки. Там, вместе с другими односельчанами, сгорели муж Капустиной Афанасий и двое сыновей — Дмитрий и Степан.

В поселке не осталось живых, тогда каратели отправились дальше — в села Веретино, Звезда и Разветье, сжигать дома и расстреливать жителей638.

В январе 1943 года в деревнях Слободка, Кривицы и Пуничи Лепельского района Белоруссии каратели выбрасывали грудных детей в сильный мороз на снег, а ребятишек постарше и их матерей — загоняли в прорубь639.

Даже своих пособников не жалели оккупанты: при убийстве деревень местные полицейские уничтожались вместе с остальными жителями. «Полицейские свои семьи пособирали и привезли к школе, — вспоминала чудом уцелевшая жительница белорусского села Борки. — И тут их тогда заперли в сарай школьный и подожгли. Вот они живые и погорели. Нас они хоть жгли неживых, убивали, а их живыми спалили...»640

После таких операций на дорогах появлялось много сумасшедших: человеческий мозг не выдерживал ужаса произошедшего. На одну из таких несчастных наткнулась маленькая группа партизан.

«Мы подобрали на дороге женщину, она была без сознания. Она не могла идти, она ползла и думала, что уже мертвая. Чувствует: кровь по ней течет, но решила, что это она чувствует на том свете, а не на этом. И когда мы ее расшевелили, она пришла немного в сознание, а мы услышали... Она рассказала нам, как вели на расстрел ее и пятерых детей с ней... Пока вели их к сараю, детей убивали. Стреляли и при этом веселились... как на охоте... Остался последний, грудной мальчик. Фашист показывает: подбрасывай, я буду стрелять. Мать бросила ребенка так, чтобы убить его самой... Своего ребенка. Чтобы немец не успел выстрелить... Она говорила, что не хочет жить... Не может после всего жить на этом свете, а только на том...»641

* * *

Каратели тоже с трудом выдерживали напряжение непрерывных убийств. Водка становилась единственным средством, позволявшим не сойти с ума. «Каждый пил до тех пор, пока не становился веселым, — вспоминал служивший в одном из полицейских подразделений латыш Петрас Целенка. — Нам давали шнапса столько, сколько душа принимала. А когда алкоголь начинал действовать, все становились храбрыми и начинали операцию»642.

Карательные мероприятия нацистов вызвали к жизни весьма специфическое явление: создававшиеся в труднодоступных для оккупантов районах партизанские края. Там над сельсоветами развевались красные советские флаги. Там базировались крупные соединения, насчитывающие по нескольку тысяч человек, оттуда же они выходили в рейды по немецким тылам. Но удобными партизанские края казались лишь на первый взгляд. Необходимость защищать достаточно обширные территории сковывала подвижность партизан, вынуждала их принимать самый невыгодный — прямой бой. Конечно, вместе с вооруженной крестьянской самообороной партизаны были способны отбить нападение, но только если оно не предпринималось значительными силами. Немецкий тыл был как тришкин кафтан, охранных войск и батальонов «вспомогательной полиции» не хватало всюду, и, для того чтобы ликвидировать партизанский край, нужно было обращаться к военному командованию: просить выделить на время перебрасываемую к фронту дивизию. Просить людей, артиллерию и, если возможно, танки: партизаны заранее подготовились к обороне и воевать с ними приходится по-настоящему. Но рано или поздно командование групп армий давало согласие на масштабные операции — и тогда партизанские края уничтожались без особых проблем.

Для партизан выгоднее иметь небольшие базы, опираясь на которые можно было вести маневренную войну: сегодня бить врага в одном месте, а завтра уже совсем в другом, легким осиным роем перелетать с места на места: попробуй поймай! Во все времена и во всех странах подвижность была для партизан залогом успеха; однако советские партизаны были вынуждены ею жертвовать ради спасения людей.

В партизанских краях находили убежище десятки тысяч. Восточные рабочие, бежавшие от угона в Германию, крестьяне, уцелевшие после карательных операций оккупантов, евреи, чудом выбравшиеся из ликвидируемых гетто — все они искали спасения у партизан, и бросать людей на произвол судьбы было немыслимо.

...После Ванзейской конференции нацисты деятельно приступили к «окончательному решению еврейского вопроса». Европейских евреев вывозил и в огромные лагеря уничтожения: Освенцим, Треблинку, Дахау. На оккупированных советских территориях евреев убивали все больше по старинке, устраивая в ликвидируемых гетто жестокие побоища. Впрочем, использование получили и новые машины-»душегубки», выхлопные трубы которых выводились в надежно изолированные кузова. Достаточно было проехать на такой машине несколько километров — и все люди, набитые в кузов, задыхались. Оставалось лишь извлечь трупы.

28 июля 1942 года «душегубки» были применены в минском гетто. Сначала с помощью вспомогательной полиции был устроен массовый погром, продолжавшийся четверо суток и унесший тысячи жизней. Потом нацисты задействовали «душегубки». Картина, свидетельницей которой стала сумевшая добраться до партизан подпольщица, была ужасающа.

«К десяткам «душегубок» были установлены бесконечные очереди женщин и стариков. Детей отделили от взрослых и с поднятыми руками поставили на колени. Так они должны были стоять до своего конца.

Маленькие дети не выносили долго такой пытки и опускали усталые ручонки. Изверги подхватывали детей и, подняв высоко над головой, бросали на камни или резали их кинжалами.

Матери, стоявшие в очереди у «душегубок» и видевшие такую расправу над детьми, в ужасе заламывали руки, рвали волосы, сходили с ума.

Беззащитных женщин изверги хладнокровно оглушали ударами резиновых дубинок по голове или прикладами.

...Только поздно осенью закончили курсировать «душегубки»643.

Когда подпольщица рассказывала об увиденном партизанам, она не могла удержаться от слез:

— Минское гетто — сущий ад: там каждый камень пропитан слезами и кровью советских людей. За что? За то, что они евреи... Сколько было знакомых, товарищей...

«Когда Анна закончила рассказ, — вспоминал затем командир партизанского отряда полковник Станислав Ваупшасов, — в землянке воцарилась мертвая тишина. Хотя это и не было для нас новостью, минские подпольщики уже сообщали нам об этом, и все же рассказ Анны произвел на нас потрясающее впечатление. Губы Анны дрожали.

— С ума можно сойти, — прошептал подавленный рассказом Максим»644.

Уничтожая евреев, нацисты утверждают, что таким образом борются с партизанами. «Вдохновителями партизанского движения являются асоциальные элементы, в основном из числа прибывших сюда великороссов и евреев. Когда летом прошлого года мы приступили к решению еврейской проблемы, впервые начав переселение евреев в гетто, то сразу и началось партизанское движение. Часть евреев вырвалась из гетто, ушла в леса и усилила все более развивающееся партизанское движение: с этим следует считаться», — заявляет гауляйтер Белоруссии Кубе645.

«Если еврей не является руководителем банды, то он или поставщик сведений, или курьер, — соглашается со своим начальником глава СС и полиции Белоруссии бригаденфюрер Курт фон Готтенберг. — Судя по обнаруженным бандитским записям, все сведения основываются на деятельности евреев. Мне думается, что если в Белоруссии не останется в живых ни одного еврея, то этим будет избавлен от смерти не один порядочный немец»646.

В чем-то нацисты правы: евреи, как и представители всех других народов Советского Союза, конечно же, воевали в партизанских отрядах. Это неудивительно: советские партизаны были единственной организованной силой на оккупированной территории, спасавшей подвергающихся геноциду евреев. Нам, сегодняшним, трудно даже вообразить те чувства, которые испытывали узники гетто, добравшиеся наконец до партизан. «Перед нами появилась группа верховых партизан, одетых в гражданскую одежду, только на головных уборах — красные ленточки со звездочками, — вспоминал Арон Плоткин. — Мы выскочили на дорогу. Лошади остановились, мы бросились целовать ноги партизанам, обнимали лошадей, плакали и смеялись. Мы нашли партизан, мы спасены!»647

В дневнике Михаила Глидера мы находим не менее красочный эпизод. Когда партизанское соединение генерала Федорова отправляло в советский тыл оказавшихся под его защитой мирных жителей, среди эвакуируемых были и евреи.

«Мы подходим к подводам, на которых сидят спасенные соединением евреи. Высокий старик встает во весь рост на подводе.

— И сказал пророк, — говорит он распевным дрожащим громким голосом, — придет человек высокого роста с сияющими глазами, с доброй улыбкой. И будет это мой посланник. И возвестит он народу моему радостную весть и принесет ему спасение...

Старик вдруг обрывает распевную мелодию, открывает глаза, показывает на Федорова и кричит:

— Вот он! Вот этот человек!

Тут тоже поднимается плач. Старухи и старики во весь голос призывают благословение бога на голову Федорова, который, кстати, ни одного слова не понимает»648.

Колхозница отправляет своего сына в партизанский отряд

Впрочем, не меньшую радость при виде партизан испытывали и русские, украинские, белорусские крестьяне. Даже там, где не было партизанских краев, где вроде бы существовала оккупационная власть, не приходилось сомневаться, на чьей стороне симпатии населения. «Русские к немцам и венграм относятся с неприязнью, по меньшей мере сдержанно, к партизанам отношение очень дружественное, — пишет в отчете, датируемом 7 июля 1942 года, командир 703-го охранного батальона. — Большая часть их в партизанах; даже женщины и дети со времени боев 1941 г. поддерживают связь с партизанами, постоянно снабжают их продовольствием, как правило, добровольно; поставляют им сведения, бегут при приближении немецких и венгерских войск, потом долго скрываются в лесах, постоянно используются в качестве разведчиков, что облегчается полевыми работами. В зимнее время в местах расположения штабов партизаны проводили для жителей праздники — танцевальные, музыкальные и развлекательные вечера»649.

В словах командира охранного батальона не было никакого преувеличения. Немецкий офицер совершенно четко представлял себе настроения населения. Пусть в инструкциях, издаваемых Берлином, говорится о том, что безбожная советская власть чужда религиозным русским650, — те, кто служит на восточных территориях, знает обстановку гораздо лучше, чем давным-давно бежавшие из России эмигранты. Религиозное чувство — не помеха советскому патриотизму; партизаны празднуют Пасху, а сельские священники не хуже комиссаров вдохновляют людей на выполнение гражданского долга.

В начале 1943 года в украинскую деревню Студенок под Путивлем вошел отряд: полсотни полицейских из «вспомогательной полиции» под командованием гауптштурмфюрера СС. Отряд был переодет в партизан; оккупационные власти хотели узнать, насколько население поддерживает партизан. Отчет об этом эксперименте привел в своей книге германский историк ЭрихХессе.

«Уже при вступлении в деревню обнаружилась необычная картина: обычно пустые при входе немецких войск, улицы теперь были заполнены народом. Женщины и девушки стояли у ворот и возгласом «наши!» приветствовали команду. Жители сразу же угостили их водкой, молоком и хлебом; предложили дать с собой значительное количество продовольствия и привели лучших лошадей.

Одна женщина громко сожалела, что ее муж бежал из деревни, приняв команду за венгров, а он очень хотел уйти в партизаны. Она подарила группе лошадь. 23-летняя девушка вступила в «партизанскую группу»... Позже она заявила, что была горда сознанием того, что хоть два часа чувствовала себя партизанкой. Другие женщины жаловались, что партизаны берут к себе только молодых и красивых девушек, но они тоже хотят уйти в партизаны, хотя бы готовить пищу.

58-летний мужчина, руководитель местной коммунистической организации, сиял от радости... Другой житель выразил желание рубить немцев топором, так они его замучили своими налогами. С разных сторон раздавались пожелания скорейшего возвращения Красной Армии»651.

Настроение населения было совершенно ясно; после ухода лжепартизан в деревню пришли каратели.

«На Востоке мы, несомненно, столкнулись с чудовищно упорным сопротивлением, — писал министр восточных территорий Розенберг. — Это едва ли можно рассматривать иначе, чем обычное, старое славянское упрямство, связанное с фанатичным мировоззрением. Это мировоззрение... им довольно равномерно проникнуто русское население сверху донизу, причем проводником его является большевистская партия. Эти люди действительно верили, что они могут принести спасение миру, что они самые передовые люди и обладают самой прогрессивной системой в Европе... Можно думать об этом и расценивать это как угодно, во всяком случае, нам противопоставлена сила»652.

Нечасто советским партизанам выдавалась возможность устроить праздник...

...но немецкие эшелоны под откос они пускали регулярно

...В нескольких десятках километров от места дислокации 703-го охранного батальона партизаны соединений генералов Федорова и Бегмы вошли в большое село, находившееся на контролируемой оккупантами территории. До партизанского края было далеко; однако партизан здесь встретили хлебом и солью. В дневнике уже встречавшегося нам Михаила Глидера осталась зарисовка этой встречи.

«Навстречу нам вышли старики, женщины и дети. Старики несли поднос с хлебом-солью, накрытый белой салфеткой.

Федоров, Бегма, Дружинин и комиссар Бегмы Кизя сошли с коней, подошли к старикам, сняв фуражки, поблагодарили за встречу. Затем состоялся митинг.

Открыл его священник Михаил Грибинка. Я записал несколько фраз из его речи.

— Отрадно и радостно душе смотреть на боевые дела народных мстителей. Не немец ищет партизана, а партизан — немца. Вы для нас — советская власть. Вы для нас — православное воинство. Вы для нас — Россия. Вы защитники наши, вы лучшие дети наши. Слава вам, герои родины, слава вашим командирам, слава отцу народа нашего — Сталину. Примите наш земной поклон за то, что не дали родину на поругание, за то, что скоро вызволите нас из рабства...

Когда мы решили ехать дальше, оказалось, что дорога закрыта: улица перегорожена столами. Хозяйки вынесли столы, накрыли их белыми скатертями, и каждая старалась, чтобы ее стол был красивее и богаче других.

Старики пригласили всех нас на обед.

...Вскоре все перемешалось. Партизаны подсели к местным девушкам, местные парни окружили наших партизанок. Только старики и священники чинно беседовали с нашими командирами.

После обеда начались танцы. Партизаны плясали только с местными девушками, а партизанки — с местными парнями. Я видел, как трудно было Федорову удержаться, чтобы не станцевать своей любимой «полечки». Не будь священников, может быть, наш генерал и не утерпел бы. Но он продолжал степенный разговор и только одним глазом косился на танцующих»653.

Этот праздник был, конечно, редкостью. Партизанам предстояло уходить в дальний рейд, уходить от стягиваемых для их уничтожения немецких частей, бить вражеские гарнизоны и прорываться из окружения. Впереди были месяцы страшного напряжения, непрерывных боев и голода — и разве можно упустить возможность отпраздновать, как до войны? Крестьяне, выставлявшие на накрытые белыми скатертями столы нехитрую снедь, знали: скоро в деревню придут немцы и выгребут собранный урожай мало что не подчистую. Тех, кто попытается сопротивляться, — сожгут вместе с хатами. Зимой людям придется голодать. Но как не накормить своих защитников?

Даже в самые тяжелые времена люди помогали партизанам: делились едой, рискуя жизнью, прятали раненых и больных. Об этом после войны всегда с благодарностью вспоминали те, кому пришлось воевать в партизанах.

«Народ нам помогал. Если бы не помогал, то партизанское движение не могло бы существовать. Народ вместе с нами воевал. Иной раз со слезами, но все-таки отдают:

— Деточки, вместе будем горевать. Победу ждать.

Последнюю дробненькую бульбу высыпят, дадут хлеба. В лес мешки соберут. Один говорит: «Я столько-то дам», тот — «Столько». — «А ты, Иван?» — «А ты, Мария?» — «Как все, так и я, но у меня ж дети».

Что мы без населения? Целая армия в лесу, но без них мы бы погибли, они же сеяли, пахали, детей и нас выхаживали, одевали всю войну»654.

Особой поддержкой населения советские партизаны, конечно, пользовались в России, Белоруссии и в восточных областях Украины. «Местное население ненавидело врага и во всем нам помогало, — вспоминали действовавшие в тех областях партизаны, — и мы не чувствовали, что мы в тылу врага, мы были дома»655.

Однако и на «западных территориях», присоединенных незадолго перед войной, многие жители приветливо встречали партизан. В Литве случился забавный случай: журналисты коллаборационистской газеты «Карие», пользуясь тем, что в прибалтийских республиках оккупационный режим позволял некоторые вольности, в марте сорок третьего решили узнать отношение населения к партизанам. И тут случилась неприятность, о которой журналисты честно написали: люди о партизанах упорно молчали, «а по их враждебному поведению можно было скорее понять, что представители газеты являлись для них нежелательными гостями»656.

«Теперь население относится к партизанам хорошо, — сообщалось в отчете латышских подпольщиков в Москву. — Население рассказывает партизанам все, что известно о противнике, указывает, кто предатель, и охотно дает продовольствие... Когда на нас напали «добровольцы», нельзя было достать продуктов, мы через своих агентов обратились к населению и предложили закопать для партизан продовольствие. Теперь выяснилось, что для нас в Латгалии у крестьян появились небольшие склады с продовольствием. О том, что и в других округах положение для нас не плохое, показывает то, что о нас там знают, радуются нашим проделанным операциям и оттуда люди ищут нас, чтобы связаться с нами»657.

Народ был лучшей базой партизан, делавшей их непобедимыми. Оккупационные власти это прекрасно понимали. «Именно в России коммунизм показал свое истинное лицо, — рассуждал Гитлер. — Необходимо провести кампанию чистки, квадратный метр за квадратным метром, и это вынудит нас прибегнуть к упрощенному судопроизводству. Самое важное в войне с партизанами — и это необходимо довести до сведения каждого — заключается в том, что все средства хороши»658.

За десять дней до Рождества, 16 декабря 1942 года, глава ОКВ фельдмаршал Кейтель, выполняя указания своего фюрера, издал новый приказ о борьбе с партизанами. Специальным пунктом он окончательно освободил карателей от всякой ответственности за любые преступления.

«Если борьба против банд как на Востоке, так и на Балканах не будет вестись самыми жестокими средствами, то в ближайшее время имеющихся в распоряжении сил окажется недостаточно, чтобы справиться с этой чумой.

Войска поэтому имеют право и обязаны применять в этой борьбе любые средства без ограничения, также против женщин и детей, если это только ведет к успеху.

Любое проявление мягкости является преступлением по отношению к германскому народу и солдату на фронте, которому приходится испытывать на себе последствия наносимых бандитами ударов и которому непонятно, как можно щадить бандитов и их сообщников...

Пленных партизан ждала страшная смерть. Если их просто вешали — это была большая удача

Ни один немец, участвующий в боевых действиях против банд, не может быть привлечен к дисциплинарной или судебной ответственности за свое поведение в бою против бандитов и их сообщников»659.

Новый приказ Кейтеля выделялся даже на общем фоне «преступных директив», определявших правила войны на Востоке. Указ «О военном судопроизводстве», выпущенный в июне сорок первого, по крайней мере, предписывал карать за преступления, «свидетельствующие об одичании войск»; теперь снято даже такое призрачное ограничение. Командующий войсками безопасности в районе группы армий «Центр» генерал Макс фон Шенкендорф не сразу понял смысл пришедшего из ОКВ приказа. Генерал полагал, что убивать все-таки следует не всех, и потому через некоторое время издал распоряжение, в котором уточнить попытался понятия «операции по очистке и усмирению» и «карательные меры». Шенкендорф писал:

«В последнее время участились случаи, когда в ходе операций по очистке и усмирению применялись так называемые «карательные меры», которые находятся в противоречии с моими взглядами на то, что важно привлечь население на свою сторону и обеспечить спокойствие и порядок во взаимодействии с ними. Террористические акты, такие как сжигание и расстрел жителей, особенно женщин и детей, дают обратную реакцию. Карательные меры затронули слишком большое число жителей, которые не были на стороне партизан и не оказывали им поддержку...

Посему с согласия верховного фюрера СС и полиции я отдаю следующее распоряжение полиции безопасности и порядка:

1. Массовые карательные меры, включающие расстрел жителей и сожжение населенных пунктов, в основном должны осуществляться по приказу офицера в должности не ниже командира батальона, и только если однозначна помощь партизанам со стороны населения или отдельных лиц...

2. Я запрещаю расстрел женщин и детей, за исключением женщин с оружием в руках. О случаях, когда предлагаются карательные меры со стороны полиции порядка и безопасности против женщин и детей, приказываю доводить до моего сведения через верховного фюрера СС и полиции и фюрера полиции для моего решения.

3. Нарушение приказа в пунктах 1 и 2 будет преследоваться в судебном порядке»660.

Однако подобные распоряжения слишком явно противоречили общей концепции войны с Советским Союзом. Получив втык за самоуправство, фон Шенкендорф был вынужден уже спустя десять дней внести в приказ новый пункт, обесценивавший все предыдущие: «Тем самым распоряжение, переданное верховным командованием вермахта, по которому опергруппы или команды имеют право проводить экзекуционные меры против гражданского населения в рамках своих задач и под свою ответственность, не затрагивается» 661.

С именем генерала фон Шенкендорфа связана еще одна попытка наладить борьбу с партизанами, не прибегая к поголовному уничтожению мирного населения.

Наиболее непримиримые представители вермахта и СС считали, что последовательная реализация политики обезлюживания, столь удачно начатой в сорок первом, рано или поздно приведет к тому, что партизан некому будет поддерживать: большая часть недочеловеков будет уничтожена. Поскольку подобные мероприятия великолепно укладывались в общую стратегию освоения восточных земель, они получали всемерную поддержку в Берлине и ставке фюрера. Для их выполнения привлекались самые отборные карательные подразделения — уголовники Дирлевангера и прибалтийская полиция.

Генерал Макс фон Шенкендорф пытался перейти от уничтожения мирного населения к борьбе с партизанами и привлечь к этому местных жителей. Его намерения потерпели крах

Гражданская администрация и некоторые представители вермахта склонялись к более умеренной политике, полагая возможным отказаться от массовых операций по «обезлюживанию» и даже в некоторых местах передавать функции борьбы с партизанами формированиям из местного населения и навербованных в лагерном аду военнопленных. Сторонники этого подхода обращали внимание на то, что таким образом высвобождаются собственно немецкие войска, так необходимые на фронте. А уж после победы над Советским Союзом, собравшись с силами, можно будет вернуться к массовым акциям...

Генерал фон Шенкендорф был, несомненно, сторонником второго подхода — равно как и командующий 2-й танковой армией генерал-полковник Рудольф Шмидт. В зоне ответственности фон Шенкендорфа партизанское движение было особенно сильно — то были знаменитые Брянские леса. В партизанский край, укрывшийся в реликтовых чащобах, отступали порой даже рейдовые украинские и белорусские соединения; сказать, что такое соседство чрезвычайно донимало командование 2-й танковой армии, — значит не сказать ничего.

И тогда Шмидт и фон Шенкендорф решились на рискованный эксперимент. В небольшом поселке Локоть, расположенном в Орловской области, как и во всех других оккупированных населенных пунктах, существовала местная администрация, набранная из ненавистников советской власти, и небольшой батальон «народной милиции», задачей которого было поддерживать порядок и бороться с партизанами. От остальных городов и поселков Локоть отличала лишь повышенная активность бургомистра Константина Воскобойника и его заместителя Бронислава Каминского, умудрившихся объявить о создании «Народной Социалистической Партии России «Викинг», созданной по образу и подобию гитлеровской НСДАП. Узнав о таком соседстве, брянские партизаны 8 января 1942 года попытались штурмом взять казармы локотской «народной милиции» и дом бургомистра. Операция не увенчалась успехом: коллаборационисты отбились. Правда, жизнь раненого Воскобойника не смогли спасти даже вызванные из Орла немецкие медики, и новым бургомистром поселка стал Каминский.

Всю весну Каминский вел борьбу с окрестными партизанами; успехи были не то чтобы особо значительными, но достаточно заметными — особенно если учесть, что велась борьба с партизанами исключительно силами «народной милиции». Летом сорок второго командование 2-й танковой армии передало Каминскому в управление 8 районов с населением в 600 тысяч человек. Немецкие штабы и комендатуры были выведены за пределы свежесозданного Локотского округа, а Каминскому разрешили увеличить свою «армию».

К 1943 году бригада Каминского (с пафосом названная «Русской освободительной народной армией») насчитывала около 8 тысяч человек, большей частью мобилизованных, 12 танков, две танкетки и три бронемашины. Такая численность позволяла при поддержке немецких и венгерских частей вести ожесточенные бои с партизанами.

Теперь Шмидту и фон Шенкендорфу было что предъявлять вышестоящему начальству; правда, немецкие инспекторы от бригады Каминского приходили в тихий ужас. «У Деккера была возможность осмотреть все батальоны, — писал Альфред Розенберг. — Четыре батальона носят старую немецкую форму. Остальные батальоны внешне выглядят как дикая банда...»662

Постепенно сущность бригады Каминского стала приходить в соответствие с внешним видом. Попадавший в это формирование приличный человек рано или поздно переходил к партизанам; расстрелы были единственным способом поддержания «чистоты рядов» — и они осуществлялись постоянно. Расчет генерала фон Шенкендорфа на то, что местные формирования в борьбе с партизанами обойдутся без массового уничтожения собственных сограждан, не оправдался. Каминцы жгли поддерживавшие партизан деревни ничуть не хуже немцев — с той же достойной увековечивания безжалостностью663. Лучшей же характеристикой бригады стал тот факт, что, когда немцы начали проводить на территории Локотского округа «вербовку восточных рабочих», части Каминского приняли в угоне крестьян весьма деятельное участие664. А ведь «вербовка добровольцев» осуществлялась столь мерзко, что даже прибалтийские коллаборационисты подобные мероприятия всячески саботировали, спасая своих соотечественников665.

Однако отборным карателям Каминского подобные сантименты были чужды. Они выполняли распоряжения своих немецких хозяев так хорошо, что, когда летом 1943 года советские войска начали победное наступление на запад, освобождая все новые и новые города и деревни, немецкое командование сочло бригаду Каминского слишком ценной карательной единицей, чтобы ее можно было бы бросить на произвол судьбы. В тяжелейших условиях немцы сумели выделить для бригады несколько эшелонов и перебросить ее под Витебск — жечь белорусские деревни в тылу 3-й танковой армии.

Успехи Каминского на этом поприще были столь велики, что его лично принял рейхсфюрер Гиммлер. Бригада Каминского вошла в состав войск СС, а ее командир получил чин бригаденфюрера.

А потом была восставшая Варшава. Кроме обычных войск, на подавление восстания были брошены эсэсовские бригады Каминского и Дирлевангера. То, что эти отборные головорезы устроили в Варшаве, поразило даже эсэсовцев. «Сначала немецкое начальство терпело «обычные для русских грабежи» как неизбежное зло и старалось не замечать массовых изнасилований польских женщин, грабежей, пыток и убийств. Но когда в одной из больниц были изнасилованы и убиты немецкие медсестры, то эти эскапады даже эсэсовцам пришлись не по нутру. Бригаденфюрер СС Фегелейн, связной Гиммлера при Гитлере, на запрос последнего вынужден был признать: «Да, мой фюрер, это действительно отпетые бандиты»666.

Согласно информации польских исследователей, только за один день 5 августа было уничтожено 15 тысяч жителей Варшавы667. Эту трагедию поляки помнят до сих пор и считают исключительной; но на самом деле русские эсэсовцы Каминского действовали так же, как привыкли в России и Белоруссии.

История «бригады Каминского» наглядно продемонстрировала, что даже из мобилизованных парней при более или менее длительном их использовании в «контрпартизанских» операциях получаются отборные каратели, своими действиям способные привести в ужас кого угодно. Царь Мидас превращал все, до чего дотрагивался, в золото; все, кто воевал бок о бок с нацистами, рано или поздно превращались в зверей.

...В отличие от генерала фон Шенкендорфа его коллега в гражданской зоне оккупации, начальник СС и полиции Белоруссии бригаденфюрер Курт фон Готтенберг, не испытывал никакой симпатии к местным недочеловекам. Он лично руководил карательными операциями. Одна из них, проводившаяся с 22 июня по 3 июля 1943 года, носила кодовое название «Коттбус». Под руководством фон Готтенберга эсэсовцы, вспомогательная полиция и части вермахта — без малого 17 тысяч солдат — пробили оборону партизан и вышли к Березине. Успех принес новаторский метод, о котором рассказал в отчете сам фон Готтенберг: «Проникновение в болотистую местность стало возможным только потому, что подозреваемых в связях с партизанами местных жителей гнали впереди войск по сильно заминированным участкам территории»668.

По самым скромным подсчетам, на минах подорвались свыше трех тысяч женщин и стариков. Этим, однако, дело не кончилось. Прорвавшись в партизанский край, каратели устроили настоящую резню. Убитых партизан насчитали около пяти сотен, уничтоженных мирных жителей — около десяти тысяч. Еще две с половиной тысячи человек угнали на работы в Рейх. Гражданская администрация была поражена жестокостью, с которой проводилась операция, это ясно слышится в докладной записке, поданной рейхсминистру Розенбергу.

«...Особенно известен тем, что он уничтожает множество человеческих жизней, батальон Дирлевангера. Среди подозреваемых в принадлежности к бандам, которые расстреляны, имеется много женщин и детей... Политическое воздействие этой крупной акции на мирное население в результате расстрела множества женщин и детей ужасающее...»669

Оберфюрер СС Оскар Дирлевангер был самым кровавым карателем на Востоке. Даже эсэсовцы сторонились уголовника, ставшего командиром карательной бригады

Бригаденфюрер фон Готтенберг не обращал внимания на подобные жалобы. «Задача вверенных мне соединений, — говорил он, — состоит в том, чтобы напасть на бандитов и уничтожить их. Врагом считать каждого бандита, еврея, цыгана и всех подозреваемых в связи с бандами»670. Подобная точка зрения, безусловно, находилась в полном соответствии с декабрьским приказом Кейтеля. Это было важно, поскольку приказы ОКВ подлежали исполнению не только в вермахте, но и в ваффен-СС. На этот момент впоследствии указывал начальник штаба рейхсфюрера СС генерал-майор Эрнст Роде: «Приказы, которые через верховное командование вермахта и верховное командование сухопутных войск были доведены до сведения и, разумеется, подлежали исполнению как в армии, так и в войсках СС и полиции. Солдат в армии был таким же озлобленным по отношению к врагу, как солдат СС и полицейский... Как доказательство можно упомянуть приказ ОКВ и ОКХ, который гласил, что все пойманные бандиты, такие как евреи, агенты и политкомиссары, должны немедленно передаваться войсками в СС для «особого обращения». Этот приказ содержал также распоряжение, что при борьбе с бандитами пленных не брать, кроме вышеназванных... Сейчас мне ясно, что борьба с бандами постепенно стала ширмой для систематического истребления евреев и славян»671.

Уже в сентябре 1942 года жители советских территорий были официально приравнены к евреям и цыганам (чье поголовное уничтожение шло полным ходом). Согласно соглашению рейхсфюрера СС с имперским министром юстиции Тираком, евреи, цыгане, русские и украинцы «более не должны предаваться обычным судам, поскольку это будет касаться подлежащих наказанию преступлений, а будут передаваться рейсхфюреруСС»672. А несколькими месяцами спустя в Смоленске провели специальную акцию против детей, родившихся от смешанных браков с евреями. Русских матерей нацисты уничтожали вместе с детьми, объясняя населению, что смешение славянской и еврейской крови дает «самые ядовитые и опасные всходы»673.

Из высказываний руководителей Рейха становится ясно: борьба с партизанами должна проводиться теми же способами, что и «окончательное решение еврейского вопроса». И то и другое — лишь неизбежное проявление борьбы рас: высшей арийской против недочеловечьих. «Если возникнет вынужденная необходимость действовать в какой-то деревне против партизан и против еврейских комиссаров, — указывал высокопоставленным эсэсовцам Гиммлер, — то я отдал приказ убивать также детей и жен этих партизан и комиссаров. Я был бы слабак и преступник в глазах наших потомков, если бы позволил вырасти преисполненным ненависти сыновьям этих ублюдков, убитых в борьбе человека против недочеловеков... Мы должны постоянно все более осознавать, в какой примитивной, первобытной, естественной расовой борьбе мы находимся» 674.

Эту расовую борьбу ведут не только подразделения ваффен-СС и полиции; их слишком мало, и потому в карательных операциях более чем активное участие принимают части вермахта675. Они проявляют не меньшую жестокость, чем эсэсовцы.

Вот составленный по свежим следам одной из подобных карательных операций документ. Вчитайтесь в эти скупые строки; морально это очень тяжело, но необходимо. Таких документов в наших архивах — сотни и тысячи.

«Ворвавшись в деревни, гитлеровцы сжигали все дотла, убивали стариков, женщин и детей, насиловали женщин и несовершеннолетних девочек, чинили зверскую и кровавую расправу. Надругались над христианскими храмами и их служителями. В лесах за людьми, как за зверьми, охотились целые полчища. Угоняли и убивали скот, уничтожали посевы с целью оставления населения (укрывавшегося в лесах) без продуктов питания. Из 62 населенных пунктов сожжены все, 22 населенных пунктов (в том числе городской поселок Лельчицы) сожжены во второй раз. Убито и замучено лиц мужского пола 103, женского — 105, детей — 105. Всего 313. Угнано 532 человека...

Деревня Забережница, Синицко-Польский сельсовет:

1) Дорошук Евдокия Ивановна, в возрасте 60 лет, зверски замучена: вырезана грудь, выколоты глаза, отрезаны уши.

2) Левковская Антонина Ивановна, в возрасте 34 лет, зверски замучена: вывернуты руки и ноги, а затем убита. 3) Барановская Маланья, в возрасте 72 лет, вырезана грудь, выколоты глаза, вывернуты руки, череп головы разломан. 4) Левковская Елена, 75-летняя старуха, обнаружена в колодце с завязанными глазами.

Село Буйновичи того же сельсовета: 1) Малец Анна Ивановна — 17-летняя девушка, изнасилована группой гитлеровцев, после чего заживо изрезана на куски. 2) Малец Мирон Алексеевич, в возрасте 32 лет, посажен на землю, вокруг него разложен костер, после того, как были обожжены волосы и кожа, убит. В Буйновичах осквернена церковь: окна выбиты, оборудование разбито, пол взорван, превращена в уборную. Все церковные книги и архивы разбросаны и разорваны.

Деревня Крупка, Буйновичского сельсовета. Мишура Иван, 83-летний старик, заживо брошен в огонь своей горящей избы. Корбут Мария Степановна, 32 лет, изнасилована группой гитлеровцев на глазах своей матери. Обыход Мария Марковна — изнасилована группой гитлеровцев, после чего вывернуты руки, избита до потери сознания, а затем убита. Мишура Мария, 83-летняя старуха, изнасилована фашистами.

Деревня Берестяный завод, Буйновичский сельсовет. Акулич Иосиф Антонович, 82-летний старик. Руки и ноги вывернуты, глаза выколоты, зубы выбиты, головной череп расколот, после долгих мучений старик скончался. Акулич Антонина Григорьевна, 20-летняя девушка, изнасилована фашистами, умирала в долгих мучениях, грудь вырезана, вывернуты ноги и руки.

Деревня Зарубаны, Буйновичский сельсовет. Щербаченя Михаил Самуилович. Зверски убиты его трое детей: отрубили головы, вывернуты руки. Саванович Григорий. Его мальчик зверски замучен: руки изломаны, живот разрезан.

Деревня Воронов, Гребеневский сельсовет. Заживо брошена в огонь Навмержицкая Серафима Григорьевна со своим ребенком Ульяной. Навмержицкая Ульяна Григорьевна, 32 лет, заживо брошена в огонь со своими детьми Дуней, Марфой и Иваном.

Деревня Ольховая, Гребеневский сельсовет. Безсен Владимир Макарович, 28 лет, зверски замучен: был подвешен за руки в течение многих часов, загоняли иглы под ногти, вывернуты руки и ноги. Издевательства продолжались в течение полутора суток. Немцы пытались получить от него сведения о партизанах, но ничего не добились. Пытки проводились на глазах односельчан. Его стойкость и самообладание во время пыток поражали земляков и приводили в бешенство фашистов. В конце он сказал, что «советский народ еще с вами (фашистами) сведет счеты», после чего был убит...

Деревня Дуброва, Лельчицкого сельсовета. Колос Марию Васильевну, 47 лет, и ее дочерей Прасковью и Анастасию, по 12 лет (близнецы), дочь Ольгу, 8 лет, и сына Адама, 2 лет, искололи штыками и сложили на воз, на котором они постепенно умирали. Дочь Анну, 5 лет, ранили и посадили на воз, на умирающих родных, которая тоже скончалась на трупах своих родных. Колос Афанасий Степанович, 35 лет, его жена Варя, 32 лет, мать Варвара, 75 лет, и дети — Евдокия, 9 лет, Ольга, 7 лет, Павел, 3 лет и племянница Лида, 12 лет, были брошены живыми в огонь. Щуколович Сильвестр Никитич, 87 лет, и Остапович Евдокия Ивановна, 80 лет, зверски замучены.

Деревня Липляны, Лельчицкий сельсовет. Халяву Василия Васильевича, 52 лет, и девушку 20 лет Лось Ольгу Евсеевну фашисты резали, снимали кожу, а затем бросили заживо в огонь. Павлечко Митрофана Феодосьевича, 75 лет, гитлеровцы били прикладами до тех пор, пока старик не скончался. В этой деревне в церковь зашел один паршивый фашист в головном уборе, с папиросой в зубах. Нашел ризу священника и заставлял согнанных туда стариков, чтобы они молились за его жизнь. Старики отказались. Пьяный дикарь начал стрелять по старикам, а потом закрыл дверь и сжег церковь и людей.

Городской поселок Лельчицы. Журович Максим Александрович, 40 лет, его жена и шестеро детей зверски замучены и брошены в огонь. Подольский Семен Александрович, 43 лет, жена и шесть детей, Сапожников Василий, 43 лет, жена и пять детей, Журович Дуня Ларионовна, 36 лет, и ее сын, 3 лет, загнаны в сарай и сожжены заживо. Воронович Афанасию Филипповичу, 73 лет, и Воронович Христиане, 78 лет, живыми резали и сшивали животы, снимали с головы кожу, а затем убили...

Деревня Глушковичи Лельчицкого сельсовета. Швед Григорий Ефремович, 45 лет, отрезали уши, пальцы на руках и ногах, резали ножом тело на спине, отрезали язык и еще живым бросили в огонь. Радиловец Моисею Степановичу, 52 лет, резали тело ножами, после чего повесили. Акулич Макару Ивановичу, 45 лет, отрезали нос, уши, половой орган, резали ножом тело, после долгих мучений сожгли. Бурим Василию Михайловичу, 39 лет, рвали волосы на голове, ломали руки и ноги, простреливали тело, умер под пытками. Гапанович Феодосии Григорьевне, 45 лет, резали ножами тело, избивали камнями и заживо зарыли в землю. Бурим Есении Андреевне, 52 лет, резали ножами тело, избивали камнями и палками, заживо зарыли в землю. Бурим Прасковью Макаровну, 22 лет, и Бурим Теклю Евдокимовну, 22 лет, гитлеровцы изнасиловали, после чего посадили на колья и расстреливали.

Деревня Картыничи того же сельсовета. Герман Марию Петровну, 20 лет, и ее ребенка, 2 лет, фашисты заживо зарыли в землю. Возле деревни Картыничи зарыты в землю живьем 28 человек...

Село Стодоличи Картыничского сельсовета. Крупник Прасковья изнасилована группой фашистов в 8 человек в присутствии ее детей и односельчан. Жогло Феодосия Ивановна, девочка 13 лет, изнасилована группой фашистов (7 человек) в присутствии бабушки. Жогло Анна, девочка 13 лет, изнасилована группой фашистов в присутствии матери. Шур Дмитрий Фомич, 59 лет, зверски замучен, простреливали руки, избивали, заставляли себе яму рыть. Шур Александра Дмитриевна, 17 лет, избивалась целую неделю, фашисты требовали сведения о трех братьях-партизанах, но ничего не получили.

Примечание: в акте указаны злодеяния одной экспедиции. Помимо этого в Лельчицком районе расстреляно мирных жителей от начала немецкой оккупации около 7500 человек»676.

Карательные экспедиции опустошали целые области. Зимой сорок третьего под Полоцком можно было наблюдать ужасающую картину. «Все деревни в округе были сожжены, оставшееся в живых население жило в окрестных лесах и землянках. Питались люди тем, что удалось вынести из горящих домов. Кое-кому, может быть, одной семье из двадцати, удалось даже сохранить какую-нибудь скотину, в частности, коров. Скотина тоже находилась в землянках, отделенная от людей перегородкой из жердей. Из жердей же были сделаны нары, застланные соломой. На нарах днем и ночью ютились взрослые и дети. Люди откровенно бедствовали»677.

Уничтожение деревень сказывалось на жителях городов. Больше не у кого было достать продовольствия, и горожане умирали от голода и тифа. Зимой 1943 года в некоторых городах прифронтовой полосы полностью прекратили выдачу хлеба. «Пока у некоторых жителей оставались коровы и куры, им можно было иногда выменивать у немецких солдат хлеб на молоко и яйца. На втором году оккупации ни скота, ни домашней птицы ни у кого не осталось. Многие люди питались отбросами, подбираемыми около немецких кухонь, древесной корой, листьями. Смерть от голода стала заурядным явлением»678. В находившихся в глубоком тылу городах до такого не доходило, однако и там голодная смерть была реальностью, не отступавшей ни на шаг.

(С эпидемиями в городах оккупанты боролись в своей неподражаемой манере. Под Ржевом 28 февраля 1943 года полицейские согнали в дом 57 по Набережной улице больных тифом жителей Сычевки под предлогом оказания медицинской помощи, заперли их там и дом подожгли679.)

Но жестокость карателей оказывается неспособной предотвратить нападения партизан. Она лишь разжигает лютую ненависть к оккупантам. «Моя ненависть! — рассказывает девушка-партизанка. — У меня до сих пор стоит в ушах крик ребенка, которого бросают в колодец. Слышали вы когда-нибудь этот крик? Ребенок летит и кричит, кричит, как откуда-то из-под земли, с того света. Это не детский крик и не человеческий... А увидеть разрезанного пилой молодого парня... Разрезали, как бревно... Это наш партизан...»680 Фашисты не должны жить — вот символ веры, который повторяют по всей оккупированной советской земле.

Партизанские отряды действуют повсюду. На железных дорогах летят под откос эшелоны; на шоссейных в засады попадают не только одиночные машины, но и небольшие караваны. Партизаны нападают на села, где стоят немецкие гарнизоны, и на железнодорожные станции, захватывают их, уничтожают склады — и исчезают бесследно. Крупные отряды, вырываясь из партизанских краев, уходят в глубокие рейды. Полноценная советская кавалерийская дивизия, попади она в глубокий немецкий тыл, не сможет принести столько ущерба, сколько приносят врагу рейдирующие соединения Ковпака, Федорова, Сабурова.

Имена партизанских командиров на слуху и у немцев, и у населения. Их вызывали в Москву; сам Сталин встречался с народными мстителями, присваивал генеральские звания, вручал награды. И, возвратившись к своим соединениям, партизанские генералы продолжали бить немцев. Москва не забывает о своем «втором фронте»: на импровизированных партизанских аэродромах садятся самолеты АДД, из которых выгружают оружие, взрывчатку, лекарства и боеприпасы. В помощь партизанам сбрасывают диверсантов; подготовленные полковником Стариновым парни рвут немецкие эшелоны и мосты, и в далеком Берлине начальник ОКВ фельдмаршал Кейтель записывает: «В сорок втором году ситуацию с железными дорогами можно было назвать не иначе как катастрофической... Партизаны постоянно разрушали железнодорожные пути, неоднократно производя до 100 взрывов за ночь»681.

Из-за нападений партизан у нацистов даже нет возможности заниматься одним из своих любимых дел: уничтожением евреев. «Я был бы весьма благодарен, — пишет гауляйтер Белоруссии Кубе, — если бы г-н рейхскомиссар счел возможным приостановить поступление новых еврейских транспортов в Минск по крайней мере до того времени, когда окончательно будет снята угроза партизанских выступлений. Мне нужны 100 процентов войск СД для борьбы с партизанами»682. Но даже все охранные войска не могут справиться с разрастающимся партизанским движением.

В городах — свои партизаны; русские зовут их «подпольщиками». На стенах домов появляются возмутительные листовки, то тут, то там обнаруживается тело убитого немецкого солдата. Убийц найти легко; но есть те, кто не выдает своей ненависти, кто прилежно работает на вокзалах или в оккупационной администрации, собирая разведданные. Информация тоненькими ручейками уходит к партизанам, а оттуда — полноводным потоком в Москву; советский Генштаб знает о практически каждом передвижении немецких войск.

От партизан нет спасения! Они заводятся даже в солдатских шинелях: «маленькие партизаны» — так немцы называют досаждающих им вшей.

6 января 1943 года Гиммлер отдает новый приказ о борьбе с партизанами: «При проведении акций по борьбе с бандами всех подозреваемых в связях с бандитами мужчин, женщин и детей следует собирать вместе и специальными эшелонами отправлять в лагерь Люблин или Освенцим»683.

Так для жителей оккупированных областей открывается новая страница ужасов; теперь тех, кто уцелел после бесчинств карателей, гонят прямо в лагеря смерти. Вот воспоминания ребенка, угнанного в один из таких лагерей и чудом выжившего:

«Однажды мы увидели приближающиеся военные части. У всех была одна и та же мысль: должно быть, это войска СС, которых все так боялись. Крестьяне бросились бежать, забрав с собой скотину и все, что могли унести, но немцы стали нас настигать, началась стрельба. На одной из телег была женщина с ребенком, ее подстрелили; она упала с телеги, но никто даже не обратил на нее внимания.

Немцы нас окружили и под ружьем повели обратно в деревню. Мертвые и раненые так и остались лежать. А когда мы подошли к деревне, мы не могли поверить глазам, какой там был ужас: немцы подожгли все избы, кроме одной. Вокруг все горело, носились обезумевшие лошади, повсюду летали искры. Нас подвели к уцелевшей избе, в которой сидели немецкие военные. Нам было сказано занять место в трех очередях и предъявить документы. В первой очереди были женщины и дети, в другой — старики, в третьей — евреи. После проверки документов группу стариков оставили в избе; ее заперли и тут же подожгли. Нашу группу под ружьем отвели в сторону, оттуда мы видели, как эта изба горит. Первую группу, в которой были и дети, заставили рыть яму. Земля была замерзшей, и яму вырыли неглубокую. Евреям приказали выстроиться перед ямой, и каждый из них получил по одной пуле. Они падали в яму, крича и плача. Даже после того, как солдаты набросали в яму землю, мы еще долго слышали эти ужасные стоны. А старики живьем сгорели в запертой на замок избе. Забыть это нельзя»684.

Когда женщин и детей гонят в лагеря — это ужасное зрелище. Пожилые немецкие солдаты, воспитанные в нормальной стране, а не в нацистском Рейхе, на коротких стоянках, таясь от офицеров, суют ребятишкам что-нибудь съедобное и подбадривают: не отставайте, а то вас убьют. «Я видела, — вспоминала одна из угоняемых девчушек, — как эти солдаты, когда могли, гладили наших детей незаметно по головкам и худым плечикам, хотя за жалость могли поплатиться. Когда нас погнали к Лепелю, один старый немец, который говорил по-русски, сказал мне, чтобы я исхитрилась и бежала. Мне удалось это сделать»685.

Но бежать удается немногим. И лагеря гостеприимно встречают своих новых узников. «Машина остановилась, и мы, нас было человек двадцать, не могли слезть с машины, настолько были истерзаны. Нас, как мертвых собак, сбросили на землю, и комендант приказал ползти к баракам. Подгонял плеткой... Стоит возле одного барака женщина и кормит грудью ребенка. И как-то, знаете... И собаки здесь, и охрана, все остолбенели, стоят и не трогают. Комендант увидел эту картину... Подскочил. Выхватил из рук матери ребенка... И, знаете, там была колонка, колонка воду качать, он этого ребенка бьет об это железо. Мозги потекли... Молоко... И я вижу, мать падает, я вижу, понимаю, я ведь врач... Я понимаю, что у нее разорвалось сердце...»686

Мужчин и подростков угоняют в лагеря военнопленных. Об этом специально распорядился начальник ОКВ Кейтель: «Мужчины в возрасте от 16 до 55 лет, захваченные при борьбе с бандами в зоне военных действий, фронтовых тылах, комиссариатах восточных областей, генерал-губернаторстве и на Балканах, отныне считаются военнопленными»687. И погибают в аду соответствующих лагерей.

Рейхсфюрер СС ориентирует своих подчиненных: «Фюрер приказал, чтобы бандитские территории северной Украины и серединной Росиии были окончательно и без остатка очищены от населения»688.

Каратели активизируются. В приказе по 293-й пехотной дивизии подробно расписывается, как следует уничтожать деревни вместе с жителями:

«Подготовка разрушения населенных пунктов должна проводиться так, чтобы:

а) до объявления об этом у гражданского населения не возникло никаких подозрений;

б) разрушение должно начаться сразу, одним ударом, в назначенное время, в соответствующий день;

в) в населенных пунктах строго следить за тем, чтобы никто из гражданских лиц не покинул этого пункта, особенно с момента объявления о разрушении»689.

Деревня Солободка под Полоцком — одна из сотен, уничтоженных оккупантами зимой сорок третьего. «Когда вошли в деревню, картины ужаса стали сменяться одна страшнее другой, — вспоминал один из партизан. — Среди дороги лежала женщина, и на ее груди ребенок, проколотый вместе с матерью штыком. Возле них валялась разорванная красная гармоника. Неужели кто-то из карателей играл на этом пожарище? Недалеко двое, старик и мальчик, зарывшиеся лицами в снег, оба сильно обгоревшие, видно, выбежали из горящего дома и были убиты. Немцы запирали жителей в домах и зажигали избы, кто выбегал, тех расстреливали. Прошли еще немного и увидели возле сарая обезглавленные трупы стариков, головы валялись тут же. Они заставляли стариков ложиться и рубили головы людям топором на обыкновенном березовом бревне, как дрова. Еще дальше, у столбика сгоревшей изгороди, лежал обнаженный труп парня, весь черно-синий от ожогов. Запах гари, траурные хлопья сажи, носившиеся в воздухе и оседавшие на снег, усиливали жуткое зрелище»690.

Но партизанское движение не исчезает; напротив, оно все ширится. Основным источником пополнения соединений неожиданно становятся вооруженные немцами люди: к партизанам массово переходят местные полицейские и военнослужащие сформированных из военнопленных «восточных батальонов». Под Брянском в апреле сорок третьего рота добровольческого батальона «Припять» со всем вооружением ушла к партизанам; на следующий день немцы расстреляли оставшихся и разоружили полицию г. Мглина691. Под Полоцком на сторону партизан переходит 1-я Русская национальная бригада СС под командованием подполковника Гиль-Родионова: несколько тысяч солдат (разные историки дают цифры от двух до семи тысяч), 10 орудий, 23 миномета, 77 пулеметов. Соединение ушло в лес после того, как немецкое командование приказало сжечь крупное село и уничтожить все его население от мала до велика. Отныне это — 1-я Антифашистская партизанская бригада, с успехом воюющая с карателями и даже нанесшая серьезное поражение подразделениям Дирлевангера692.

Те же, кто по тем или иным причинам сохраняет верность оккупантам, не испытывают оптимизма. «Мы знаем, что народ нас ненавидит, что он ждет прихода Красной Армии, — неожиданно говорит на праздничном банкете заместитель начальника полиции одной из брянских волостей. — Так давайте спешить жить, пейте, гуляйте, наслаждайтесь жизнью сегодня, потому что завтра все равно нам поотрывают головы»693.

Из ОКВ приходит грозный приказ:

«Случаи бегства, группового перехода на сторону противника, предательских нападений на свои оперативные пункты, выступления против начальников и т.д., происходящие в национальных восточных соединениях среди добровольцев, заставляют принимать строгие и неотложно действенные меры для подавления подобных явлений и наведения порядка в подразделениях, где они возникают.

Случаи открытого возмущения любого вида немедленно подавлять оружием и в корне пресекать... Части, в которых обнаруживается разложение и ненадежность, необходимо немедленно и безжалостно расформировывать, а личный состав направлять либо в штрафные лагеря для тяжелой работы, либо на работы в Германию, либо зачислять в другие надежные подразделения»694.

Вотще! Насильно мобилизованные солдаты «восточных батальонов» переходят к партизанам, и даже из бригады Каминского, переброшенной в Белоруссию, в леса уходят сотни солдат. Партизаны не дают покоя врагу. Диверсанты соединения Федорова точно рассчитанными ударами блокируют Ковельский железнодорожный узел. Эту операцию спланировал сам полковник Старинов; отныне немцы теряют возможность оперативно перебрасывать войска из Белоруссии в Украину. Соединение Ковпака выходит за советскую границу — в генерал-губернаторстве немецкие чиновники в ужасе читают сообщения о появлении советских партизан. На всей оккупированной советской земле сильнее и сильнее бушует партизанская война; в ответ захватчики усиливают репрессии.

«Я считаю, что мероприятия полиции безопасности, проводимые в больших масштабах за последнее время, — пишет представитель действовавшей на Украине айнзатцгруппы «С», — необходимы по следующим причинам:

1. Положение на фронте в моем секторе стало очень серьезным, так как население, находящееся отчасти под влиянием венгров и итальянцев, которые хаотически отступают, открыто выступает против нас.

2. Усилились налеты партизан, специально пришедших из брянских лесов. Кроме этого, другие партизанские группы, сформированные населением, внезапно появились во всех районах. Снабжение вооружением, очевидно, не представляло трудностей. Было бы неразумным, если бы мы пассивно наблюдали эту деятельность, не принимая никаких мер. Очевидно, что такие меры будут сопровождаться жестокостью.

Я хочу предложить ряд таких жестоких мер:

1. Расстрелы венгерских евреев.

2. Расстрелы агрономов.

3. Расстрелы детей.

4. Сожжение целых деревень.

5. Расстрелы «при попытке к бегству» заключенных полицией безопасности и СД.

Начальник айнзатцгруппы «С» подтвердил еще раз правильность проведенных мер и выразил свое мнение в пользу жестких энергичных действий»695.

Энергичные действия не замедлили себя ждать. Близ украинского города Сумы недавно призванный в вермахт рядовой Иоганн Шмидт стал свидетелем очередной контрпартизанской операции. «Я видел, как действовала против партизан дивизия СС, — вспоминал он. — Я видел, как они окружили населенный пункт, как они открыли бешеный огонь по всему живому в этом населенном пункте, как, наконец, они подожгли его, так что часть гражданского населения погибла в пламени. Я слышал рев горящих животных, а также и вопли несчастных людей...»696

Деревню Пышно под Полоцком каратели взяли, лишь сосредоточив значительные силы. Партизаны, оборонявшие деревню, погибли, прикрывая эвакуацию населения, однако уйти сумели не все. Когда люди вернулись, они увидели пепелище.

«Дошли до середины деревни, — вспоминал один из них, — все тихо. Решили напиться. Подошли к колодцам, смрадный запах сильно ударил, но мы не думали, что это из сруба, заглянули в колодец, а там, почти у поверхности, тело молодой женщины, зверски замученной и брошенной в колодец поверх других тел после глумления над ней. Это немцы, когда взяли Пышно, всех, кто остался из населения, ловили и убивали.

Прошли еще по дороге, черной от золы, прибитой дождями, и вышли на площадь. Было тихо, только чуть скрипели колеса нашей телеги. Остановились возле лип, на которых болтались концы проволоки. Здесь вешали захваченных во время боя. Немцы вешали партизан не за шею, а продевали толстую проволоку в щеки, и живой человек висел долго»697.

В Белоруссии действуют не только немецкие части, но и отборные карательные соединения — прибалтийские части СС. Офицер тыла формируемой немцами «Русской освободительной армии» поручик В. Балтинш, имевший возможность наблюдать за действиями своих соотечественников, пришел в ужас, ясно проступающий в строках доклада.

«В середине декабря 1943 г. по делам службы пришлось мне (с несколькими сотрудниками) быть в районе Белоруссии (быв. Витебской губернии), в деревнях Князево (Красное), Барсуки, Розалино и др. Эти деревни занимали немецкие части и вполне терпимо относились к населению, но когда им на смену пришли латышские части СС, сразу начался беспричинный страшный террор. Жители вынуждены были по ночам разбегаться по лесам, прикрываясь простынями (как маскировка под снег во время стрельбы). Вокруг этих деревень лежало много трупов женщин и стариков. От жителей я выяснил, что этими бесчинствами занимались латышские СС.

23 апреля 1944 г. пришлось мне быть в д. Морочково. Вся она была сожжена. В погребах жили эсэсовцы. Я спросил у одного из них, почему вокруг деревни лежат трупы убитых женщин, стариков и детей, сотни трупов непогребенных, а также убитые лошади. Сильный трупный запах носился в воздухе. Ответ был таков: «Мы их убили, чтобы уничтожить как можно больше русских». После этого сержант подвел меня к сгоревшей хате. Там лежало несколько обгорелых полузасыпанных тел. «А этих, — сказал он, — мы сжигали живьем». Когда эта латышская часть уходила, они взяли с собой в качестве наложниц несколько русских женщин и девушек.

...В начале мая в районе д. Кобыльники в одной из ложбин мы видели около трех тысяч тел расстрелянных крестьян, преимущественно женщин и детей. Уцелевшие жители рассказывали, что расстрелами занимались «люди, понимавшие по-русски, носившие черепа на фуражках и красно-бело-красные флажки на левом рукаве» — латышские СС. Не помню названия деревни, в которой мое внимание привлекла куча мух, кружившаяся над деревянной бочкой. Заглянув в бочку, я увидел в ней отрезанные мужские головы. Некоторые были с усами и бородами. Вокруг деревни мы нашли немало трупов расстрелянных крестьян. После разговора с уцелевшими жителями у нас не оставалось сомнений в том, что и здесь также действовали латышские СС, показавшие свое мужество и неустрашимость в расправах над беззащитным населением. Все остальное, творимое ими, кажется ничтожным по сравнению с той страшной бочкой и сожженными в хате женщинами»698.

...Точное число мирных граждан, уничтоженных в рамках «борьбы с партизанами», навсегда останется неизвестным. Оценочные данные дают около четырех — пяти миллионов убитых, преимущественно женщин, детей и стариков. Кроме того, около полутора миллионов советских евреев были уничтожены в рамках «окончательного решения еврейского вопроса»; нацисты утверждали, что это также делается для борьбы с партизанами. От организованного оккупантами голода начиная с весны 1942 года погибло еще более трех миллионов человек699.


Примечания:



6

Война Германии против Советского Союза, 1941–1945: Документальная экспозиция / Под ред. Р. Рюрупа; пер. с нем. Т. Переверзевой. Берлин: Blank & Reschke, 1994. — С. 48; Откровения и признания: Нацистская верхушка о войне Третьего Рейха против СССР: Секретные речи. Дневники. Воспоминания / Пер. с нем., предисл., коммент. Г. Я. Рудого. — Смоленск: Русич, 2000. — С. 307.



60

Эренбург И. Г. Война: Апрель 1942 — март 1943: Статьи. — М.: Воениздат, 2002. — С. 38.



61

Ляшенко Н. И. Война от звонка до звонка: Записки окопного офицера. — М.: Эксмо; Яуза, 2005. — С. 8–9.



62

Я это видел: Новые письма о войне / Сост. Э. Максимова, А. Данилевич; предисл. Э. Максимовой, С. Алексиевич. — М.: Время, 2005. — С. 214–215.



63

Алексиевич С. У войны не женское лицо. — М.: Пальмира, 2004. — С. 306.



64

МНП. Вар. 1. Т. 1. С. 597–598; Т. 2. С. 224; Т. 5. С. 84–85; Т. 8. С. 399; Вар. 2. Т. 1. С. 483.



65

Война Германии против Советского Союза. С. 48; Диксон Ч. О., Гейльбрунн О. Коммунистические партизанские действия / Пер. с англ, под ред. A. A. Прохорова; предисл. A. A. Прохорова, Р. Деннинга. — М.: Издательство иностранной литературы, 1957. — С. 227–228. Дневники фон Хасселя были опубликованы в Лондоне в 1948 году.



66

Уткин А. И. Россия над бездной, 1918 г. — декабрь 1941 г. Смоленск: Русич, 2000. — С. 289; Пленков О. Ю. Ill Рейх. Война. Кн. 1. С. 134.



67

См., напр.: Пленков О. Ю. Ill Рейх. Война. Кн. 1. С. 46; Ветте В. Гитлеровский вермахт: Этапы дискуссии вокруг одной немецкой легенды // Неприкосновенный запас. — 2005. — № 2–3. — С. 270–274. О том, как вооруженные силы Германии проникались нацистскими идеями см. монографию: Ермаков А. Оруженосцы нации: Вермахт в нацистской Германии. — М.: Эксмо; Яуза, 2006.



68

ОГБ. Т. 2. Кн. 1. С. 605–606; МНП. Вар. 1. Т. 4. С. 202–203; Вар. 2. Т. 3. С. 64, 98–99; Ни давности, ни забвения... С. 33; Преступные цели... С. 159–160.



69

Ржевская Е. М. Геббельс: Портрет на фоне дневника. — М.: АСТ-пресс книга, 2004. — С. 314–315.



608

Глидер М. М. С киноаппаратом в тылу врага. С. 33.



609

МНП. Вар. 2. Т. 2. С. 582; ОГБ. Т. 2. Кн. 1. С. 609; Преступные цели... С. 52; Откровения и признания. С. 275–279; «Совершенно секретно! Только для командования!» Стратегия фашистской Германии в войне против СССР: Документы и материалы. — М.: Наука, 1967. — С. 105; Семиряга М. И. Коллаборационизм. С. 585.



610

МНП. Вар. 1.Т. 5. С. 99.



611

ЗРГ. Вар. 2. С. 569.



612

Алексиевич С. У войны не женское лицо. С. 61.



613

МНП. Вар. 1. Т. 5. С. 321.



614

Откровения и признания. С. 284.



615

Глидер М. М. С киноаппаратом в тылу врага. С. 69–70. См. также: Ваупшасов С. А. Партизанская хроника. С. 22, 24–25.



616

Мюллер Н. Вермахт и оккупация... С. 245.



617

Ковалев Б. Н. Нацистская оккупация... С. 65.



618

Истребительная война на Востоке. С. 46–47.



619

Ковалев Б. Н. Нацистская оккупация... С. 225.



620

Война Германии против Советского Союза. С. 63.



621

Корти Э. Немногие возвратившиеся... С. 92–93.



622

Там же. С. 143–144.



623

Истребительная война на Востоке. С. 47.



624

Ортенберг Д. И. Год 1942-й. С. 308.



625

Мельников Д. Е., Черная Л. Б. Конвейер смерти. С. 407.



626

«Огненная дуга». С. 249.



627

Филоненко Н. В. Немецко-фашистский режим на временно оккупированной территории Воронежской области и его крах, июль 1942 г. — февраль 1943 г.: Автореферат диссертации... кандидата исторических наук. — Воронеж, 2003. — С. 17.



628

Я это видел... С. 216.



629

Ваупшасов С. А. Партизанская хроника. С. 268.



630

Там же. С. 268–269.



631

Мюллер Н. Вермахт и оккупация... С. 182.



632

Антипартизанская война... С. 97–102. Эта цифра явно занижена: советские исследователи называют 132 крупные карательные операции, проведенные только в Белоруссии в период с лета 1941 по июнь 1944 г. См.: Нацистская политика геноцида... С. 241–258.



633

Антипартизанская война... С. 78.



634

21 августа 1941 г. командующий оккупационными войсками во Франции генерал фон Штюльпнагель издал приказ, согласно которому в понятие «заложник» входили «все французы, задерживаемые немецкими инстанциями или в интересах немецких инстанций». — Бухгайт Г. Абвер — щит и меч III Рейха. С. 263.



635

МНП. Вар. 1. Т. 5. С. 203, 269; Т. 8. С. 143. См. специальное указание ОКХ: ОГБ. Т. 2. Кн. 1. С. 641–642.



636

Симонов K. M. Разные дни войны. Т. 1. С. 112.



637

Обзор мероприятий германских властей... С. 46; Ковалев Б. Н. Нацистская оккупация... С. 68.



638

«Огненная дуга». С. 344.



639

Обзор мероприятий германских властей... С. 46.



640

Адамович А., Брыль Я., Колесник В. Я из огненной деревни... С. 410.



641

Алексиевич С. У войны не женское лицо. С. 253.



642

Кнопп Г. СС: Черная инквизиция. С. 136.



643

Ваупшасов С. А. Партизанская хроника. С. 265–267.



644

Там же. С. 267.



645

Альтман И. А. Жертвы ненависти... С. 349.



646

Там же. С. 349–350.



647

Плоткин A. C. Подвигов не совершал... (Записки партизана). — М.: Фонд «Холокост», 2000. — С. 54. Подобные эпизоды без труда можно найти и в других воспоминаниях. См., напр.: Долинко А. Так погибли общины Пинска и Карлина... / Пер. с иврита М. А. Векслер; предисл. Г. Горбовицкого; З. Ливне; примеч. Г. Горбовицкого. — М.: Воскресение, 2005. — С. 116.



648

Глидер М. М. С киноаппаратом в тылу врага. С. 103.



649

Война Германии против Советского Союза. С. 150.



650

ОГБ. Т. 1. Кн. 2. С. 348.



651

Антипартизанская война... С. 81–82.



652

МНП. Вар. 1.Т. 4. С. 663.



653

Глидер М. М. С киноаппаратом в тылу врага. С. 55–56.



654

Алексиевич С. У войны не женское лицо. С. 254.



655

Симонов K. M. Разные дни войны. Т. 1. С. 112.



656

Мюллер Н. Вермахт и оккупация... С. 264.



657

Латвия под игом нацизма. С. 291–292.



658

ЗРГ. Вар. 2. С. 617; Варлимонт В. В ставке Гитлера. С. 315.



659

Преступные цели... С. 132–133; ВДГЭ. С. 134–135.



660

Война Германии против Советского Союза. С. 132–133.



661

Там же. С. 134.



662

Чуев С. Г. Проклятые солдаты. — М.: Эксмо; Яуза, 2004. — С. 122.



663

Антипартизанская война... С. 148.



664

Преступные цели... С. 246–247.



665

Там же. С. 254–259.



666

Кнопп Г. СС: Черная инквизиция. С. 220.



667

Ковалев Б. Н. Нацистская оккупация... С. 105.



668

Соколов Б. В. Оккупация. С. 113–114; Антипартизанская война... С. 34.



669

МНП. Вар. 1. Т. 5. С. 322–323; Т. 7. С. 184–185.



670

Война Германии против Советского Союза. С. 137.



671

Война Германии против Советского Союза. С. 135–136.



672

МНП. Вар. 1. Т. 4. С. 582. В соглашении упоминалось, что в руки СС должны передаваться и поляки, однако не все: те, чьи «фамилии объявлены или занесены в германские расовые списки», могли не беспокоиться. Это важное ограничение показывает, что в отличие от перечисленных выше недочеловеков поляки имели более высокий и расово-ценный статус. И потому поголовно не уничтожались. Как отмечают современные польские историки, «во время оккупации примерно 2,8 миллиона граждан Польши оказались в так называемом «списке граждан Рейха», из которых меньшинство составляли немцы, а значительное большинство было поляками». — Zycie Warszawy. 01.12.2001. Цитируется по переводу ИноСМИ.Ру.



673

Ковалев Б. Н. Нацистская оккупация... С. 248.



674

Откровения и признания. С. 280.



675

МНП. Вар. 1. Т. 5. С. 264.



676

Соколов Б. В. Оккупация. С. 152–156.



677

Утехин Г. М. Записки партизана. — СПб.: Изд-во ВСЕГЕИ, 2001. — С. 50.



678

Ковалев Б. Н. Нацистская оккупация... С. 193. См., напр.: РАВО. Т. 15 (4). Кн. 3. С. 39.



679

Мельников Д. Е., Черная Л. Б. Конвейер смерти. С. 405.



680

Алексиевич С. У войны не женское лицо. С. 249.



681

Откровения и признания. С. 376.



682

Преступные цели... С. 119.



683

Откровения и признания. С. 294; Мюллер Н. Вермахт и оккупация... С. 228–229.



684

Джолли Т. О. Из партизанского края в Белоруссии // Под оккупацией в 1941–1944 гг.: Статьи и воспоминания. — М.: Посев, 2004. С. 90.



685

Я это видел... С. 201.



686

Алексиевич С. У войны не женское лицо. С. 283.



687

Преступные цели... С. 112–114.



688

Адамович А., Брыль Я., Колесник В. Я из огненной деревни... С. 455. Со ссылкой на документы Glowenej komisji badania zbrodni hitlerowskih w Polsce. Документ датируется 20 июля 1943 г.



689

Там же. С. 434. Со ссылкой на Партархив Института истории партии при ЦК КПБ. Ф. 4. Оп. 33-а. Д. 222. Л. 12.



690

Обрыньба Н. Судьба ополченца. С. 426.



691

«Огненная дуга». С. 253–254.



692

Латвия под игом нацизма. С. 230; Чуев С. Г. Проклятые солдаты. С. 240–241.



693

Чуев С. Г. Проклятые солдаты. С. 102.



694

«Огненная дуга». С. 377–378.



695

МНП. Вар. 1. Т. 7. С. 209–210.



696

Мельников Д. Е., Черная Л. Б. Конвейер смерти. С. 404–405.



697

Обрыньба Н. Судьба ополченца. С. 496–497.



698

Уничтожить как можно больше русских / Публ. С. Кудряшовой // Источник. — 1998. — № 2. — С. 74–75; Чернов В. Е., Шляхтунов А. Г. Прибалтийские Waffen-SS... С. 81–82; Крысин М. Ю. Прибалтийский легион СС. С. 135–136.



699

Россия и СССР в войнах XX века. С. 233: Население России в XX веке. Т. 2. С. 58–59.






 

Главная | В избранное | Наш E-MAIL | Добавить материал | Нашёл ошибку | Другие сайты | Наверх