Глава VIII

ЛИТЕРАТУРА

Сказки всегда радовали сердца и современных, и древних египтян, и, когда ученый-первооткрыватель извлекал из тьмы сказочного фольклора феллахов настоящие сокровища, он сразу догадывался, что такие рассказы имеют очень древнее происхождение[334]. Действительно, от различных периодов египетской истории до нас дошло довольно много очень похожих по характеру рассказов; и это позволяет нам понять, какое огромное наслаждение египтяне находили в рассказывании историй. Эти легкие поэтические сочинения, несомненно, во все времена пользовались любовью у египетских крестьян, хотя, возможно, не всегда занимали столь же почетное место в египетской литературе. Мы ничего не знаем о состоянии этой литературы до эпохи Среднего царства, но несколько повестей этой эпохи дошли до нас, и их содержание свидетельствует об их народном происхождении. Интересный литературный отрывок, входящий в состав Берлинского папируса, тоже имеет, если можно так сказать, простонародный характер. В нем говорится о том, как молодой пастух на мгновение увидел среди болоти сильно влюбился в нее. «Он никогда не говорил с ней, [но] ее власть преследовала его тело». Тогда по его желанию были прочитаны самые мудрые колдовские заклинания пастухов, и «когда рано на рассвете… он встал перед озером, она пришла к нему без одежды, ее волосы были в беспорядке»[335]. Что она сказала ему, читатель должен придумать сам, потому что, к несчастью, древний владелец этой книги посчитал нужным смыть с папируса и начало, и конец этого текста, чтобы дешево получить чистую бумагу[336].

Волк пасет коз, а кот – гусей. Из сатирических рисунков Лондонского папируса (согласно реконструкции у Лепсиуса в Auswahl, pl. 23)


Египтяне эпохи Среднего царства, видимо, особенно любили повести о путешествиях, в которых герой рассказывает о своих собственных приключениях. Из полудюжины книг этого периода, которые у нас есть, по меньшей мере две содержат рассказы такого рода, а от более поздних времен у нас нет ни одной такой повести.

В первой из этих книг некий казначей, отправившийся на «рудники фараона» и переживший кораблекрушение, рассказывает о чудесах, с которыми ему довелось познакомиться на вымышленном острове змей. Другое сочинение меньше похоже на художественную повесть: в нем описана жизнь изгнанника среди бедуинов. Рассказ прост и составлен в народном стиле, в его содержании нет ничего особенного, так что известность, которой эта книга пользовалась в течение многих веков, должно быть, имела причиной обаяние ее наполовину поэтического стиля[337]. Синухет (так это имя написано в переводе на русский язык, отрывки из которого процитированы в книгеИстория Древнего Вос

Это была прекрасная страна Эаа: там росли инжир и виноград, и она была богата медом, ее оливы были многочисленны, и все виды плодов росли на ее деревьях. В ней были пшеница, и ячмень, и бесчисленные стада скота. И того, что случилось со мной из-за любви ко мне (?), было еще больше, потому что он назначил меня князем одного из племен той страны. Тогда у меня стало столько хлеба, сколько я желал, и вино на каждый день, вареное мясо и жареная гусятина, не считая дичи, которую я уносил как охотничью добычу, и того, что приносили мне мои борзые собаки.

…Так я прожил много лет; мои дети стали героями, каждый из них стал защитником племени, которое приняло его к себе. Гонец, который возвращался от двора или отправлялся туда, останавливался у меня; я оказывал гостеприимство любому и поил водой жаждущего». В стране Тену не было недостатка и в возможностях для воинских подвигов. «Я покорял каждый народ, против которого я выступал в поход, я прогонял их с их пастбищ и от их колодцев. Я захватывал их скот и уводил их детей, я отбирал у них их еду, я убивал их людей своим мечом, своими стрелами, своими военными походами, своими мудрыми замыслами… Один герой из Тену явился в мой шатер и вызвал (?) меня на поединок. Он был отважным человеком (?), он не имел себе равных, он покорил всех. Он сказал: «Пусть он сразится со мной»; он думал (?), что убьет меня, он возомнил, что уведет мой скот…» После долгих речей, в которых, например, воины сравниваются с быками, которые сражаются за своих коров, дело наконец доходит до рукопашного боя. «Я метнул в него свое оружие, и оно вонзилось ему в шею. Он вскрикнул и упал на свой нос». Победа была полная, и «все бедуины закричали. Затем я забрал себе его владения и увел его скот; что он думал сделать со мной, то я сделал с ним».

Однако жизнь среди бедуинов не могла навсегда удовлетворить этого знатного египтянина. Когда он постарел и почувствовал, что его конец близок, он больше не мог терпеть эту жизнь и написал царю жалобное письмо, в котором умолял монарха и его супругу о милости. Вторая половина книги содержит рассказ о благосклонном ответе царя и изящный ответ Синухета на этотзатем рассказ о том, как за Синухетом был прислан посланец отвезти его ко двору, как Синухет завещал свое имущество своим детям, как при дворе он искал милостей у царя и как за него ходатайствовали царские дети. Все эти события дают автору много возможностей показать себя мастером изящного слога. Мы пропустим эти высокопарные и довольно туманные по смыслу фразы и перейдем к заключению: «Его величество сказал: «Пусть он не боится… он будетсреди князей и будет принят среди придворных. Идемте в палату поклонения, чтобы показать ему его сан».

После же того, как они вышли из этой палаты, царские дети подали ему руки, и они перешли в большой двойной внешний зал». Синухет был принят в доме, где обитал один из почтенных сыновей царя. Там слуги помогли ему совершить туалет и «прогнали старость из его тела». Волосы Синухета были приведены в порядок, и на него были надеты тонкие одежды: так он «расстался с червями пустыни и (грубыми) одеждами бедуинов». Его умастили самым лучшим маслом и уложили отдохнуть на прекрасную кровать. Для него был возведен новый дом, и «три или четыре раза в день ему приносили пищу помимо той, что постоянно давали ему царские дети». Затем царские ремесленники и зодчие построили для него гробницу – «каменную пирамиду среди пирамид», которая была снабжена всем необходимым. Синухет завершает свой рассказ словами: «Так награды царя венчают мою жизнь до дня, когда я уйду в мир иной».

Разумно предположить, что для образованных египтян очарование этого рассказа заключалось больше в изяществе языка, чем в его содержании: длинные письма, которые постоянно прерывают повествование и утомляют тем, что в них обыгрывается и развертывается одна-единственная мысль, очевидно, считались главным достоинством этой книги.

Это замечание еще в большей степени верно для другого сочинения, созданного в те же времена, – повести о бедняке из болотного края и о Меруетенсе, управляющем поместьем. В этом рассказе нет романтического вымысла. Бедняк, у которого несправедливо конфисковали его осла, обращается за помощью к богатому чиновнику. За этим следуют длинные речи обеих сторон, имеющие, вероятно, отношение к конфискованному ослу. Я говорю «вероятно» потому, что трудно точно установить, о чем говорится в этих сложно построенных, трудных для понимания, напыщенных по стилю фразах. Однако именно они и были главным содержанием этой объемистой книги: ее целью было показать, какой узор из красивых мыслей и изящных речей можно сплести вокруг любого обычного предмета. Риторика, которую здесь пускают в ход с такой кажущейся легкостью, вызывала у тогдашних египтян восхищение, и мы, без сомнения, не случайно постоянно сталкиваемся с ней и в других литературных работах эпохи Среднего царства. Читатель заметит ее, например, в тех отрывках из надписей в гробницах той эпохи, которые были процитированы раньше, но больше всего этот риторический стиль заметен в учебной литературе[338], к рассмотрению которой мы вернемся позже. Здесь мы приведем лишь один пример такого искусственного словотворчества; думаю, что я перевел его с достаточной точностью, хотя, как правило, при таком изяществе стиля содержание текста делается совершенно непонятным для нас. «Сын слышит, и это великолепно. Слышавший входит [во дворец]. Если слышащий слышит, то слышащий становится хорошим слугой, хорошим в слышании, хорошим в говорении. Каждый, кто слышит, представляет собой нечто великолепное. Великолепно, когда слышащий слышит. Слышание – самое лучшее из того, что существует; оно создает прекрасную любовь. Как прекрасно, когда сын воспринимает то, что говорит его отец, это создает ему хорошую старость с ней (то есть с любовью). Тот, кто любит Бога, слышит, тот, кто ненавидит Бога, не слышит. Сердце заставляет своего обладателя слышать или не слышать». В оригинале почти каждое предложение этого примера начинается тем словом, которым закончилось предыдущее.

Литература каждой страны должна пройти стадию такой неестественности (хотя в конце концов здравый смысл одерживает победу).

В Египте результатом всего этого стало также отвращение к мысли – правда, великая катастрофа, в которой погибло Среднее царство, кажется, уничтожила вместе с ним и дурной литературный стиль. На смену утонченности и изяществу, которые преобладали в художественной литературе предшествующих времен, после эпохи гиксосов пришли рассказы очень простые и по форме, и по содержанию. Ничто не может быть более домашним, чем повести эпохи Нового царства, написанные монотонным, хотя и народным языком и совершенно лишенные риторики и преувеличений.

Сюжет самого древнего из этих рассказов, который, судя по языку, был написан, видимо, во времена гиксосов, связан с давними историческими событиями, которые остались живы в памяти народа благодаря тому, что пирамиды, величайшие памятники в стране, служили постоянным напоминанием о них.

Вот о чем рассказано в этом папирусе, который позже был приобретен Берлинским музеем. Однажды царь Хуфу (Хеопс) приказал своим сыновьям, которые все были «первыми жрецами-чтецами» культа царя, чтобы каждый из них рассказал о чудесных делах, совершенных каким-нибудь великим чародеем при дворе его предшественника. Один чародей заставил маленького крокодила из воска схватить неверную жену и ее любовника; другой с помощью волшебного заклинания достал из воды с большой глубины драгоценное украшение, которое уронила знатная госпожа, и т. д. Хуфу был безмерно восхищенэтих древних мудрецов и по завершении каждого рассказа приказывал принести жертвы душе героя услышанной повести.

Когда же наступила очередь царевича Хардадафа, тот рассказал не о древнем волшебнике, а предпочел рассказать своему отцу о человеке, который жил в его собственное время. «Этого человека зовут Деде. Он молод в свои 110 лет, съедает за один раз 500 кусков хлеба вместе с огромным кусом жареной говядины и выпивает 100 кувшинов пива. Он знает, как прирастить обратно отрубленную голову, и может заставить львов из пустыни ходить за ним следом». Деде знал еще нечто такое, что, несомненно, должно было заинтересовать царя Хуфу: ему было известно, где находятся некоторые тайные предметы из храма Тота, которые царь уже давно хотел использовать длято есть для своего дворца или своей пирамиды.

Хуфу немедленно послал Хардадафа привезти этого мудреца ко двору. Были снаряжены несколько ладей, царевич поплыл на них вверх по течению до Дед-Снефру. Там он вышел на берег, и его отнесли в его кресле-носилках из черного дерева в дом престарелого ученого мужа, которого царевич нашел лежащим на постели. После нескольких общих фраз по поводу здоровья в пожилом возрасте царевич передал свое поручение в таких словах: «Я приехал издалека как посланец от моего отца Хуфу, чтобы позвать тебя поесть прекрасных кушаний, которые он дает, и отведать мясных блюд у его служителей – для того чтобы он смог привести тебя путем прекрасной жизни к твоим отцам, которые находятся в городе мертвых». Деде заявил, что готов явиться по царскому вызову, и «царевич Хардадаф подал ему руку и поднял его с постели. Потом царевич прошел вместе с Деде на берег реки, и тот держал его за руку». Затем они поплыли вниз по течению в тех же ладьях; но ученый муж (если я верно понимаю текст) потребовал отдельную ладью для перевозки своих книг. «Когда же они прибыли ко двору, царевич Хардадаф сказал: «О мой владыка царь, я привез Деде». Царь ответил: «Беги и приведи его». Затем его величество прошел в зал дворца, и Деде был приведен к нему.

Его величество спросил: «Как получилось, Деде, что я ни разу не видел тебя?» Деде ответил: «Приходит тот, кого зовут, царь позвал, и вот я здесь». Царь спросил: «Правда ли, что ты можешь прирастить на место отрубленную голову?» Деде ответил: «Да, мой владыка царь, могу». Царь сказал: «Пусть приведут узника из тюрьмы…» Деде сказал в ответ: «Нет, мой повелитель царь, не надо человека. Вот что: вели отдать приказ, чтобы это сделали с каким-нибудь благородным животным». Тогда принесли гуся и отрубили ему голову, потом положили гуся в западном углу зала, а голову в восточном, и Деде произнес чародейные заклинания. Тогда гусь поднялся на ноги и зашагал по залу, и голова тоже встала и задвигалась. Одна часть приблизилась к другой, и вот гусь уже стоял на этом месте и гоготал. Затем привели утку (?), и с ней было то же самое. Потом царь приказал привести быка и бросить его голову на землю. Деде произнес свое заклинание, и бык встал сзади него». Эти чудеса убедили царя, что он действительно может доверять мудрости Деде, и теперь Хуфу открыто спросил о том, что было у него на душе, то есть о месте, где спрятаны некоторые тайные предметы, которые, несомненно, первоначально находились в «доме бога мудрости». Но царь не получил удовлетворительного ответа: мудрец признался, что ему известен дом бога в Гелиополе, где они находились прежде, но прибавил: «Я не принесу их тебе». – «Кто же тогда принесет их мне?» – спросил царь. И мудрец ответил: «Их принесет тебе старший из трех детей, которых родит Реддедт». Тогда Хуфу в изумлении спросил, кто такая эта Реддедт, Деде объяснил: «Она – жена жреца в доме бога Ра в городе Сахебу[339], которая теперь беременна тремя детьми от Ра из Сахебу. Он сказал ей, что ее дети будут иметь прекрасный сан, который возвысит их над всей нашей страной, и что старший из них будет верховным жрецом в Гелиополе». Тогда его величество очень опечалился, и у него вполне были причины для этого: он хорошо знал, что мудрец подразумевал под этимДеде предсказал будущее рождение трех царей из нового царского рода. Все фараоны хвалились тем, что они потомки бога солнца, и теперь этот бог сам произвел на свет новый царский род, а от старого отвернулся.

Что Хуфу сделал, чтобы отвратить грозящую беду, остается для нас неясным. Наша книга переходит сразу к кульминации – рождению трех сыновей бога. Когда приблизился час родов Реддедт, Ра обратился к богиням Исиде, Нефтиде, Месхеент и Хекет и к богу Хнуму с такими словами: «Идите, поторопитесь и помогите Реддедт родить ее трех детей, которые со временем будут иметь самый высокий сан во всей стране. Они построят вам храмы, будут заботиться о ваших алтарях, увеличат количество напитков, которые подносят вам в дар, и сделают большими доходы ваших храмов». Эти божества исполнили его просьбу: появились, приняв человеческий облик, в доме этой женщины и там представились ее встревоженному земному мужу, жрецу Рауосеру, как опытные женщины, которые «понимают, как надо принимать роды». Он впустил их в дом, они закрыли за собой дверь и начали свой труд. Они вывели в мир трех детей, каждый был длиной в локоть и имел крепкие кости. Исида дала каждому из них имя, а Месхеент предсказала каждому, что «он станет царем всей этой страны». И это пророчество исполнилось – эти три ребенка действительно стали тремя первыми царями V династии.

Когда богини покинули этот дом и объявили мужу Реддедт о рождении трех близнецов, он был полон благодарности и дал им зерна, которое они с радостью приняли. Хнум, игравший роль слуги, должен был поднять это вознаграждение на спину. «И вот, когда они возвращались туда, откуда пришли, Исида сказала остальным божествам: «Как же мы ушли, не совершив чуда для этих детей – чуда, чтобы объявить их отцу, кто прислал нас туда?» После долгого размышления они создали венцы (диадемы) и положили их в зерно, полученное за труд, а потом подняли бурю, которая отнесла это зерно обратно в дом Реддедт. И вот, через две недели, когда Реддедт снова стала заниматься своими домашними делами, она, к своему изумлению, узнала от своей служанки, что зерно, которое было отдано, по-прежнему было в доме. Она послала служанку взять часть его, но девушка вернулась назад в испуге, потому что, как только она открыла кладовую, где лежало зерно, она «услышала звуки пения, музыки и танца, словно там оказывали почести царю».

Это чудесное приветствие новорожденным детям как царям навлекло на них большую опасность, поскольку однажды, когда Реддедт наказала эту девушку-служанку по какому-то случаю, та сказала людям: «Как она могла так поступить со мной – она, которая родила трех царей? Я пойду и расскажу об этом царю Хуфу». И она действительно отправилась к царскому двору.

Что сказал царь Хуфу в ответ на ее сообщение, что он предпринимал против этих трех детей, как они спасались от его преследования, пока не выросли, и как, став взрослыми мужчинами, свергли с трона его род – все это мы должны домыслить сами, поскольку, к сожалению, конец папируса утрачен так же, как и начало.

В то время, когда был написан этот рассказ, прошло уже больше тысячи лет со времени событий, на которых основано повествование, и все же эта борьба за престол Древнего царства не была забыта. Но иногда легенда прививала, как к стволу, свои чудесные листья и цветы к менее древним событиям. Нам известен рассказ, написанный примерно в конце времени правления XIX династии, где в художественной форме описано начало войны против гиксосов. Примерно к этому же времени относится рассказ о захвате Тутмосом III (XVIII династия) города Иоппии (Палестина, ныне Яффа в Израиле. – Со времени второго из этих событий тогда прошло 200 лет или даже чуть меньше, и все же в рассказе среди многого другого сказано об одном из царских полководцев, что тот упаковал 600 своих воинов в мешки или корзины и с помощью хитрой уловки устроил так, что 600 их боевых товарищей (видимо, переодетых в купцов или др.) внесли их в Иоппию. Похоже, что исторические повести такого рода были очень популярны в древние времена, поскольку дошедшие до нас греческие рассказы о ранней истории Египта кажутся заимствованными из таких сочинений.

Кроме повестей, основанных на исторических событиях, существовали другие, действие которых происходило в счастливом «давным-давно». Как пример такого сочинения мы приведем здесь очаровательную сказку[340], сюжет которой распространен по всему миру.

«Жил однажды царь, у которого не было сыновей. Поэтому он молился богам, чтобы они послали ему сына, и они велели, чтобы у него родился сын. Царь проспал ночь со своей женой, и она забеременела. Когда месяцы ее беременности завершились, смотрите – она родила сына. И вот, когда хаторы пришли, чтобы решить, какой будет его судьба, они сказали: «Он умрет от крокодила, змеи или собаки». Люди, которые были с детьми, услышали эти слова и пересказали их его величеству. Тогда его величество очень, очень опечалился. И его величество велел построить крепость в горах; эту крепость снабдили слугами и всевозможными хорошими вещами из дворца, и ребенку никогда не позволяли выходить из крепости.

И вот, когда ребенок подрос и стал высоким, он поднялся на крышу и увидел гончего пса, бегущего за человеком, который шел по дороге. Ребенок спросил у слуги, который был с ним: «Что это движется за человеком, который идет по дороге?» Тот ответил ему: «Это борзая собака». Ребенок сказал ему: «Пусть мне приведут такую». Тогда слуга пошел и рассказал об этом царю. И царь сказал: «Пусть для него возьмут щенка[341], чтобы его сердце не печалилось об этом». Тогда ему привели борзую собаку.

И вот, когда прошло много дней, сын вырос настолько, что все части его тела стали крупными, и послал сказать своему отцу: «Почему я должен оставаться здесь? Смотри: мне суждены три гибели, и буду я поступать по своему хотению или нет, бог сделает так, как он пожелает». Тогда юноше дали всевозможное оружие… отвезли его на восточную границу и сказали ему: «Раз так, поступай по своему желанию». Его пес был с ним, и он ездил по горам, куда ему хотелось, и питался самой лучшей горной дичью. Потом он явился к правителю Нахарины (так эта страна названа в той же «Истории Древнего Востока», и указано, что это Северная Сирия, у Эрмана – Нахаранна. – Властитель Нахарины имел единственного ребенка – дочь. Он построил для нее дом с окном, которое находилось больше чем на семьдесят локтей над землей. Он приказал привести к нему всех детей всех князей Хару и сказал им: «Любой, кто взберется на окно моей дочери, получит ее в жены».

И вот после того, как прошло много дней и эти князья каждый день пытались это сделать, юноша проходил мимо. Тогда они привели юношу в свой дом, умыли его и накормили его коня. Они сделали для юноши всевозможные хорошие дела, они помазали его ароматами, и перевязали ему ноги, и дали ему поесть своего хлеба. Потом они заговорили с ним и сказали: «Откуда ты едешь, красивый юноша?» Он ответил им: «Я сын египетского военачальника, моя мать умерла, и мой отец взял себе другую жену. Позже она возненавидела меня, и я убежал от нее». Тогда они обняли и поцеловали его.

Потом царевич узнал от тех, чьим гостем оказался, что привело их туда; разумеется, он тоже возымел желание завоевать дочь правителя. «Затем они пошли взбираться, как делали каждый день, а этот юноша стоял далеко от них и наблюдал, и взгляд дочери правителя Нахарины остановился на нем.

И вот, когда прошло сколько-то времени, юноша стал взбираться вместе с княжескими детьми. Он влез наверх и добрался до окна дочери правителя Нахарины. Она поцеловала его и обняла все части его тела. Тогда к ее отцу пришли, чтобы обрадовать его сердце, и сказали ему: «Есть мужчина, который достиг окна твоей дочери». И отец спросил: «Это сын какого князя?», а ему ответили: «Это сын египетского военачальника, убежавший из Египта от своей мачехи». Тогда властитель Нахарины весьма рассердился. И он сказал: «Я не отдам свою дочь беглецу-египтянину. Он может возвращаться в свой дом». Те пошли и сказали юноше: «Возвращайся туда, откуда пришел». Но дочь крепко обняла его и просила передать отцу следующие слова: «Клянусь Ра-Хармахисом, если его отнимут у меня, я не буду ни есть, ни пить, пока не умру». Тогда гонец пошел и рассказал ее отцу, что она сказала. Нахарина послал людей убить юношу, когда тот был в его доме, но дочь сказала: «Клянусь Ра, если [они его убьют], то я [тоже] умру до заката солнца: я не проживу и часа без него»… И гонец рассказал об этом ее отцу.

Отец не мог понять, как возможна такая любовь, и выдал дочь за юношу. «Он обнял юношу, и целовал его во все части тела, и сказал ему: «Расскажи же мне, кто ты: смотри, разве ты теперь не мой сын?» Юноша ответил ему: «Я сын египетского военного, моя мать умерла, мой отец взял себе другую жену, потом она ненавидела меня, и я убежал от нее». Тогда правитель Нахарины отдал ему свою дочь в жены, и дал ему [слуг] и поля, а с ними – скот и всевозможные хорошие вещи.

И вот спустя какое-то время юноша сказал своей жене так: «Мне суждено погибнуть от трех причин – крокодила, змеи и собаки». Тогда жена сказала: «Так вели убить твою собаку, которая бежит впереди тебя». Он ответил: «Я не позволю убить мою собаку, которую я вырастил из щенка». Тогда она стала очень бояться за своего мужа и никогда не позволяла ему выходить из дому одному».

На этом сказка обрывается. Из поврежденных страниц, которые следуют за этим текстом в рукописи, мы можем понять, что благодаря бдительности своей жены царевич спасся от опасностей, угрожавших ему из-за змеи и крокодила. Вероятно, потом его верный пес невольно стал причиной его смерти, и так сбылась судьба царевича.

Все рассмотренные выше повести имеют один и тот же источник; в каждой из них последовательно развертывается один определенный сюжет. В то же время существовали и другие повести, в которых было смешано много различных старых легенд и в которых поэтому нет единого, последовательно развиваемого сюжета и отдельные части плохо стыкуются одна с другой. Это – общая черта фольклора всех народов, которая особенно характерна для народного искусства современного Египта. Прекрасным примером рассказа, отвечающего этому описанию, является вот эта запутанная, хотя и красивая повесть, написанная при XIX династии.

«Когда-то давно жили два брата, родившиеся от одной матери и одного отца; старшего звали Анупу (так в русском переводе, у Эрмана – Ануп. – младшего Бата. Анупу владел домом и имел жену, а его младший брат жил с ним как сын. Это Бата ткал (?) для старшего брата, выгонял его скот в поля, пахал и жал; это Бата управлял для него всеми делами хозяйства. Младший брат был хорошим (крестьянином), подобных ему нельзя было бы найти во всей стране. Однако по вине жены отношения между этими любящими братьями испортились. Однажды, когда Бата возвратился с поля, где пахал вместе с Анупу, в дом, чтобы взять семена для посева, в его невестке проснулись любовные желания, и она попыталась соблазнить его. Но Бата сердито оттолкнул ее и поспешил обратно в поле к своему скоту; однако он ничего не сказал Анупу о случившемся. Эта снисходительность разрушила его жизнь. Когда наступил вечер, старший брат вернулся в дом, а младший брат шел за скотом. Он нагрузил себя всей травой, которая была на полях, и гнал скотину перед собой, ведя ее в хлев. Тогда жена старшего брата испугалась из-за того, что сказала. Поэтому она притворилась, будто пострадала от жестокого обращения, чтобы сказать мужу: «Твой младший брат совершил надо мной плохое дело». Вечером ее муж вернулся, как делал каждый день; он пришел к своему дому и обнаружил, что его жена лежит больная от грубого обращения. Она не полила воду ему на руки, как делала обычно, она не зажгла для него светильники; в его доме было темно, и она лежала там больная. Муж сказал ей: «Кто говорил с тобой?» И она ответила ему: «Никто не говорил со мной, кроме твоего младшего брата».

Тогда старший брат разъярился как пантера, наточил свой нож и взял его в руку. И старший брат встал за дверью хлева, чтобы убить младшего, когда тот вечером вернется и пригонит скотину в хлев.

И вот, на закате солнца младший брат нагрузил себя, как обычно, всеми полевыми травами и пришел. Его первая корова вошла в хлев и сказала своему пастуху: «Берегись, твой старший брат стоит там впереди тебя с ножом, чтобы тебя убить; беги прочь от него». И он услышал то, что сказала первая корова. Вторая вошла и сказала то же самое. Он заглянул под дверь хлева и заметил ноги своего брата, который стоял за дверью с ножом в руке. Он сбросил свою ношу на землю и быстро побежал прочь. Его старший брат побежал за ним с ножом в руке». Так Анупу в ярости гнался за младшим братом, но Ра заставил ручей течь между братьями и таким образом укрыл несчастного Бату от преследователя. Всю ночь они стояли каждый на своем берегу этой воды, но утром Бата стал разубеждать брата, поклялся ему перед богом солнца, что невиновен, и стал упрекать за то, что брат смог так легко усомниться в его правдивости. «А теперь, – добавил он, – иди домой и сам присматривай за скотом, потому что я больше не могу жить с тобой. Я уйду в долину акаций. Но вот что будет со мной: я возьму свое сердце и положу его на цветок акации. И когда тебе подадут кувшин пива, и оно вспенится, это будет знак для тебя, тогда приди и найди это сердце». Тогда Анупу вернулся домой, убил свою жену и сидел там в печали; но Бата все же ушел в долину акаций.

Итак, мы видим, что рассказ начинается просто и чисто по-человечески; но позже в нем появляется мотив, включение которого в повесть трудно объяснить. Бата превращается из набожного молодого пастуха в героя, жизнь которого мистическим образом связана с цветком дерева. Он живет под этим деревом, боги общаются с ним, они дарят ему жену, чтобы он не был одинок. Но эта божественная дева приносит ему несчастье. Царь Египта, которому море принесло прядь ее волос, отправляет к ней своих посланцев, и она позволяет унести себя к нему. Она выдает царю тайну, от которой зависит жизнь ее мужа, акацию срубают, и Бата падает на землю мертвый. Тогда происходит то, что предсказал Бата. Анупу у себя дома по вспенившемуся пиву в своем кувшине узнает, что случилось с его братом, приходит в долину акаций и находит его тело. Потом он семь долгих лет ищет его сердце, и, когда наконец находит, Бата воскресает. Но тут же превращается в священного быка, которого Анупу должен отвести к царю. Когда этот бык подходит к царице, он делает так, что она узнала в нем своего мужа. Царица велит зарезать быка, но из его крови вырастают два сикомора; она приказывает срубить эти деревья, но щепка от них попадает ей в рот. После этого она зачинает сына, которого царь объявляет своим наследником. Но этот мальчик – сам Бата, который, когда вырастает, добивается, чтобы царицу убили, и потом царствует вместе со своим братом.

На этом сказка кончается, и даже при самом смелом ее толковании мы с трудом можем обнаружить какую-либо внутреннюю связь между отдельными ее частями. Они явно представляют собой отрывки из разных легенд, которые сложились в одно целое в уме рассказчика; в одной мелкой подробности даже сейчас можно с уверенностью узнать заимствование из мифа об Осирисе.

Простота стиля, отличающая эти повести от повестей эпохи Среднего царства, характерна и для более поздней литературы: очевидно, мода во многом повернула обратно, к естественной простоте. Но мы не должны думать, что она очень далеко качнулась в противоположную сторону. Книги эпохи Среднего царства всегда считались в школах образцами классического изящества[342], а в официальных текстах египтяне подражали их тяжеловесному стилю и старинной фразеологии, и то, что получалось в результате, на наш взгляд, было не слишком привлекательным. Повесть эпохи Нового царства, написанная просто и разговорным языком, вроде той, которая пересказана выше, для нас гораздо привлекательнее, чем изящные сочинения ученых литераторов, которые даже в тех случаях, когда пользовались разговорной речью, всегда считали себя обязанными чередовать ее с обломками старины.

Интересная книга, которая сохранилась до наших дней без повреждений в папирусе Анастази, дает нам чудесную возможность взглянуть на то, какими были вкусы и жизнь литературных кругов эпохи Нового царства. Она состоит из писем, которые писец N.N. (имя уничтожено), сын Неннофре, занимавший должность при одной из царских конюшен, посылал «своему другу Нехтсотепу, царскому писцу приказов для армии». Эти письма предназначались не для того, чтобы сообщать новости, а чтобы показать тонкость ума и изящество стиля как довод в литературном споре. Предполагается, что автор – ученый и остроумный человек; он сам называет себя «искусным в священном письме и не невеждой, человеком, который смел и силен в труде (богини мудрости) Сефхет; слугой повелителя Хмуну (бога Тота) в доме книг». Он «учитель в палате книг» и «князь для своих учеников» (то есть для школьников, которых учит).. Его противник в споре Нехтсотеп мало чем может похвалиться по сравнению с такими достоинствами; правда, у него «изумительно доброе сердце, он не имеет себе равных среди всех писцов, завоевывает любовь каждого; приятен на вид, опытен во всем как писец, его совета спрашивают, чтобы узнать, что лучше всего». Но при всех этих хороших качествах ему не хватает того красноречия, в котором так преуспел автор писем. Автор имеет полное право похвалиться тем, что «все, что выходит из его уст, словно окунули в мед». Это превосходство его стиля над стилем Нехтсотепа является главным содержанием книги.

«Твое письмо дошло до меня, – пишет автор Нехтсотепу, – как раз в то время, когда я садился на принадлежащего мне коня, и я обрадовался ему». Но эта его радость была недолгой, потому что, внимательнее присмотревшись к письму, он говорит: «Я обнаружил, что оно не достойно ни похвалы, ни порицания. Во фразах одно смешано с другим, все твои слова неверны, они не выражают того, что ты хочешь ими сказать. Это письмо нагружено большим числом пауз и длинных слов. Ты приходишь ко мне, увязший в путанице и нагруженный ошибками».

Похоже, что после этого автор намерен создать контраст между этим неприглядным письмом и своим ответом.

Он желает показать, как должен был бы писать Нехтсотеп, и с этой целью повторяет ему часть его письма в более изящной форме. Конечно, из многих присланных Нехтсотепом свитков его соперник умело отобрал самые подходящие, чтобы еще и всячески язвить своего оппонента ядовитыми насмешками. Тот хвалился своими военными подвигами и с гордостью описал свои походы по Сирии. В пересказе автора они тоже упомянуты, но, как правило, с большой долей иронии.

Перед тем как автор переходит к теме, которой посвящена основная часть его книги, он считает нужным защитить себя от двух нападок личного характера, которые егопосмел направить против него. Нехтсотеп упрекнул автора в том, что тот – плохой чиновник «со сломанной рукой и бессильный». Ответ на это звучит так: «Я знаю много людей, которыеи у которыхлюдей жалких и бесхребетных. И все же они богаты домами, едой и продовольствием. Меня же никто не может упрекнуть в этом». Затем автор приводит в пример ленивых чиновников, которые, несмотря на лень, сделали себя карьеру и, похоже, являются хорошими друзьями его противника; в доказательство он полностью называет их имена. Отбить второе нападение было легче: Нехтсотеп упрекнул автора, что тот не является ни писцом, ни военачальником, поскольку его имени нет в соответствующем списке. «Пусть тебе всего лишь покажут эти книги, и ты найдешь мое имя: я числюсь при большой конюшне царя Рамсеса II. Спроси у начальника этой конюшни: есть ли записи о доходах, поступающих на мое имя. Я действительно зарегистрирован, я действительно писец».

После этого автор начинает обещанный пересказ повествования о делах Нехтсотепа, «этого превосходнейшего писца с понимающим сердцем, светильника во тьме для воинов, которых он просвещает». Он напоминает Нехтсотепу, как хорошо тот перевез огромные монументы для царя и вырубил из камня обелиск 120 локтей в длину в сиенской каменоломне и как потом он во главе 4 тысяч солдат совершил поход в каменоломни Хаммамата, чтобы «уничтожить того мятежника». Теперь же он идет по Сирии, както есть герой, ито есть знатный человек, с удовольствием именуя себя этими чужеземными титулами. И тут автор переходит к той теме, которая дает ему больше всего возможностей для колкостей.

Он мысленно проходит вместе со своим противником все этапы его похода. «Я писец и– повторяешь ты много раз. Ну что ж, ты говоришь правду. Продолжим. Ты заботишься о своем отряде, твои кони быстры, как шакалы, когда их пускают вскачь, они подобны ветру во время бури. Ты сжимаешь поводья, ты берешь свой лук – теперь мы увидим, что может сделать твоя рука. Я опишу тебе, что выпадает на долю я расскажу тебе, что он делает.

Разве ты не пришел в страну хеттов и не увидел страну Эупа? Разве ты не знаешь форму Хадумы и форму Игадая тоже? Каковы его очертания? С какой стороны от Дар царя Сесецу стоит город Харбу? И как устроен его брод?

Разве ты не ходил походом в Кадеш и Тубахе? Разве ты не прибыл к бедуинам с наемниками и воинами? Разве ты не прошел путь до Магара, где небо темное даже днем, потому что эта страна поросла дубами и акациями (?), достающими до неба, где львов больше, чем шакалов и гиен, и где бедуины окружают дорогу.

Разве ты не поднимался на гору Шауа?.. Когда ты возвращаешься к себе ночью, все члены твоего тела покрыты синяками и твои кости утомлены, и ты засыпаешь. Когда ты просыпаешься, стоит мрачная ночь, и ты совершенно один. Разве не пришел вор, чтобы ограбить тебя?

…Этот вор среди ночи украл твою одежду и сбежал. Конюх проснулся ночью, увидел, что произошло, и забрал себе остальное. Потом он ушел к каким-то плохим людям, присоединился к бедуинским племенам и сделался азиатом…

Я расскажу тебе еще об одном таинственном городе, который называется Кепуна. Как идут там дела? О богине Кепуны – в другой раз. Разве ты не встретился с ней?

Я зову: поезжай в Баруте (Бейрут), в Ди(ду)ну (Сидон) и Дарпуте (Сарепту). Где находится брод Натана? Как идут дела в Эуту? Они находятся выше другого приморского города – это город Дар (Тир) на побережье, носящем его имя. В этот город воду привозят на кораблях, рыбы в нем больше, чем песка… Куда ведет дорога из Аксапу – в какой город?

Я зову: пойдем к горе Усер. Как выглядит ее вершина? Где находится брод? Покажи мне, как можно пройти из Хамате (Хамат) в Дегар и Дегар-эар, в то место, куда отправляется

Как он идет к Худару? Где находится брод? Покажи мне, как можно пройти в Хамате (Хамат), Дегар и Дегар-эар – в то место, куда отправляется

Дальше продолжается в том же духе томительный ряд бессодержательных риторических вопросов, путаница и мешанина из варварских имен, в которую то тут, то там вставлены небольшие описания страданий путника, и, хотя в этих описаниях не заметно большого ума, они кажутся читателю оазисами в окружающей их пустыне. Так, после обычного вопроса о том, где может быть брод через Иордан, где находится Мегиддо и может ли быть еще где-нибудь такой же храбрый махар, письмо вдруг продолжается так: «Остерегайся ущелья с пропастями в две тысячи локтей глубины, которые полны скал и валунов. Ты делаешь обход. Ты сжимаешь свой лук… и показываешься перед добрыми князьями (то есть союзниками Египта); от этого их взгляды устало замирают на твоей ладони. у», – говорят они; так ты заслуживаешь имяи одного из лучших военачальников Египта. Твое имя становится таким же знаменитым среди них, как имя Кадардея, князя Эсары, когда гиены нашли его в зарослях кустарника, в узком ущелье, которое простреливали из луков бедуины. Они прятались под кустами, многие из них были ростом в 4 локтя от носа до пяток, их глаза смотрели дико, их сердца были недружелюбны, и они не стали бы слушать никакие льстивые слова.

Ты один, возле тебя нет ни одного разведчика, за тобой не идет войско, и ты не можешь найти никого, кто показал бы тебе верный путь. Тогда тебя охватывает страх, твои волосы стоят дыбом, твое сердце у тебя во рту. Дорога полна скал и валунов, ты не можешь идти по ней из-за растений ииз-за растенийи жимолости. По одну ее сторону находится пропасть, по другую – склон горы; так ты поднимаешься на гору».

Конец этого трудного путешествия таков: лошади пугаются и разрывают свои постромки, несчастныйдолжен идти пешком под жарким солнцем, страдая от жажды и от страха перед врагами, которые могут устроить засаду. На этом пути его все время преследуют несчастья. «Когда ты входишь в Иоппию, – насмешливо рассказывает автор, – ты находишь там сад, зеленый как весна. Ты входишь туда, чтобы получить еду, и обнаруживаешь там прелестную девушку, которая присматривает за винами. Она становится твоей спутницей, она околдовывает тебя своей красотой». Разумеется, какой-то вор, воспользовавшись этим романтическим часом любви, выпрягает лошадей из колесницыи крадет его оружие.

Как мы видим, в основной части книги автор в своих нападках всего лишь безобидно поддразнивает Нехтсотепа, и в доказательство того, что на самом деле вовсе не хотел нанести обиду, автор великодушно завершает свое послание словами: «Гляди: это дружеская манера, и ты не можешь сказать, что я заставил твое имя дурно пахнуть для других людей. Смотри: я только описал тебе, что выпадает на долюя пересек Сирию для тебя, я описал тебе страны и города с их обычаями. Будь милостив к нам и смотри на нас мирно».

На этом книга завершается. Даже самый добрый критик вряд ли станет утверждать, что в ней много ума, и еще меньше он будет склонен хвалить ее за ясность описаний и изящество слога. Однако в Египте она пользовалась большой известностью и широко использовалась в школах[343], а поскольку она не имела ни моральной, ни учебной цели, причиной такого широкого распространения должен быть ее стиль. То, что для нас выглядит таким прозаическим, образованному и занимавшемуся литературным творчеством египтянину эпохи Нового царства казалось очаровательным и достойным подражания, – «окунутым в мед», как выразительно сказал наш автор.

Учебники в узком смысле этого слова легко распознать по заголовкуто есть учебная книга, или книга для уроков. Разумеется, в них преобладал один определенный стиль. Более ранние книги, которые, видимо, все относятся к эпохе Среднего царства, должны были не только учить жизненной мудрости и хорошим манерам, но и предостерегать от легкомысленного поведения. Наставления, которые в них содержатся, всегда даются от имени какого-нибудь мудреца прежних времен – великого царя Аменемхета I или ученого наместника провинции Древнего царства, который передает своему подрастающему сыну ту мудрость, что так удачно вела его самого по жизни. Даже по форме этих изречений видно, что они созданы человеком, который не любит праздной болтовни.

Они либо близки к пределам возможного по лаконичности, либо скрывают мысли за множеством примеров, или же отличаются искусственностью в построении фраз. Примеры этого туманного языка, который, как правило, совершенно непонятен для нас, уже были приведены в предыдущей части этой главы.

Однако среди этой литературы существуют два приятных исключения. Одно из них – поучение, которое Эней оставляет в наследство своему сыну Хенсхотепу. Это собрание коротких и сравнительно простых по стилю изречений. От них даже мы – не египтяне и не писцы – можем получить удовольствие, доказательством чего могут служить отрывки, процитированные выше в разных местах[344]. Другое исключение – дидактическая поэма Даууфа, в которой этот мудрец предупреждает своего сына, что любой вид деятельности, не связанный с книжным знанием, приносит человеку несчастье, и показывает ему, что все профессии, кроме профессии ученого, становятся для человека причиной бед, при этом восхваляя и преувеличивая счастье, которое ожидает ученого мужа[345].

Ораторские «инструкции» эпохи Нового царства, передававшиеся в форме писем от учителя к ученику, утомительно «играют» одну и ту же «мелодию», повторяя эту мысль. Быть воином – несчастье, возделывать землю – несчастье тоже, потому что единственное счастье для человека – это «обращать свое сердце к книгам днем и читать ночью». Глупец, который не проявляет старания на «службе Тота» и, несмотря на все предостережения, «бежит от своих книг так быстро, как могут нести его ноги, как бежит лошадь на скачках (?) или как газель, когда она убегает», имеет такой же упрямый ум, «как осел, когда его бьют», и так же мало послушен, как «глухой, который не слышит и с которым надо говорить руками»; он подобен плохому моряку, который не знает, куда направить свой корабль.

У египтян были очень серьезные основания для того, чтобы преподавать ученику мудрость с помощью вымышленных писем: они считали умение правильно сочинять письма искусством, которому надо обучать, чтобы каждый начальник и каждый подчиненный могли обращаться друг к другу так, как этикет предписывал людям их ранга. Например, родственнику или другу, спрашивая его о здоровье, можно было написать для его ободрения: «Я каждый день прошу Ра-Хармахиса при его восходе и закате, а также Амона-Ра, и Птаха, и других богов и богинь, чтобы ты был здоров, чтобы ты жил долго, чтобы ты был счастлив. Если бы я мог снова увидеть тебя здоровым и обнять тебя своими руками». Но фразы, подходящие для обращения подчиненного к своему начальнику, должны были быть полны покорности и смирения. Кроме того, письмо надо было хорошо обдумывать, поскольку человек, умевший писать изысканным поэтическим слогом, мог, как мы видели на примере писем-образцов, придать изящество даже самой мелкой теме. Например, требуя гусей, которые не были ему доставлены, он мог сказать: «эта белая птица» или «этот прохладный водоем», а к словам о том, что кто-то благополучно вернулся в свой дом, можно было прибавить длинное поэтическое описание красот этого дома[346].

Гармоничная природа Египта не пробуждает в душе вдохновенье, и бедность воображения, свойственная древним египтянам, и их современным потомкам, скорее всего объясняется именно тем, что пейзажи их родины красивы, но однообразны. Разумно предположить, что эта особенность египтян должна быть особенно заметна в их поэзии и прикладных искусствах. В обеих областях они не оставили нам ничего другого, как только лишь реалистические произведения, что хорошо. Уютный вид окружавшей египтян природы и простота условий, в которых они жили, обеспечивали их поэтов и скульпторов подходящими темами для творчества. Поэтому, взяв за исходную точку обзора египетской поэзии жанр баллады, мы начнем разговор об этой поэзии с ее лучших достижений.

Для современных феллахов, когда они наклоняют колодезный журавль или вращают водяное колесо, одно из самых больших удовольствий – напевать свои однообразные песни. Их предки, вероятно, сопровождали свой труд таким же бесконечным монотонным пением. Счастливый случай сохранил для нас две такие песни. Одна из них относится ко времени правления V династии; ее пел пастух, обращаясь к своим овцам, когда, по египетскому обычаю, после посева гнал их по полю, чтобы они втоптали в мокрую землю семена. Звучит это примерно так:

Ваш пастух находится в воде вместе с рыбами,
Он разговаривает с сомом, он здоровается с щукой с Запада.
Ваш пастух – пастух с запада[347].

Смысл этого (если только я понял правильно) такой: пастух смеется над собой – над тем, что он должен идти по воде через затопленные поля, где с ним здороваются рыбы. А от времен XVIII династии до нас дошла короткая песня, которую поет быкам их погонщик, когда раз за разом водит их по кругу на гумне:

Работайте для себя, работайте для себя, быки,
Продолжайте работать для себя.
Второе зерно вам!
Хлеб – вашим хозяевам!

Эти слова звучат совершенно бессмысленно; очевидно, они были искажены.

Эта песня, как бывает с подлинными народными песнями, имела несколько вариантов. До нас дошел еще один из них, приведенный ниже, который, несомненно, яснее по смыслу:

Молотите для себя, молотите для себя,
Быки, молотите для себя!
Молотите солому себе на корм,
И зерно для своих хозяев.
Не давайте себе отыха,
Ведь прохладен сегодня день[348].

Один из вариантов этой песни действительно могли петь египетские крестьяне.

Нам известна – по крайней мере, в позднейшем переработанном виде – еще одна старинная египетская песня, которая была в ходу скорее у образованных слоев общества. Это – застольная песня египтян, которая, кажется, была известна и грекам. Греческие авторы сообщают, что на пирах вместе с вином носили изображение мумии, чтобы напомнить о смерти гостям, наслаждавшимся быстротечной жизнью[349]. Содержание той песни, о которой мы говорим, так полно соответствует этому обычаю, как только возможно.

Самый ранний ее вариант, дошедший до нас, это «Песня из дома благословенного царя Энтуфа (Антуфа), написанная перед арфистом»; следовательно, это была песня, написанная в гробнице этого раннего фиванского монарха рядом с изображением певца. До нас дошли еще два ее варианта, относящиеся к эпохе Нового царства, то есть она, должно быть, была очень любима египтянами:

Так хорошо живется этому доброму князю!
Хорошая судьба исполнилась (?).
Со времени предков одни тела уходят, а другие остаются.
Боги (то есть цари), которые жили прежде,
Покоятся в своих пирамидах;
Знатные люди и мудрецы
Тоже погребены в своих пирамидах.
Не видно даже места,
Не видно даже места домов, которые они строили.
Ты видишь, что стало с ними.
Я слышал слова Имхотепа и Хардадафа,
И оба в своих речах говорили так:
«Посмотри на жилища этих людей: их стены рушатся,
Их жилищ больше нет,
Они как будто никогда не существовали».
Никто не приходит оттуда рассказать нам, что стало с ними,
Рассказать, как идут у них дела (?), и ранить наши сердца,
Пока мы не приблизимся к тому месту, куда они ушли.
Не забывай славить себя с радостным сердцем,
И следуй желаниям своего сердца, пока живешь.
Смажь свою голову миррой, оденься в тонкое полотно,
Умасти себя истинными чудесами Бога.
Укрась себя как можно красивее,
И не давай своему сердцу смутиться.
Следуй желанию своего сердца и своим удовольствиям,
Пока ты живешь на земле.
Не давай своему сердцу беспокоиться,
Пока к тебе не придет день похоронного плача.
Но тот, чье сердце остановилось, не слышит жалобу плачущих,
И тот, кто лежит в гробнице, не понимает их плача.
Празднуй этот радостный день, сияя лицом,
И не останавливайся в праздновании,
Потому что никто не уносит с собой свое имущество.
Да, никто, ушедший туда, не возвращается снова.

Более поздняя версия похожа на эту. Ее пел арфист на пиру в честь похорон жреца Неферхотепа[350]:

Как прекрасен этот праведный князь!
Прекрасная судьба исполнилась.
Тела уходят со времен Ра,
И те, кто моложе, занимают места ушедших.
Солнце вновь появляется каждое утро,
И вечернее солнце заходит на западе.
Мужчины порождают детей, женщины зачинают,
Каждая ноздря вдыхает дыхание утра.
Но те, кто родились здесь, все до единого,
Уходят в место, которое им предназначено.
Празднуй радостный день, о жрец!
Услади свои ноздри маслами и приятными благовониями,
Надень венки из цветов лотоса на свои руки и ноги
И на тело своей сестры, которая живет в твоем сердце,
Которая сидит рядом с тобой.
Вели звучать перед тобой музыке и песням,
Отложи все заботы и думай о радости,
Пока не придет день, когда мы отправимся в страну, которая любит молчание.
Празднуй радостный день, о Неферхотеп,
Мудрый человек с чистыми руками.
Я слышал обо всем, что случилось с предками.
Их стены обрушились,
Их жилищ больше нет,
Они как будто никогда не существовали.

Итак, постоянно повторяющаяся мораль этих песен: наслаждайся своей жизнью как можно дольше, пока твое сердце не остановилось навсегда; день смерти наступит раньше, чем ты думаешь, и все твои причитания и жертвоприношения не призовут мертвых обратно к тебе. Сокровища, которые ты добыл в этом мире, ты должен будешь оставить, уходя из него; то, что ты построил на земле, разрушается; и только удовольствия, которыми ты насладился, по-настоящему принадлежат тебе. Но есть одно, что ты можешь добыть себе и что никогда не потеряешь[351]:

Дай хлеб тому, у кого нет поля,
И навечно создай себе доброе имя в потомстве.

Я думаю, что эти стихотворения показались бы достойными внимания, даже если бы они были созданы в другой стране с более богатой поэзией; здесь, в бесплодной пустыне египетской литературы, где большинство растений засыхали, еще не успев расцвести, они восхищают нас вдвое сильнее.

Любовные песни эпохи Нового царства почти так же очаровательны. Существует поэтический сборник под названием «Прекрасные, радующие песни твоей сестры, которую любит твое сердце, когда она идет по полям»[352]. В этих песнях описаны чувства тоскующей от любви девушки, которая напрасно ищет взглядом среди полей «своего брата, которого любит ее сердце». Ничто больше не радует ее – ни пироги, ни вино: «то, что сладко для рта, теперь для меня как птичья желчь; лишь твое дыхание может утешить мое сердце». То, чем она раньше занималась, сегодня ее уже не интересует: во всем не хватает ее друга:

Я говорю: погляди, что я делаю.
Я иду и ставлю своими руками ловушку…
Все птицы Аравии, умащенные миррой, порхают над Египтом,
И та, кто прилетает первой, хватает моего червя.
Она принесла свой аромат из Аравии,
Ее когти полны ладана.
Мое сердце тоскует о тебе: если бы мы могли открыть ловушку вдвоем,
Только я и ты.
Если бы ты смог услышать жалобный крик моей красавицы, умащенной миррой,
Там, вместе со мной.
Я ставлю ловушку; как прекрасен тот, кто приходит на поле потому, что его любят.

Но любимый не приходит ей помочь:

Слышен жалобный крик гуся:
Он попался на червя.
Но я дрожу от любви
И не могу ослабить силок.
Я унесу прочь свою сеть.
Что скажет моя мать, когда я приду к ней?
Каждый день я возвращаюсь, нагруженная добычей,
Но сегодня не поставила ни одного силка,
Потому что мной овладела твоя любовь.

Вскоре она высказывает свои желания более откровенно:

Ты самый красивый,
Я хочу быть с тобой, как жена,
И твоя рука могла лежать в моей руке.
Не придет ли мой старший брат на ночь?
Иначе я буду среди тех, кто лег в могилу.
Или ты нездоров и пуст?

И в конце, после бессонной ночи, она признается ему:

Голос голубки говорит.
Она произносит: «Мир светел, любуйся этим».
Ты, ты, птица, соблазнишь меня.
Тогда я найду своего брата в его комнате,
И мое сердце будет радоваться…
Я не отвернусь от тебя,
Моя рука останется в твоей руке,
Когда я выйду оттуда, я буду с тобой во всех прекрасных местах.

Но похоже, что в сердце девушки проникают печаль и ревность, поскольку она выглядывает из наружной двери своего дома и тревожно смотрит на дорогу, чтобы увидеть, не идет ли к ней ее любимый. Она действительно слышит чьи-то шаги, но это только «быстроногий посланец», который принес извинения: любимый не может прийти. «Скажи просто, что тебя нашла другая», – отвечает она ему.

Снова жалоба, но жалуется юноша:

Я буду лежать в своей комнате,
Я тяжело болен от жестокого обращения.
Мои соседи приходят навестить меня,
Но если бы с ними пришла моя сестра,
Она посрамила (?) бы всех врачей,
Потому что она понимает, чем я болен.

Однако сестра не приходит, хотя он отдал бы все, что имеет, чтобы она только поговорила с ним.

Это замок моей сестры.
Перед ее домом – ее пруд.
Ее дверь открыта…
Тогда моя сестра сердито выходит из двери.
Ах, если бы я был ее привратником,
Чтобы она могла меня ругать,
Тогда я слышал бы ее голос, хотя она и была бы сердита,
И был бы полон страха перед ней, как мальчик.

В главе II я уже рассказал о том, что для египтянина цветущий сад был самым подходящим местом для любовной сцены. Здесь мы можем, в дополнение к красивой песне, приведенной раньше, процитировать строфу из другого стихотворения. Оно интересно также своей формой: в нем, как в итальянских ритурнелях, каждая строфа начинается названием цветка, а ее остальная часть слабо связана с этим названием игрой слов. Мы должны помнить, что у девушки на голове надет венок, и каждый новый цветок, который она добавляет к нему, напоминает ей о ее любви. Таким образом, если мы можем заменить египетскую игру слов другой похожей собственного изобретения, мы можем передать содержание строфы так:

В нем (венке) естьрозы, так яперед тобой.
Я твоя первая сестра,
А ты для меня как сад,
Который я засадила цветами
И всеми ароматными травами.
Я направила в него канал,
Чтобы ты смог окунуть в него руку,
Когда дует прохладный северный ветер,
Это прекрасное место, где мы гуляем,
Когда твоя рука лежит в моей,
Идем с задумчивостью в мыслях и радостью на сердце
Оттого, что мы идем вместе.
Я пьянею оттого, что слышу твой голос,
Моя жизнь зависит от того, чтобы слышать тебя.
Каждый раз, когда я тебя вижу,
Это мне приятнее, чем еда и питье.

Теперь мы должны обратить свое внимание на более высокую по стилю лирическую поэзию, хотя эта отрасль поэтического искусства не включает в себя ничего особенно приятного. Гимны, которых до нас дошло такое огромное количество, в большинстве случаев имеют форму молитвенного песнопения во славу богов; похоже, что о любви певцов к божеству не было и речи, поскольку основная часть гимна состояла из стандартных фраз, которые можно было применить к любому из могущественных богов, а также использовать при поклонении царю. «Обе страны вместе оказывают ему почести – тому, страх перед кем внушен всем странам, великому славой, тому, кто покорил своего врага, кого восхваляет великий круг богов, кому дан сан его отца; он получил господство над обеими странами, все существа полны восторга, их сердца полны радости, все люди радуются, и все создания восхищаются его красотой», – вот примеры этой фразеологии. Если к этому добавить имя одного из богов и несколько намеков на миф об этом боге, его храм или его венцы, обычный по форме гимн будет готов. Например, можно ли представить себе что-либо более лишенное смысла, чем вот этот гимн в честь Осириса, где описана его статуя и перечислены его храмы? «Поклонение тебе, Осирис, сын Нут! Владыка рогов с высоким столбом, которому даны венец и радость перед богами! Созданный Атумом! Тот, чье могущество – в сердцах людей, и богов, и духов! Тот, кому было дано владычество в Гелиополе; великий своим бытием в Бусирисе! Владыка страха в Эадте, великий мужской зрелостью в Резету! Владыка мощи в Хененсутене! Владыка систра в Тененте! Великий любовью в каждой стране, тот, о ком прекрасна память во дворце бога! Великий великолепием в Абидосе, тот, кому было дано торжество перед богами…»[353]

Лучшие по сравнению с остальными среди этих религиозных стихов – те, которые в прошлом были очень широко распространены: «Гимны в честь Ра». Когда солнце восходит то есть на востоке, и прогоняет прочь тьму, то все живые существа кричат от радости, особенно бабуины, которые, как верили египтяне, имели обыкновение поднимать в это время лапы вверх и протягивать их в мольбе к благодетельному дневному светилу[354]. Они считали, – что человечество должно поступать так же, как поступают эти ученые и набожные животные, и говорить восходящему солнцу так: «Поклонение тебе, о Ра, при твоем восходе, Атуму при твоем закате! Ты поднимаешься, поднимаешься и сияешь, ты сияешь, венчанный на царство царь богов! Ты владыка небес и владыка земли, сотворивший тех, кто вверху, и тех, кто внизу![355] Ты единственный бог, который действует с самого начала! Ты – тот, кто сотворил мир и создал человека, кто сотворил небесную реку и создал Нил, кто сотворил воду и дал жизнь тому, что в ней! Ты тот, кто сложил в кучу горы и дал существование скоту и людям»…[356]

Или еще:

«Поклонение тебе, тому, кто поднимается в небесной реке и освещает обе страны после того, как выходит. Все боги вместе восхваляют тебя… о юный муж, прекрасный в любви! Когда он восходит, род людской живет, и боги кричат от радости, приветствуя его. Духи Гелиополя славятся в нем, и духи Буто превозносят его[357]. Бабуины поклоняются ему, и все дикие звери вместе восхваляют его.

Твоя змея-урей одолевает твоих врагов. Те, кто находятся в твоей ладье, радуются тебе, и твои лодочники довольны. Ладья утреннего солнца приняла тебя; и твое сердце, о владыка богов, радуется тому, что ты создал; они оказывают тебе поклонение. Богиня неба сияет подобно лазуриту рядом с тобой, а бог небесной реки танцует (?) перед тобой со своими лучами света»[358].

Было обнаружено около ста вариантов этих гимнов в честь солнца – для утра и для вечера; и, как правило, они кажутся нам приятнее, чем гимны в честь других богов – вероятно, потому, что восход и закат мощного, дающего жизнь светила пробуждает в человеке более глубокие и подлинные чувства, чем статуя Осириса или изображение Птаха. То же самое можно сказать о гимнах в честь Нила: текущий по земле благословенный для людей поток воды – это видимое глазами священное существо, а когда египтянин имеет дело с тем, что реально, и описывает то, что он видит каждый день, его искусство всегда достигает наивысших успехов. В стихотворных гимнах это очень хорошо видно: если среди их монотонных фраз нам попадается приятный отрывок, мы можем держать пари десять к одному за то, что его вызвало к жизни упоминание чего-то из мира природы.

Например, составитель гимна в честь Амона мог, перечисляя эпитеты бога, остановиться и после избитых фраз:

Который создал все, что существует;
Человечество родилось из его глаз,
А боги – из его рта —

добавить такие стихи:

Который создает траву для скота
И плодовые деревья для людей.
Он дает жизнь рыбам в реке
И птицам под небом.
Он дает дыхание зародышу в яйце
И сохраняет сына червя (?).
Он создает то, чем кормится муха,
Чем кормятся черви и блохи – все, сколько их существует.
Он создает то, что нужно мышам в их норах,
И хранит птиц (?) на всех деревьях[359].

Это наивно и очаровательно; здесь видно то же умение с любовью наблюдать за природой, благодаря которому так хорошо удались изображения животных на египетских рельефах.

Большая часть того, что мы сказали о религиозных гимнах, относится и к гимнам в честь царя; каков их стиль, читатель может вспомнить по нескольким уже процитированным отрывкам.

Они тоже состоят в основном из цепочки нанизанных одна за другой фраз и полны высоких слов и дерзких преувеличений, которые стали банальными от частого употребления. Например, в одной оде, которую очень любили в Египте[360], Амон-Ра обращается к Тутмосу III, великому завоевателю:

Я прихожу и даю тебе уничтожить великих людей страны Дах,
Я бросаю их под твои ноги, которые идут по следу их людей,
Я заставляют их видеть в твоем величестве владыку света,
И ты сияешь над ними, как мой образ.
Я прихожу и даю тебе уничтожить тех, кто находится в Азии.
Вождей азиатов Сирии ты берешь в плен,
Я заставляю их увидеть твое величество, украшенное твоим великолепием.
Ты сжимаешь оружие и сражаешься на своей колеснице;

и так далее в том же духе еще десять двустиший. Однако все эти высокопарные слова не производят впечатления на читателя, его не трогают постоянно повторяющиеся заявления о том, что царь «приводит мятежников пленными в Египет, приводит их князей с их данью во дворец», что «боязнь его в их телах, их руки и ноги дрожат от страха перед ним», что «страна народа хеттов (Хеттское царство. – пронзена до сердца и стала грудой трупов» (ни Тутмос III, ни другие фараоны никогда не проникали дальше окраин земель, контролируемых Хеттским царством, столица которого, Хаттусас, находилась в центральной части Малой Азии. – – как охотно бы мы отдали эти уверения за одну строку, полную подлинного чувства. В памяти читателя вряд ли остается хотя бы одна строка – это плохой признак и показывает, что все эти напыщенные стихотворения ничего не стоят. Их высокопарные слова вызывают у нас лишь одно чувство – ощущение, что мы это уже читали десятки раз в других местах. Но даже в этих одах время от времени описания природы становятся исключением из правила. Обычно они представляют собой образные сравнения – например, для царя могут найти такие сравнения: «победоносный лев, который то идет вперед, то возвращается, который рычит, голос которого отдается эхом в скалистой долине, шакал, который торопливо ищет себе добычу, обегая кругом весь мир в короткое время… пожар, питаемый маслом из трав, а сзади него идет буря, подобная пламени, которое почувствовало жару… ужасная буря, свирепствующая на море, ее волны поднимаются как горы, никто не приближается к ней, а тот, кто оказался внутри нее, погружается в пучину».

Сказки, сюжет которых, как мы уже видели, часто был основан на исторических событиях, убеждают нас в том, что доблестные дела царей, их великие постройки и их войны могли вдохновить воображение египтян на более благородные произведения, чем эти гимны. Но как народ египтяне едва ли поднялись выше этих безыскусных рассказов и едва ли сделали в поэтическом искусстве следующий шаг вверх – к эпической поэзии, поскольку среди их литературных сочинений, которые дошли до нас, есть лишь один пример попытки рассказать о делах фараона в истинно поэтической форме – поэма о великой битве Рамсеса II с войском хеттов при Кадеше (в 1312 или 1286 г. до н. э. – Стихи, должно быть, весьма понравились прославленному в них царю, поскольку он несколько раз приказывал написать их на стенах только что построенных храмов.

Похоже, что и у народа эта поэма пользовалась большой любовью, потому что через семьдесят лет, в царствование Меренптаха, мы встречаемся с ней в школьной тетради[361].

Однако на нас, избалованных современных людей, она не производит большого впечатления, и читатель вряд ли разделит восхищение тех энтузиастов-египтологов, которые сравнивают ее с «Илиадой».

Прежде всего нам совершенно прозаическим стилем сообщают точные данные о том, где и как стояли обе армии перед сражением. Затем поэма продолжается так: «Его величество поспешил вперед и прорвал ряды хеттов – совсем один, с ним не было никого. Когда его величество потом оглянулся назад, он увидел, что ему отрезали путь к отступлению 2500 колесниц, на которых находились все герои жалкого правителя хеттов (царь хеттов Муватталлу. – и многих стран, которые были с ним в союзе, – Эрту, Масу, Патасы, Кешкеша, Эруна, Кадауаданы, Хербу, Экатере, Кадеша и Руки. На каждой колеснице их стояло целых трое (экипаж хеттской колесницы – возничий, оруженосец, прикрывавший щитом бойца, метавшего копья и стрелявшего из лука, – превосходил по ударной мощи экипаж египетской колесницы из двух человек. – Ни один князь не был с ним, ни один колесничный возница, ни один начальник воинов из пеших или колесничных войск; его пешие войска и войска на колесницах покинули его, и ни один человек из них не был там, чтобы сражаться рядом с ним. (Внезапным ударом хетты поставили египтян в критическое положение. –

Тогда его величество заговорил: «Как же это, отец мой Амон? Неужели отец забывает о своем сыне? Я ведь ничего не делал без тебя. Разве я не шел вперед или стоял на месте ради тебя, ни разу не отступив от твоего замысла, и я никогда не выходил из твоей воли… Чего же хотят эти азиаты перед Амоном? Жалок тот, кто не знает бога. Разве я не воздвиг для тебя много памятников, чтобы наполнить твой храм моей военной добычей? Я построил тебе дом на миллионы лет и пожертвовал в него дары. Все страны вместе приносят тебе свои первые плоды, чтобы увеличить твои священные доходы; для тебя закалывают десять тысяч быков и вместе с ними кладут всевозможные ароматные травы. Я не отнял свою руку до тех пор, пока не устроил тебе зал со столбами и не построил тебе каменные пилоны… и не воздвиг тебе вечные древки для стягов; я также привез обелиски из Элефантины. Я – тот, кто велит привозить для тебя вечные камни и заставляет корабли плыть по морю, чтобы привезти тебе дары изо всех стран. Разве такое бывало когда-нибудь раньше?

Позор тем, кто противится твоей воле! Благо тому, кто понимает (?) тебя, Амон!.. Я взываю к тебе, мой отец Амон. Я нахожусь посреди множества людей, со мной нет никого, моя пехота и мое войско на колесницах покинули меня. Когда я кричал им, никто из них не слышал меня. Когда я звал их, я обнаружил, что Амон для меня лучше, чем миллионы пеших воинов и сотни тысяч колесниц, братьев или сыновей, объединенных вместе. Труды людей – ничто, Амон драгоценнее, чем они. Я пришел сюда по слову твоих уст, о Ра, и не преступил границ того, что было твоим замыслом.

Разве я не зову с края мира? И все же мой голос достиг Гермонта. Ра услышал меня, он приходит ко мне, когда я взываю к нему. Он протягивает мне свою руку – я радуюсь; он говорит сзади меня: «Ты не одинок – я с тобой, я твой отец Ра, моя рука с тобой. Я стою для тебя больше, чем сотни тысяч вместе. Я – владыка победы, который любит доблесть».

Я снова овладеваю собой (?), моя грудь полна радостью. Что я желаю сделать, то происходит. Я подобен Монту (бог войны. – я стреляю вправо и устремляюсь (?) налево. Я подобен Ваалу, подобен чуме для них: я обнаруживаю, что 2500 воинов их колесничного войска лежат, зарубленные, под ногами моих коней. Смотрите: никто из них не в силах сражаться со мной, их сердца тают в их телах, их оружие падает, они не могут стрелять, и у них нет мужества, чтобы сжать в руке кинжал. Я заставляю их броситься в воду, как бросаются в воду крокодилы. Они падают один на другого, а я убиваю их по моему хотению. Ни один из них не смотрит назад, и ни один не оборачивается. Тот из них, кто падает, не встает снова».

Если бы поэма закончилась на этом, мы могли бы испытать радость от действительно приятной мысли о том, что бог поспешил в далекую страну на помощь царю, когда тот твердо верил в него. Но, к несчастью, поэма все тянется и тянется без конца, а действие вообще почти не движется вперед. Царь неутомимо разглагольствует о своем героическом мужестве, о своей великой победе, о малодушии и нерешительности своих солдат, о замешательстве растерявшихся врагов и их разгроме. (В ходе боя хетты, использовав растянутость египетского войска (4 отряда, 20–30 тысяч человек, колесницы), ударом 1,5 тысячи колесниц практически уничтожили отряд «Ра», атаковали отряд «Амон», где находился сам Рамсес II, затем ввели в бой еще 1 тысячу колесниц. Рамсеса II спас подошедший отряд «Птах», ударивший хеттам в тыл. Хеттские колесницы, прорвавшись, вышли из боя, потеряв, вероятно, как и говорится в поэме, 2500 человек, т. е. треть экипажей. Но египтяне потеряли половину войска, а хетты так и не ввели в бой свою пехоту. Поэтому Рамсес II, чудом уцелевший в бою, вернулся в Египет, объявив о своей победе. Но хеттские источники говорят, и более обоснованно, о победе царя Муватталлу, имевшего первоначально около 20 тысяч человек, в т. ч. экипажи 2,5 тысячи колесниц, хотя и «по очкам». – Таким образом, в этом так называемоммало действия и много слов.

Этот рассказ о битве при Кадеше называется поэмой лишь из-за своего стиля, который имеет поэтическую окраску, хотя ему явно не хватает поэтического начала в форме. Как правило, форма его та же, которая хорошо знакома нам по древнееврейской поэзии: так называемый параллелизм фраз, когда два коротких предложения следуют одно за другим и соответствуют одно другому в строении и, как правило, также по смыслу. Это описание царя – именно такой случай:

Его глаза – они видят насквозь каждое существо;
Он – Ра, который смотрит своими лучами,
Он освещает Египет сильнее, чем солнце,
Он заставляет страну цвести больше, чем разливающийся Нил,
Он дает еду тем, кто следует за ним,
Он кормит того, кто следует за ним по его пути.

Немного более свободный параллелизм применен в изящном сравнении изменчивости судьбы с ежегодным изменением русла водного потока.

Прошлогодний брод через воду исчез,
В этом году возник другой переход.
Великие океаны становятся сухими дорогами,
А берег становится пучиной.

Параллельные фразы могут группироваться в строфы, в построении которых часто бывает очень много мастерства и мало естественности – это видно по многочисленным стихотворениям, процитированным в этой и предыдущих главах. Более того, эти параллельные фразы часто размещаются в разном порядке:

Я прихожу и даю тебе растоптать ногами Запад.
Финикия и Кипр – под твоей властью.
Я заставляю их видеть твое величество подобным молодому и могучему рогатому быку,
К которому никто не смеет приблизиться.
Я прихожу и даю тебе растоптать ногами тех, кто находится в их гаванях.
Острова Метен дрожат от страха перед тобой.
Я заставляю их видеть твое величество подобным крокодилу, грозному владыке воды,
К которому никто не смеет приблизиться.

Здесь строки расположены в порядке причем и и в свою очередь, тоже делятся на параллельные части, и в итоге схема имеет вид a1 a2 b1 b2 a1 a2 b1 b2. Поэт не ограничился этими двумя параллельными одна другой строфами, а создал подобным же образом еще восемь других. Часто случается также, что параллельные стихи в определенном месте намеренно разрываются одиночной строкой.

Похоже, что рядом с этим основанным на антитезе стилем существовала и другая, метрическая поэзия – стихи, делившиеся на короткие строки, которые в рукописях эпохи Нового царства отделялись одна от другой красными точками[362]. В этих коротких стихотворениях стоят знаки препинания, и не только те, которые поясняют их смысл, но и разделители, которыми надо было пользоваться как указателями при чтении вслух. Однако никаких подробностей о них мы не знаем. Мне бы хотелось добавить к сказанному лишь одну догадку: вероятно, считалось, что каждая строка должна содержать определенное количество главных ударений – обычно два. Мне представляется, что в основе такого построения стихотворной строки лежит одна особенность ударения в египетском языке – то, что несколько тесно связанных синтаксически слов получалина всех главное ударение.

Совершенно естественно, что египтяне прибегали к помощи всевозможных искусственных средств, чтобы «слепить» свои стихи, содержание которых часто было очень бедным. Излюбленным приемом для этого была аллитерация, примером чего служит стихотворение, уже процитированное ранее, в котором семь слов из десяти начинаются со звука

эу меру мех эм моу маут
Та баб эм мерутф
(Когда пруды полны свежей воды
И земля переполняется его любовью.)

Таким же образом автор посвятительной надписи в честь царицы Хатшепсут посчитал, что самым изящным стилем, который он может применить, будет такой:

сехепернеф эр утес хауф
хеперт хепру ме
хатЭхуте
(Он создал #n_363
ее], чтобы возвысить свое великолепие, —
Ту, которая создает существа, как бог Хафра,
Ту, чьи венцы сияют, как венцы бога горизонта.)

В большой оде в честь царя Тутмоса III поэт также говорит:

даэсн эм саак,
ауэенеерерт сеерут
(Я помещаю их сзади тебя как защиту,
Оружие моего величества поднято и прогоняет зло прочь.)

Однако в тот период, который мы рассматриваем, этот аллитерационный стиль не приобрел четкую поэтическую форму и применялся лишь от случая к случаю как украшение, подобно той игре слов, которую мы так часто встречаем в египетских текстах. Египтяне очень любили каламбуры – например, существует стихотворение о колеснице царя, которое целиком состоит из этих остроумных словесных приемов. В нем перечислены все части колесницы, и на названии каждой из них построена игра слов, описывающая величие царя. Если бы мы попытались подобрать этому современный эквивалент с таким же неестественным звуковым строем, как у древних египтян, он мог бы оказаться таким:

Колеса твоей колесницы вращаются – ты вращаешь своим боевым топором.
Серп твоей колесницы вызывает вздохи из сердец всех народов.

Интересно видеть, сколько хлопот иногда доставляло автору использование этих приемов. Там, где они появляются, смысл текста всегда туманен или неоднозначен, а часто даже совсем непонятен – по крайней мере, для нас. Например, никто до сих пор еще не установил, что значат словахотя остальная часть надписи совершенно понятна; причина тут, несомненно, в том, что автор, чтобы создать свои две игры слов, совершил слишком большое насилие над языком.







 


Главная | В избранное | Наш E-MAIL | Добавить материал | Нашёл ошибку | Другие сайты | Наверх