Загрузка...


  • Гиперестезия[119]
  • Слух
  • Чувства
  • Зрение
  • Алексия[122]
  • Обоняние
  • Парестезия
  • Постсомнамбулические внушения
  • Бессознательная память
  • Отсроченные на длительный срок внушения
  • Внутренние часы
  • «Бессознательное» сознание
  • Мы не так свободны, как нам кажется
  • Амнезия
  • Утрата воспоминаний не свидетельствует об изменении сознания
  • Природа сомнамбулических галлюцинаций

    Некоторые авторы считают, что появление в гипносомнамбулизме иллюзий и галлюцинаций является доказательством патологии и дает повод к сравнению сомнамбул с душевнобольными. Так, известный австрийский нейрофизиолог и психиатр Т. Мейнерт, учитель Фрейда, называл сомнамбулизм экспериментально вызванным слабоумием; английский физиолог Д. Г. Льюис — прогрессивным параличом; Ригер и Конрад — сумасшествием; бельгиец Ф. Семаль — душевной болезнью; Мендель и Жилль де ла Туретт — искусственно вызванным психозом; Дюбуа-Реймон — состоянием, близким к помешательству; Гельмгольц — «фокусом», не имеющим никакого отношения к медицине. Прежде чем рассматривать вопрос о характере гипнотических галлюцинаций, следует сказать, что галлюцинации в сомнамбулизме редко возникают спонтанно. Главным образом они появляются вследствие внушений. Когда мужчина сорока лет уверяет, что ему 10 лет или что он — это не он, а кто-то другой, то эти нарушения восприятия обусловлены действием внушения. В отсутствии внушения сознание редко искажает действительность. Забегая вперед, хочется сказать, что галлюцинации умалишенных и сомнамбул функционально идентичны, но природа их различна. Действительно, полные сомнамбулы не в состоянии волевым усилием исправить, подавить галлюцинаторный образ; галлюцинации у них протекают так, как будто они переживают реальное восприятие; в результате они принимают их за действительность, не обнаруживая к ним критического отношения.

    Другими словами, одно из существенных свойств галлюцинаций (полное уподобление действительному восприятию, доходящему до того, что, например, зрительные галлюцинаторные образы заслоняют реальные предметы) действительно свойственно сомнамбулам. Но это не единственная причина, другая — лежит сужении сознания, что неизбежно вызывает понижение критического отношения к окружающему. Еще одно характерное свойство галлюцинаторного процесса заключается в том, что он связан с направлением внимания; развивающаяся галлюцинация неизбежно привлекает внимание галлюцинирующего, поглощая его всецело. Именно в этой схожести галлюцинаций и заключается главная причина смешивания сомнамбулы с умалишенным. Очевидно, что сравнения сомнамбул с умалишенными делались не по существу, а по подобию. Однако если у нескольких явлений обнаруживается общий элемент — это еще не повод к их обобщению. Тем авторам, которые называют поведение сомнамбул душевным расстройством, хочется напомнить, что у всякого безумия есть своя логика, есть она и у гипнотического сомнамбулизма: бред сомнамбул в сфере чувств и представлений возникает в отсутствие каких-либо умственных расстройств.

    Классик гипнотизма и тончайший клиницист профессор И. М. Бернгейм утверждает, что гипнотические галлюцинации — явления не патологического, а физиологического характера. Он считает ошибочными мнения ученых, которые отождествляют галлюцинации гипнотические и галлюцинации при душевных болезнях. К его мнению присоединяется крупнейший швейцарский психиатр профессор Форель, руководивший более 30 лет заведением Бургхёльцли для умалишенных. «Эти высказывания, — говорит Форель, — сделаны без знания дела. Они, очевидно, основываются на том факте, что у загипнотизированных можно вызвать многие явления, наблюдаемые у душевнобольных: галлюцинации, ложная вера, ложные воспоминания, и т. п. Не имея практики работы с внушением, но обладая таковой с душевнобольными, легко увлечься этой аналогией. Однако при этом упускаются из виду следующие обстоятельства:

    1. Все перечисленные симптомы душевного расстройства встречаются также и в нормальном сне. Однако сон не есть, душевная болезнь.

    2. Симптомы, вызванные у загипнотизированных, не обнаруживают никакой тенденции самопроизвольно повторяться наяву. Льебо, Бернгейм, Веттерстранд, Ян ван Эмден Из Лейдена, ван Рентергем, де Лонг, О. Фогт и я сам и другие ученики Нансийской школы, основываясь на наблюдениях за многими тысячами загипнотизированных, заявляем категорически: у лиц, находившихся в нашем пользовании, мы не видели под влиянием гипноза ни одного случая расстройства душевного или физического здоровья, а, наоборот, констатировали очень много случаев излечения и улучшения здоровья» (Форель, 1911).

    Сравнивая гипносомнамбулизм с душевными расстройствами, обыкновенно упускают из виду, что спецификой сомнамбулизма является восприимчивость к внушению, тогда как при душевных болезнях такой восприимчивости нет. Иначе мы могли бы исцелять внушением психические расстройства, а это невозможно. На этот счет Форель говорил: «Как общее правило следует признать, что всякая душевная болезнь в значительной мере ослабляет, если не вовсе разрушает внушаемость». В гипносомнамбулизме достаточно приказать: «Проснитесь» — и состояние меняется, но нет такой психической болезни, которую можно было бы так быстро обуздать. Иначе говоря, «помешательство», вызываемое в сомнамбулизме, можно тотчас уничтожить, тогда как бредовые идеи, обусловленные другими причинами, недоступны вербальной коррекции.

    Галлюцинации душевнобольных имеют органическое происхождение и посему являются процессами роковыми и неустранимыми. Их нельзя устранить ни с помощью логики, ни при помощи внушения. В случаях галлюцинаций, явившихся вследствие внушения или самовнушения, последние происходят не из-за болезненных процессов, неизвестных еще нам, как это бывает при психозах, а психологическим путем. И поэтому могут быть устранены с помощью внушения. Эти два случая (патологический и сомнамбулический) легко смешать, они же кардинально отличаются друг от друга по своей сути.

    Приведенные рассуждения позволяют сделать вывод о том, что внушенные галлюцинации в гипносомнамбулизме являются художественным созданием психики. Другими словами, процесс создания галлюцинаций повторяет процесс восприятия и является примером творческих возможностей нашей психики. Это особенно заметно в творчестве больших писателей, которые в буквальном смысле слышат и видят то, что происходит с их героями.

    Нашлись ученые, пытавшиеся доказать, что не только сомнамбулы, но и гениальные люди — это те же сумасшедшие. Французский психиатр Моро де Тур в. своем исследовании «О патологической психологии в ее отношении к философии и истории» ((1859) выдвигает точку зрения, что «гений — это невроз», что «душевный склад гения и безумца одинаков».

    С ним согласился Кабанис, сказав, что «гений — человек нездоровый». Наполеон I Высказал знаменитому психиатру Эскиролю свое соображение на предмет общности между безумным и гениальным человеком. «Одна и та же способность к фантазии, — говорил Наполеон, — уносит к славе и ввергает в дом умалишенных». По его мнению, фантазия создает и видения сумасшедшего, и образы художника.

    Кстати, эта точка зрения послужила впоследствии исходным пунктом для Ломброзо в его идеях о гениальности и помешательстве. Ломброзо больше всех приложил усилий, пытаясь доказать родство гениальности и помешательства, посвятив десятки страниц в своей известной книге описанию «безумств» гениальных личностей, общности их поведения и поведения душевнобольных. Ломброзо в конце книги, как бы стараясь смягчить сказанное, оговаривается, что он не делает крайний вывод: гений — это невроз, умопомешательство (Ломброзо, 1892). Макс Нордау в своей книге «Вырождение» говорит, что не всякий безумец — гений, но всякий гений — безумец (Нордау, 1896, 1898). Сюда же можно присовокупить аналогичное высказывание Джемса Сёлли (1843–1923), английского психолога (Сёлли, 1895). Количество подобных сочинений, делающих заключения по недостаточному количеству признаков, велико.

    Не секрет, что в конце XVIII и начале XIX века множество врачей и психиатров считали гипносомнамбулизм надувательством или чем-то еще худшим. Обвинения по этому поводу были частыми и достаточно резкими. В этой связи Фрейд говорил: «Мясо нимало не становится хуже оттого, что вегетарианцы в своей ярости говорят о нем как о падали; почему психическое влияние, каким является гипносомнамбулизм, должно терять в своем достоинстве или значении оттого, что кому-то вздумалось назвать его душевным расстройством» (Джонс, 1997, с. 128).

    Теодор Мейнерт, знаменитый психиатр, писал в 1889 году, что гипнотизм «низводит человека до состояния животного без воли и рассудка и лишь ускоряет его нервное и психическое расстройство… Он вызывает искусственную форму отчуждения». И что было бы большим несчастьем, если бы эта «психическая эпидемия среди врачей» получила распространение. Фрейд выступил в защиту гипносомнамбулизма и дал отпор нападкам Мейнерта: «Большинство людей вряд ли предполагают, что Мейнерт, который в некоторых областях невропатологии достиг значительного опыта и проявил острое понимание, по некоторым другим проблемам проявляет полнейшее непонимание. Конечно, уважение к величию, в особенности к интеллектуальному величию, принадлежит лучшим свойствам человеческой натуры, но оно должно отходить на второй план, когда речь заходит об уважении к фактам. И не следует стыдиться признать это, когда приходится отбрасывать в сторону всякую надежду на поддержку такого авторитетного ученого в защиту собственного суждения, основанного на изучении фактов» (там же, с. 135).

    Гиперестезия[119]

    Гиперестезия обычно наблюдается в начальной стадии остро возникающего психоза и предшествует диффузному нарушению сознания. Гиперестезия характеризуется резко выраженным усилением восприимчивости при воздействии обычных внешних раздражителей: привычный свет, звуки, запахи, прикосновения к телу и пр. ощущаются столь интенсивно и остро, что становятся трудновыносимыми для больного.

    При гипестезии[120] отмечается значительное понижение восприимчивости к окружающим раздражениям: внешний мир в глазах больного теряет свою чувственную яркость, красочность и определенность. Звуки становятся глухими, неотчетливыми, голоса слышатся как бы издалека, теряют индивидуальные особенности, нивелируются; окружающее становится блеклым, бесформенным и застывшим.

    В гипносомнамбулизме можно вызвать гиперестезию и гипестезию, впрочем, как любые другие феномены. Так, путем внушения можно вызвать снижение или увеличение остроты зрения, полную слепоту или слепоту на один глаз, сужение поля зрения, цветовую слепоту (полную или на отдельные цвета), глухоту на одно или оба уха или, напротив, обострение слуха. Подобно зрению, слуху, осязанию можно понизить или обострить обоняние, вкус.

    Гипносомнамбулическая гиперестезия — это повышение тактильной, температурной, болевой чувствительности к раздражителям, воздействующим на органы чувств. Она возникает у некоторого числа сомнамбул спонтанно, но чаще вызывается внушением. В результате происходит усиление способности ощущать физические раздражения, благодаря которым самое легкое прикосновение, звук, запах, вкус и т. п. кажутся невыносимыми, самый ничтожный шум слышится на расстоянии гораздо большем или с гораздо большей отчетливостью, чем обычно его можно уловить.

    Например, если к спине бодрствующего человека приставить циркуль с минимальным раствором, то трудно рассчитывать, что он почувствует обе точки прикосновения. Сомнамбула различит прикосновение каждой ножки циркуля при сколь угодно малом его растворе. Профессор А. Бергер из Бреславля (Вроцлов), сотрудник известного Рудольфа Гейденгайна (1834–1897), констатировал, что сомнамбулы дифференцируют ощущения, когда расстояние между ножками циркуля 3 мм, тогда как у бодрствующих субъектов ощущения обычно возникают при растворе циркуля 18 мм.

    Шарль Рише сообщает, что, когда он стал позади одного сомнамбула, держа руки над его плечами, тот почувствовал тяжесть в плечах. Мало того, у него возникло ощущение давления от пяти пальцев руки, положенной на плечи, хотя рука находилась над плечом на расстоянии нескольких сантиметров, у одного из моих приятелей, говорит Рише, д-ра Д., магнетические пассы вызывали весьма странное состояние гиперестезии: его никогда не удавалось усыпить, глаза оставались открытыми, память и сознание не обнаруживали ни малейших изменений, но чувствительность обострялась до такой степени, что самое легкое прикосновение к коже вызывало в нем ощущение сильнейшей боли. Он вскакивал с места и подпрыгивал, точно серьезно раненный (Рише, 1885, с. 348).

    У искусственных сомнамбул порог чувствительности не только к давлению, но также к температуре значительно ниже, чем в обычном состоянии. Так, если на расстоянии 5—10 см провести ладонью вдоль тела сомнамбулы, то она почувствует тепло и давление. Дж. Брэйд одним из первых сообщил, что на расстоянии нескольких метров сомнамбулы чувствуют холод даже от легкого дуновения. Рука Брэйда, помещенная на расстоянии 40 см за спиной, заставляла сомнамбулу подаваться вперед и жаловаться на испытываемый жар. Вследствие крайне обостренной кожной чувствительности загипнотизированные могут ходить по комнате, не наталкиваясь на окружающие предметы. По мнению Брэйда, они руководствуются теплоотдачей предметов и сопротивлением воздуха. Это объясняет способность некоторых сомнамбул ходить с завязанными или закрытыми глазами, различая предметы по сопротивлению воздуха и по разнице температуры (Braid, 1843).

    Профессор медицинского факультета из французского города Бордо, хирург Эжен Азам описывает случай, когда простое прикосновение причиняло сомнамбуле X. боль. «Например, — говорит Азам, — если положить два пальца, один на голову, другой — на руку, то они окажут такое же воздействие, как и сильное сотрясение. Когда моя обнаженная рука была помещена на расстояние, несколько большее одного фута от спины девицы X., последняя наклонилась вперед и жаловалась на испытываемый ею нестерпимый жар. То же самое происходило и с холодным предметом, помещенным на том же расстоянии. Все это она проделывала без малейшего с моей стороны упоминания о подобных опытах, описанных ранее Брэндом. По комнате она ходит так, что ничего не задевает. Чувство мускульной активности находится у нее в состоянии сильной гиперестезии» (цит. по: Маренн, 1899, с. 70–71).

    Хотелось бы возразить Брэйду и Азаму. На самом деле передвигаться с закрытыми глазами им помогает все то же зрение. Они продолжают видеть, но сами этого не сознают. Это бессознательное видение осуществляется сквозь маленькие щелочки, которые они оставляют, неплотно прикрывая веки. Если в этот момент внушить сомнамбуле, что она ничего не видит, то она наткнется на поставленный перед ней стул.

    Английский физиолог В. Б. Карпентер говорит, что сомнамбулы — это сенситивы и для них не представляет труда найти различие в температуре между двумя монетами, из которых одна находилась в течение некоторого времени в чьей-то руке, а другая просто взята из кошелька. Или такую же разницу между двумя рюмками воды, из которых в одну гипнотизер погружал свой палец (Карпентер, 1878, с. 30).

    Интересные наблюдения сделали доктора Дюмонпалье и Маньен. Рука или нога погруженного в гипносомнамбулическое состояние сгибалась и принимала продолжительное принужденное положение, если к ней слегка прикоснуться, осторожно дунуть, капнуть водой или приблизить край слуховой трубки, к другому концу которой приложены часы.

    Слух

    Дж. Брэйд при помощи довольно точных измерений показал, что слух у загипнотизированных бывает в 12 раз острее, чем в нормальном состоянии. Аналогичные наблюдения были им сделаны в области чувств, обоняния и осязания (Braid, 1843). «Не существует сомнений, — говорит Бони, — что посредством гипнотического внушения можно увеличить остроту слуха и ускорить время реакций на слуховые и осязательные ощущения» (Бони, 1888, с. 54).

    Эжен Азам сообщает о сомнамбуле, девице X., которая всякий раз резко откидывала голову назад с выражением страдания на лице, когда слышала звук голоса Азама, разговор присутствующих или уличный шум. Она слышала разговоры, происходившие на нижних этажах здания. Слух, по данным Азама, достигал у нее такой остроты, что тиканье часов она слышала на расстоянии 8–9 метров, причем вследствие этого казалась утомленной и страдающей, как от шума экипажей, громких голосов и т. д. (Azam, 1860, р. 24).

    М. Критчет (Critchett), известный английский окулист, сообщил в 1845 году в письме к капитану Джемсу, что загипнотизированный им субъект слышал тиканье карманных часов, куда бы их ни прятали, при этом он еще называл место, где спрятаны часы (цит. по: Карпентер, 1878, с. 39).

    Известный американский специалист по нервным болезням Г. М. Бирд пишет: «Д-р С. В. Митчел рассказывает об одной сомнамбуле, которая слышала через две большие гостиные звук, извлекаемый при проведении булавкой по двери. Хотя лицо, державшее эту булавку, ровно ничего не слышало. Усиление слуха — состояние, часто наблюдаемое при истерии, — может быть настолько значительно, что даже самый слабый шепот, который остается не замеченным для близко стоящих людей, отчетливо слышится больным на значительном расстоянии» (Beard, 1869, р. 217–221).

    Наблюдения Бернгейма также свидетельствуют о гиперестезии слуха. «Один сомнамбул в присутствии моего коллеги, г-на В. Карпентера, подражал моим движениям, не видя их, так как я стоял позади него. Я вращал руками, он также стал вращать; я пошевелил ногой, он также стал шевелить. Как же он узнавал о моих движениях? Вскоре я убедился, что он разгадывал мои движения по звуку. Стоило мне выполнять движения без шума, избегая всякого трения одежды, он оставался неподвижным» (Bemheim, 1887, с. 25).

    Вот что передает Ш. Рише о своих опытах по проверке слуховой чувствительности, проводимых в госпитале Божон над больной Франсуазой. Загипнотизировав ее вечером, около 6 часов, он приказал ей спать. Этот опыт он производил на своих ночных дежурствах, что позволяло ему в течение ночи раз пять или шесть пытаться неслышно к ней подкрасться. Но как бы он ни изощрялся в предпринимаемых мерах предосторожности, она всякий раз слышала его приближение (Рише, 1885, с. 54).

    Профессор Крафт-Эбинг внушил Ирме, что она оглохла. И действительно, она тут же перестала на что-либо реагировать. Исследования сердечной и дыхательной деятельности показали, что, несмотря ни на какие неожиданно производимые пронзительные звуки, их работа протекала стабильно. Но стоило на тыльной стороне предплечья написать слова: «Вы снова слышите» — слух тут же возвращался, а вместе с ним и реакции. Гипносомнамбулизм обострил кожную чувствительность Ирмы до такой степени, говорит знаменитый психиатр, что она реагировала на слова, которые писали не только в любом месте спины, но и на любой части ног и т. д. (Крафт-Эбинг, 1889, с. 87)

    В перечисленных примерах мы получили очередное доказательство, что гипносомнамбулизм предполагает более острую чувствительность вегетативной нервной системы, нежели бодрствование. При этом наблюдаются явления гиперестезии или гипоэстезии, а также анестезии.

    Добавим сюда целый ряд опытов, поставленных профессором Э. Ф. Беллиным с находящейся на лечении в харьковской больнице Медицинского общества Мартой Э. 5 января и 29 марта 1898 года в Санкт-Петербургском обществе экспериментальной психологии он сообщил: «Обострение слуха Марты Э. доходило до такой степени, что она слышала все мои разговоры с врачами и служащими, происходившие в пятой или шестой от ее палаты комнате. Это повторялось каждый день и даже тогда, когда Марту перевели на второй этаж». Но если Беллин в разговорах не участвовал, то порог ее чувствительности к звукам повышался. Об этой избирательности сомнамбул мы говорили и еще не раз будем к ней возвращаться как к свидетельству незримой связи между гипнотизером и пациентом.

    Чувства

    Профессор Э. Ф. Беллин, приступая к исследованию больной, обнаружил у нее сильную гиперестезию на всей левой половине тела и полную нечувствительность на правой стороне. Различие в чувствительности левой и правой стороны замечалось не только на коже, но и со стороны других органов чувств, что позволило Беллину диагностировать у больной так называемую большую истерию. Во время очередного лечебного гипнотического сеанса ему удалось перевести гиперестезию с левой стороны тела на правую сторону. Когда Беллин исследовал на Марте известное при истерии явление (перенос магнитом чувствительности с одного места тела на другое), он обнаружил у нее повышенную чувствительность к магниту. Исследование приходилось проводить после наркоза хлороформом, настолько непереносимым было для нее ощущение магнита. Когда действие наркоза прекратилось, Марта, ужасно негодуя, выбросила магнит в окно. В первый момент девушку, конечно, заподозрили в притворстве и, чтобы проверить обоснованность ее претензий к магниту, попробовали внести магнит в больничную палату незаметно для нее. Но как только это случалось, она сейчас же начинала отчаянно вопить, что чувствует влияние магнита, причиняющее страшные мучения. Даже во время глубокого сна пробовали класть магнит под ее кровать, однако она моментально просыпалась и оглашала возмущенными криками палату. Вот еще достойный пример. Исследование показало, что Марта даже с завязанными глазами чувствовала уже за сажень приближение к ней человека. Приближение на более близкое расстояние вызывало у нее судорожное сокращение мышц в левой стороне тела, особенно в мышцах левой руки. При самом легком прикосновении к левой стороне тела у нее развивался «полный столбняк». Беллин, подсаживаясь к Марте и приближая руку на расстояние двух аршин от ее руки, вызывал реакцию в виде мышечных сокращений и подергиваний, несмотря на то что глаза у Марты были плотно завязаны бинтом. Иногда с приближением руки Беллина Марта во всю силу своих легких кричала, что ее голову и тело режут на куски (Беллин, 1902, с. 69). Приведем другое доказательство изощренной чувствительности сомнамбул, взятое наугад из богатой коллекции авторитетного ученого Крафта-Эбинга. Ирма знала, что магнит влияет на мышечную систему, и этого знания (бессознательного самовнушения) было достаточно, чтобы магнит или полотенце, покрывающее ее, вода, стоявшая вблизи магнита и поданная для мытья рук, вызывали сведение мышц. Но это происходило тогда, когда их подавал тот, кто погрузил ее в гипносомнамбулизм. В других руках эти предметы были абсолютно индифферентными и не действовали. Опыты повторялись многократно, но результаты были одинаковыми и при завязанных глазах, и когда подкрадывались с магнитом сзади. Если специально не внушалось, что, выйдя из гипносомнамбулизма, она не будет реагировать на магнит, то, когда она мыла руки и вытирала их полотенцем, лежащим на магните, ее руки деревенели и ей приходилось держать полотенце в сведенных судорогой кулаках (Крафт-Эбинг, 1889, с. 78).

    В известном сочинении Делёза («Критическая история животного магнетизма») приводится рассказ профессора физики в Берлине Р. Эрмана (1764–1851) об одном чувствительном субъекте, Биллинге. Этот восемнадцатилетний кандидат богословия любил бывать у известного эльзасского слепого баснописца Пфеффеля[121], родственника Эрмана. Однажды Пфеффель предложил молодому человеку пройтись с ним по саду. Во время прогулки, держась за руку Биллинга, тдфеффель заметил, что каждый раз, когда они проходили мимо одного и того же места, рука молодого человека начинала дрожать. Сначала Биллинг отказывался сообщить причину такого непонятного беспокойства. Но потом, уступая настоятельной просьбе Пфеффеля, объяснил, что, вероятно, на этом месте захоронено чье-нибудь тело, так как он испытывает какое-то тревожное чувство, которое всегда овладевает им вблизи трупа.

    Вечером того же дня, снова прогуливаясь с баснописцем, молодой человек заявил, что видит над этим местом светящуюся прозрачную фигуру женщины. Пфеффель, которого Биллинг не решился сопровождать, сам подошел к «призраку» и стал колотить его палкой. Несколько дней спустя по приказанию Пфеффеля на этом месте была вырыта глубокая яма, на дне которой под слоем извести обнаружили скелет человека. Удалив останки, яму засыпали и заровняли. Через три дня Пфеффель снова отправился в сад, взяв с собой Биллинга, который ничего не знал о происшедшем. На этот раз молодой человек не проявил беспокойства (Deleuze, 1819).

    Зрение

    Более всего накоплено опытных данных, показывающих повышение в гипносомнамбулизме остроты зрения. Французский нейрофизиолог д-р Тагэ (Targuet) оспаривает заключение английского психиатра Г. Тьюка, будто бы в гипнозе острота зрения бывает значительно понижена. Эксперименты Тагэ с девятнадцатилетней девушкой Ноэль не только опровергли это утверждение, они показали, что острота зрения превосходит все мыслимые фантазии. Он рисовал у нее на лице штрихи и т. п., затем предлагал смотреть на лист обыкновенного глянцевого картона, и она видела отраженные на нем художества экспериментатора; позади ее головы держали книгу, и она видела в этом импровизированном зеркале буквы в обратном порядке (как в обыкновенном зеркале) и читала их справа налево.

    Обострение зрения беллинской Марты Э. доходило часто до того, что она читала, написанное самым мелким и тонким почерком на перевернутом листе бумаги. Острота зрения Марты была подробно исследована харьковским профессором глазных болезней Пиршмаком. Выяснилось, что правый глаз видит хуже левого. Он различал только цвета, левый — самые незначительные их оттенки. Шрифты, читаемые нормальным глазом на расстоянии 20 футов, Марта читала на расстоянии 50 футов. Опыты, производимые в присутствии врачей больницы, показали, что) Марта могла читать написанное на листе бумаги, даже если его сворачивали в шесть слоев, но за этим пределом чтение еш не удавалось (Беллин, 1902, с. 70).

    Д-р Ш. Дюфау из французского города Блуа сообщает в журнале «Научное обозрение», что наблюдал сомнамбулу, которая в кромешной темноте точно сортировала ткани по оттенкам цветов (Revue scientifique, 15 juillet, 1876).

    Александр Бертран рассказывает, что его подопечный, принимая бутылку за зажженную свечу, работал в потемках. Но если в его комнату проскальзывал слабый свет, например луны, он жаловался, что солнце ослепляет его. В другой истории семинарист, вставая ночью в припадке сомнамбулизма, принимался писать проповеди. Когда его рукопись закрывали листом чистой бумаги, он все равно продолжал писать на новом листе не останавливаясь, даже если его прерывали на полуслове (Bertrand, 18216).

    Алексия[122]

    Австрийский психшатр Генрих Оберштейнер сообщает об удивительном опыте… Находящийся в гипносомнамбулизме испытуемый хорошо читал слова и целые строки при слабом освещении, тогда как то же самое при хорошем освещении и наяву он не мог разобрать вплоть до одной буквы (Оберштейнер, 1887, с. 11). Сомнамбула А. Бергсона свободно читала печатный шрифт, отражавшийся на роговой оболочке глаз экспериментатора, читавшего книгу. Согласно вычислениям шрифт на роговой оболочке глаз экспериментатора равен 0,01 мм. Удивительным было и другое: она срисовывала клетки микроскопического препарата 0,06 мм в диаметре, при этом не прибегая к его увеличению.

    Отдельным сомнамбулам, заявляют наблюдатели, достаточно света, пропускаемого игральными картами, чтобы узнавать с изнанки каждую из них. Сомнамбула Азама, девица X., в полной темноте сразу продевала нитку сквозь очень тонкое игольное ушко. Она писала совершенно правильно даже тогда, когда между ее глазами и бумагой держали толстую книгу (цит. по: Маренн, 1899, с. 70–71).

    Обоняние

    Подобно зрению, слуху, осязанию в гипносомнамбулизме обостряются также вкус и обоняние. Последнее констатировано еще Брэйдом, говорит профессор Прейер. Перед испытуемым клали носовые платки, и он отыскивал, кому какой принадлежит (Ргеуег, 1891). Та же испытуемая Азама откидывала голову назад с выражением страдания на лице. На вопрос, почему она это делает, она ответила: «Запах табака, который вы носите с собой, мне невыносим». Азам был очень удивлен, так как при тщательном осмотре карманов он обнаружил едва заметные крошки табака.

    Однажды, когда Марту привели в кабинет Беллина, она схватилась за горло и, задыхаясь, закричала: «Здесь есть амилнитрит. Я не переношу этого запаха! Я задыхаюсь!» Эта выходка Марты вызвала у Беллина недоумение. Тем не менее он стал искать препарат, однако не нашел. Она не сдавалась, и профессору ничего не оставалось, как продолжать поиски. Наконец после долгих розысков ему удалось найти в своем кабинете, в глубине шкафа, в закупоренной банке, среди груды разных лекарств маленькую, также закупоренную бутылочку, в которой находилось несколько капель амилнитрита. Эта бутылочка простояла много лет, и о ней все забыли. После того как ее унесли, Марта стала свободно дышать (Беллин, 1902, с. 77).

    О тонкости обоняния говорит следующее сообщение А. Молля. В присутствии сомнамбулы разрывали на маленькие кусочки большое число визитных карточек, между тем она узнавала, от какой карточки какой кусочек взят (Молль, 1903). В. Карпентер рассказывает об опыте, в котором сомнамбула узнала, кому из десяти человек принадлежат перчатки, которые ей дали обнюхать (Карпентер, 1886). Исследователь Сенклер (Senclaire) описывает похожий опыт, в котором, несмотря на то что его испытуемого старались всячески сбить с толку, он все же узнавал по запаху, кому из восьми обнюханных им присутствующих принадлежит каждый из восьми заранее предложенных ему для эксперимента платочков.

    Д-р Тагэ рассказывает, что Ноэль обладала потрясающим обонянием. В гипносомнамбулизме ей предлагали обнюхивать различные предметы — ключи, запонки, браслеты, монеты и т. д., принадлежащие совершенно незнакомым ей лицам, после чего она проходила мимо этих людей и, повторно обнюхав каждый предмет, вручала его владельцу. Затем проверке подвергли ее анализатор вкуса. Она сумела отличить примесь сотых долей грамма известных веществ: сахара, соли и т. д. Однажды Тагэ разорвал визитную карточку на мелкие кусочки и спрятал обрывки в другой комнате под ковром, за мебелью, в цветочных горшках, в печи, в карманах присутствующих. Один из оставшихся обрывков был дан для обнюхивания Ноэли, которая в это время под присмотром находилась в другой комнате. Она обнюхала его несколько раз, несколько мгновений постояла в нерешительности, затем без колебаний устремилась в комнату, фыркая, как собака. Вдруг она остановилась, фыркнула еще раз и, ощупав ковер, приветствовала радостным криком первую находку в виде одного из обрывков. Найдя таким образом все обрывки, она соединила их в одно целое, получилась исходная визитная карточка.

    Во время того как она составляла из кусочков визитную карточку, ей завязали глаза повязкой, но она продолжала работу, ощупывая каждый обрывок картона по нескольку раз, как будто ничего не произошло, и точно вставляя его на соответствующее место. Д-р Тагэ решил усложнить опыт. Он поручил одному из коллег незаметно изъять несколько обрывков картона. Бесстрастно работавшая Ноэль вскоре стала грустной, беспокойной, затем она прекратила работу и пересчитала обрывки, как будто знала их первоначальное количество. Вдруг лицо ее исказилось, глаза загорелись, и она как фурия бросилась на похитителя, крича и отчаянно жестикулируя, колотя его с необычайной свирепостью по спине. Он попытался вырваться, поспешил на выход, но она неотступно преследовала его до тех пор, пока не отняла недостающие обрывки (Targuet, 1884,1, р. 325).

    Э. Беллин сообщает, что обоняние Марты Э. было обострено настолько, что она могла по запаху определять, кому из врачей принадлежит та или другая данная ей в руки вещь (Беллин, 1902, с. 69). Д-р Аренд и другие месмеристы приводят множество подобных свидетельств.

    В. В. Битнер рассказывает, как в период посещения Парижа он оказался свидетелем любопытнейших опытов, которые проводили Ж. Б. Люис, Ж. Анкосс[123] и Альберт де Роша[124]. Опыты проводились у фотомастера Надара[125], который за свои замечательные по глубине психологических характеристик фотопортреты деятелей французской культуры («Ш Бодллер», «Э. Делакруа») попал в энциклопедию. Перечисленные исследователи выявляли реакцию загипнотизированньих при воздействии на их негативы и позитивы. Как происходило это действие? Фотоаппарат находился в так называемом магнетическом круге, по терминологии де Роша. Находясь на расстоянии двух метров от испытуемой, г-жи Люжс, которая не видела, чем он занят, де Роша сделал ногтем две глубокие царапины на негативе ее фотографии, при этом, он повредил слой желатина. Г-жа Люкс закричала от боли и впала в каталептическое состояние. Через несколько минут на правой руке г-жи Люкс появились две красные царапины, расположение которых соответствовало месту на поврежденном негативе. Присутствовавший во время опытов Ж. Анкосс констатировал целостность эпидермы (верхнего слоя кожи) и красноту подкожных слоев. Когда де; Роша спустился вниз в лабораторию для проявки фотографической пластинки, в момент погружения пластинки в проявитель г-жа Люкс почувствовала необычную свежесть. К ощущениям общей боли, возникающей при нанесении уколов булавкой негатива, присоединялась и сердечная боль. Она всякий раз возникала и тогда, когда раскачивали ванночку с проявителем. Де Роша говорит, что сердечная боль, сопровождающая движение проявителя в ванночке, явление нередкое. Он утверждает, что некоторые пациентки испытывают сердечную боль, когда возле них плещут воду, в которой они только что помыли руки или лицо.

    В другом опыте, когда фотографическая пластинка во время проявки была случайно разбита, испытуемая г-жа О. почувствовала болезненные спазмы в желудке. Стоит ли пояснять, что все ощущения возникают, когда испытуемая не видит манипуляций экспериментатора. Необходимо добавить слова Роша, что если снимок производился вне «магнетического круга», то перечисленных эффектов не наблюдалось (Битнер, 1903, с. 100). Приведем еще несколько опытов де Роша, которые скорее похожи на сон, чем на серьезные эксперименты. Тот факт, что Вильгельм Вильгельмович Битнер присутствовал на этих опытах, придает им вес и подтверждает, что это не остроумная выдумка. Де Роша поставил стакан воды в круг действия своей «магнетической силы», в котором находились две испытуемые. Произведя нужные ему опыты с водой, Роша вылил ее за окно. Ночь была морозная, выплеснутая вода замерзла. По этой причине у обеих женщин всю ночь наблюдались «сильнейшие колики и жесточайший озноб».

    Апостол животного магнетизма полковник де Роша демонстрирует явление, напоминающее раппорт. Он помещает восковую куклу в окружающее сомнамбулу пространство, вследствие чего, по его мнению, между субъектом и статуэткой устанавливается чувственная связь. Далее он колет булавкой куклу, и это вызывает у сомнамбулы боль; берет у сомнамбулы несколько волосков и прикрепляет их к голове куклы, затем переносит ее в соседнюю комнату, где прикасается к волосам этой статуэтки. В момент прикосновения загипнотизированная открывает от боли глаза, восклицая, что у нее с корнями вырывают волосы (Битнер, 1899).

    Указанные феномены объясняются не магнетизмом де Роша, на чем он категорически настаивает, а раппортом, возникающим между гипнотизером и гипнотизируемым. Всякому, имевшему дело с сомнамбулами, известна их поразительная проницательность: все их внимание напряжено, каждое слово, любой жест и поза экспериментатора становится для них исходной точкой для самовнушения. Случаются и более поразительные вещи. Учитель Пьера Жане д-р Жибер говорит, что находящаяся в соседней комнате известная сомнамбула из Гавра Леония В. вскрикивала от боли даже тогда, когда он колол или щипал себя за руку (Жане, 1913, с. 112).

    Ш. Рише также приводит интересное наблюдение. Однажды он спросил у сомнамбулы, в котором часу произошло какое-то событие. Сначала женщина попросила немного подождать, затем сказала, что видит, и назвала точное время. «Она видела перед собой циферблат, — говорит Рише, — стрелки которого указывали время. Мышление, обладающее такой живостью, почти не может колебаться и изменяться, подобно нашему мышлению. „Я видел это своими собственными глазами“, — говорим мы, когда уверены в чем-нибудь. Но и сомнамбулы все видят отчетливо и ясно, поэтому и неудивительно, что они во всем твердо убеждены. Каждая мысль сомнамбулы равносильна ощущению. Они воображают, что видят все то, о чем думают» (Рише, 1885, с. 61).

    Пьер Жане пишет о естественной сомнамбуле, которая, будучи почти глухой, ничего не чувствующей и не видящей в обычный период времени, в состоянии искусственно вызванного сомнамбулизма слышит и проявляет тонкое чувство осязания и способность видеть даже в темноте (Жане, 1913, с. 125).

    Сомнамбула одарена утонченным чувствованием. Пьер Жане внушает сомнамбуле, что она видит портрет на абсолютно белом листе бумаги, взятом только что из вновь открытой пачки. Затем смешивают этот лист со многими другими, предварительно незаметно пометив его на обратной стороне. Сомнамбула почти всегда находит в пачке показанный ей лист и держит его в положении, в котором он ей предъявлялся. Это показывает, что она узнает его по таким мелким характерным признакам, которые недоступны обычному человеку (Жане, 1913, с. 142).

    Кроме Жане и Шарко этот же опыт многократно проделывал и Ж. Б. Люис из парижского госпиталя Шаритэ. Последний брал пачку стандартной бумаги и на обратной стороне одного из листов делал едва различимую пометку, чтобы самому отличить его от остальных. Затем он уверял Эстер, что на этом листе изображен портрет одного ее знакомого. Она видит портрет этого человека, радуется, что теперь у нее есть его фотография. После чего Люис смешивает листы. Но как бы тщательно он это ни делал, она всегда находит портрет.

    В другом опыте Люис дает Эстер очки с темными стеклами, за которые закладывает толстый слой ваты, и уверяет ее, что надеты увеличительные стекла. Она в восторге восклицает:

    — Как теперь все хорошо видно!

    — Читайте! — приказывает Люис, подавая ей утренний номер «Soleil».

    Эстер бегло читает отчет о бюджете, представленный в сенат (Яковлев, 1888).

    Из всего перечисленного мы можем заключить, что искусственные сомнамбулы обладают чрезвычайной остротой чувств, как будто вся их нервная деятельность сконцентрирована в одном органе, который в данный момент участвует в эксперименте. Это позволяет в некотором смысле истолковать довольно много явлений, которые казались загадочными и непонятными и эксплуатировались на все лады. Так, необычайная тонкость осязания и мышечного чувства, совершенно неприметная в бодрствующем состоянии, но резко проявляющаяся у сомнамбул, проливает свет, почему они могут обходиться без помощи зрения.

    Парестезия

    В гипносомнамбулизме легко добиться притупления, обострения или отключения слуха, зрения, обоняния, осязания. Английский ученый Руссель Рейнольд в 1869 году впервые указал на «возникновение двигательных и чувственных извращений реакций под влиянием идеи. Сомнамбул может держать в руке пылающий уголь, но чувствовать, что в руке у него лед, в том случае, если будет думать о кавказском леднике; и, наоборот, он может, не цепенея от холода, купаться в декабрьском снегу, представляя себе жару воображаемого лета» (цит. по: Карпентер, 1886).

    Внушением в гипносомнамбулизме можно разъединить интеллект и эмоции (разум и сердце). В результате получим парадоксальную ситуацию: чувство радости будет возникать при горестных событиях и, наоборот, грусть, тоска, отчаяние — при ощущении радости. Сомнамбула плачет, когда смешно, и смеется, ощущая горе.

    Влияние внушения на органы чувств изучалось учеными всесторонне. Было установлено, что в опущенной в ледяную воду руке после внушения «Тепло» сосуды расширяются, а бурная дыхательная реакция сменяется меньшей амплитудой с более редкой частотой. И наоборот: расширяющиеся сосуды находящейся в теплой воде руки на внушение «Холодно» сужаются. Соответственно меняется характер дыхания.

    У испытуемой К. И. Платонова, Шаповаловой, в бодрствующем состоянии и в гипносомнамбулизме неизменно возникала резкая эмоциональная реакция отрицательного (оборонительного) характера, сопровождавшаяся появлением на глазах слез в ответ на вдыхание запаха нашатырного спирта. После императивного внушения: «Это не спирт, это фиалки!» — ее реакция резко изменилась, и она вдыхала нашатырный спирт полной грудью. При этом брюшные рефлексы исчезли (Платонов, 1957).

    Эксперименты по извращению вкусовой чувствительности считаются хрестоматийными. Учеными было проведено множество опытов, в которых появлялись вкусовые ощущения при отсутствии соответствующего раздражителя. Например, внушалось: «Вы едите соленое, кислое, горькое и т. д.». В это время предлагались противоположные по вкусу продукты.

    Ван дер Вельден (1926) внушил загипнотизированному, что тот съел большое количество мнимого сахара, и вызвал у него сахарный диабет. Нильсену и Геерт-Юргенсену также удалось получить увеличение сахара в крови, когда они внушили загипнотизированному, что он пьет не воду, а густой раствор сахара. Сдвиг в противоположную сторону вызвал психиатр Юрий Александрович Поворинский (1895–1965), внушая: «Вы пьете дистиллированную воду!» В действительности был выпит концентрированный сахарный раствор. Результат оказался неожиданным: содержание сахара в крови не только не повысилось, но, наоборот, в первую треть опыта резко уменьшилось по сравнению с исходным (Поворинский, 1934).

    Внушением можно освободить от действия алкоголя и, наоборот, вызвать его действие. Первым, кто внушением устранил реальное опьянение, был Крафт-Эбинг. Он дал Ирме выпить ликер, внушая, что это вода. К. И. Платонов совместно с психологами А. Н. Мацкевич (1931), М. С. Лебединским (1941) и Е. Н. Козис (1951) развил эти опыты. Пяти испытуемым было внушено: «После пробуждения выпьете минеральную воду». Фактически они выпили 200 мл крепкого 20-градусного портвейна. Никаких внешних признаков опьянения, возникавших у них ранее после принятия алкоголя, не отмечалось. Это подтверждалось исследованием вегетативных реакций и поведением испытуемых.

    Профессор А. И. Сумбаев провел аналогичные опыты и при обследовании испытуемого не обнаружил признаков опьянения: пульс, давление, дыхание были в норме. При эксперименте обратного порядка (употреблено внутрь 200 мл 20-градусного портвейна, фактически было выпито такое же количество чистой воды) обследование указывало на изменения, соответствующие алкогольному опьянению. При этом внешнее поведение исследуемых, их вегетативные реакции, данные экспериментально-психологического обследования указывали на изменения, соответствующие таковым при реальном воздействии алкоголя, вплоть до электрокардиографической картины (Сумбаев, 1946). Но это не предел. Так, А. О. Долин купировал действие токсичных доз морфина (Долин, 1948).

    С. Фогель и А. Гоффер описывают случай, когда внушением удавалось снизить токсические явления, вызванные приемом препарата ЛСД-25. Спустя три недели эти авторы полностью воспроизвели синдром интоксикации данным препаратом с последующим его устранением тем же путем (Fogel, Hoffer, 1962, p. 11–16).

    Врачи Маркус и Сальгрен в стокгольмской нервной клинике внушением ослабили влияние на вегетативную нервную систему адреналина, атропина, пилокарпина, а также им удалось снизить воздействие инсулина на содержание сахара в крови больного диабетом. Это произошло путем внушения, что впрыскивается вода, в то время как фактически имела место инъекция одного из перечисленных веществ (Marcus, Sahlgreen, 1923).

    Ленинградский психоневролог Т. А Гейер сообщает об экспериментах, в которых сомнамбул вместо слабительного получал опий или вместо средства, вызывающего запор, — касторовое масло. В результате наступало не закономерное медикаментозное, а именно суггестивное действие.

    Московские ученые 2-го Мединститута под руководством профессора Д. И. Шатенштейна изучали влияние внушения на органы слуха. Испытуемому было внушено, что с включением света или при звуке упавшей спички он услышит очень сильный звук — пушечный выстрел. Проверка показала, что после «выстрела» чувствительность слуха снизилась очень резко — в среднем от 8 до 20 децибел, то есть произошло оглушение, контузия (Шатенштейн, 1935). Другой опыт является еще более демонстративным. В бодрствующем состоянии внушалось: «Заснете при сильном стуке молотком по железу!» Этого было достаточно, чтобы почти одновременно с ударом молотка возник сон. Запись на барабане кимографа отметила уплощенное поверхностное дыхание (там же). Известный психиатр В. В. Срезневский утверждает, что при внушенной глухоте даже выстрел из револьвера у самого уха сомнамбулы не вызывает дыхательной реакции (Срезневский, 1926).

    Перечисленные эксперименты показывают, что в гипносомнамбулизме можно внушить противоположное действительности и вызвать реакцию, которая прямо противоположна действительному раздражению. Последнее говорит о том, что находящиеся в гипносомнамбулизме поддаются влиянию слов больше, чем воздействию реальной среды. Иначе говоря, сомнамбулическое состояние устанавливает прямую связь между словами оператора и программирующим блоком мозга ж, соответственно, теми функциями, которыми он управляет.

    Эти выводы вполне согласуются с исследованиями А. О. Долина, который показал, что благодаря мощной регуляторной деятельности коры больших полушарий могут значительно изменяться интенсивность и характер реакций организма на многие токсические и патогенные вещества (опыты Гейера) (Долин, 1934).

    В этой связи следует вспомнить об опытах М. Н. Ерофеевой, поставленных в лаборатории И. П. Павлова. В этих опытах болевое раздражение, вызываемое электрическим током, она сделала условным сигналом пищевой реакции.

    Постсомнамбулические внушения

    Ключ к тайнам душевной жизни лежит в психологии бессознательной психики.

    Фрейд

    Карл Александр Фердинанд Клуге (1782–1844), профессор Императорской прусской медико-хирургической академии, в своем исследовании животного магнетизма, изданном в Вене в 1815 году, описывает один из первых опытов с отсроченным внушением, проделанных магнетизером Монилессо[126]. Суть одного из них в том, что Монилессо внушил молодой девушке мысль прийти в дом, в который она ни за что не хотела идти в бодрствующем состоянии. Сам Монилессо издал описание этого опыта в 1789 году под названием «Neurolog. Centralbl». У бременского врача Адольфа Фердинанда Веингольда тоже есть подобное наблюдение (Wemgold, 1805, s. 124).

    С трудом верили, что женщина могла забыть содержание внушения и через неделю пришла в указанное место в назначенный час, не зная истинной причиной своего визита. Многие ученые выражали сомнение в возможности такого опыта, хотя еще в 1823 году Бертран считал его банальным. Александр Бертран, о котором в свое время расскажем, лучше своих современников понимал роль постсомнамбулического внушения. Одним из первых он описал любопытный опыт: внушил загипнотизированному прийти в назначенный день и час в Политехническую школу, где он преподавал. «Чтобы он выполнил это внушение, — говорит Бертран, — вовсе не нужно об этом напоминать, когда он проснется. В назначенное время, независимо от него, явится желание сделать то, что ему внушили, причем субъект не сможет дать себе отчет, что именно толкает его действовать в этом направлении» (Bertrand, 1823, р. 199).

    Сходную мысль высказал Делёз: «Магнетизер может внушить находящемуся в сомнамбулизме субъекту какую-нибудь идею или действие, которое он должен выполнить наяву, сам не зная почему. Магнетизер может внушить сомнамбуле: „Вы вернетесь домой в таком-то часу; сегодня вечером не пойдете в театр; без сопротивления выпьете такое-то лекарство и т. п.“. Сомнамбула почувствует склонность сделать все, что ей было предписано, не подозревая, что это лишь внушение» (Deleuze, 1825, р. 118).

    Впоследствии внушение с отложенным сроком исполнения было названо постсомнамбулическим. Дальнейшие опыты с этим типом внушения подтвердили, что действия могут быть выполнены под влиянием представлений, неизвестных испытуемому. Иначе говоря, причина выполнения постсомнамбулического внушения лежит вне поля контролируемой части сознания, что объясняет отсутствие воспоминаний у сомнамбулы. Магнетизер Альфонс Тэста так восхитился возможностью постсомнамбулического внушения, что предлагал таким образом «регулировать физическую и моральную жизнь усыпляемого субъекта и способствовать его моральному усовершенствованию» (Teste, 1845, р. 431).

    Сцена гипнотизации.


    Высокий авторитет Ш. Рише как ученого окончательно убедил исследователей в реальности постсомнамбулического внушения. И с тех пор, как он об этом написал в статье «Провоцированный сомнамбулизм», опубликованной в № 11 журнала «Анатомия и нормальная физиология и патологии человеческой души» (1875 г.), научный мир признал его реальность. Целая плеяда замечательных ученых приступила к изучению этого рода внушений и «открыла» один за другим все факты, уже известные прежним магнетизерам.

    В июле 1889 года Фрейд отправился в Нанси, где наблюдал опыты Бернгейма с постсомнамбулическим внушением. Эти опыты произвели на него глубокое впечатление.

    Что же так поразило Фрейда? Бернгейм внушил испытуемому, что после того, как тот будет выведен из гипносомнамбулического транса, он должен взять с вешалки зонтик одного из гостей, открыть его и пройтись дважды по веранде. Он взял, как ему внушили, зонтик, правда, он не открывал его, но покинул комнату и дважды прошелся по веранде, после чего вернулся. Когда Бернгейм попросил его объяснить свое по меньшей мере странное поведение, тот заявил, что «дышал воздухом», настаивая, что имеет привычку иногда именно так прогуливаться. Когда же его спросили, почему у него в руках чужой зонтик, он крайне изумился и, смутившись, поспешил отнести его на вешалку.

    В эксперименте Бернгейма Фрейда ошеломил следующий факт: человек совершает поступок по причине, ему самому неизвестной, а впоследствии приводит правдоподобные объяснения своим несообразным действиям, при этом он совершенно искренен. «Не так ли ведут себя люди в обычном состоянии, — спрашивает Фрейд, — находят причины своим поступкам? Хотя давно замечено, что объяснения, которые люди пытаются приводить, не всегда заслуживают Доверия». Это наблюдение Фрейда стало краеугольным камнем его теории человеческого поведения.

    Эффект постсомнамбулического внушения Бернгейм представил в виде следующей схемы: 1) инструкция — цель, которую испытуемый получает в условиях гипносомнамбулического состояния его сознания; 2) та же самая инструкция — цель, которую испытуемый в постсомнамбулическом сознании реализует не осознавая; 3) противоречивость его постсомнамбулического сознания, что выражается в рационализации[127] им не столь уж уместного в данном случае поступка.

    Пожалуй, именно последнее, третье обстоятельство и вызвало особое удивление Фрейда. Благодаря этому изумлению он сумел в дальнейшем обнаружить «скрытое лицо» бессознательного, что ускользнуло от Шарко, Бернгейма и других гипнологов его времени. Много позже он описал это впечатление: «Впервые бессознательные гипнотические явления стали чем-то реальным, осязаемым, доступным опытной проверке. Опыты с сомнамбулизмом, и в особенности с постсомнамбулическим внушением, наглядно показали существование бессознательного психического и способ его функционирования» (Freud, 1968, s. 267). Из этого понятия динамического бессознательного Фрейд вывел известные теперь следствия — влечения, вытеснения, игры сопротивления и пр. Отсюда фрейдовское признание «долга перед гипнозом»: «Значение гипноза в развитии психоанализа невозможно переоценить. С теоретической и практической точек зрения психоанализ опирается на наследие гипнотизма» (ibid, s. 407).

    Опыты с постсомнамбулическим внушением показали, что чувства и стремления могут направлять поведение субъекта даже тогда, когда они не осознаются им. Например, если внушить испытуемому, чтобы он, выйдя из гипносомнамбулизма, выполнил какое-либо действие, он его обязательно осуществит. Однако объяснить свое подлинное побуждение к этому действию не сможет. Тем не менее будет придумывать внешне логичный мотив. Подобные феномены подготовили представление о том, что сознание не является «хозяином в своем собственном доме», оно маскирует непостижимые для индивида мотивы его поступков.

    Бессознательная память

    Осуществление постсомнамбулического внушения происходит при посредстве, как ее назвал Ш. Рише, бессознательной памяти. Ей мы обязаны тем, что действие, внушенное в гипнозе, выполняется в любой назначенный момент. Эти опыты рельефно проиллюстрировали основную черту внушения — автоматизм и существование бессознательной части психики: мощных и скрытых от сознания психических процессов.

    Бессознательная память действует и в обычном состоянии. Приобретенные сведения (события, образы, идеи) существуют в нашем мозгу, и мы не имеем о них никакого представления. Так может продолжаться в течение месяцев, лет, иногда больших периодов жизни. Услышанное однажды имя человека, которого знали в детстве, даже после сорока лет может пробудить цепь ассоциаций или ряд событий, образов, идей, которые дремали в нашей памяти и которые с тех пор в ней не возникали и, быть может, никогда не возродились бы, не услышь мы это имя. «Все последующее, — говорит В. Г. Белинский, — есть результат предыдущего; разумная мысль есть чисто только сознанное предание темной старины, а знание часто есть уяснение только предчувствия» (Белинский, 1941).

    Все сведения, все приобретения памяти, дремлющие в нашем мозгу, могут в какой-нибудь момент вновь спонтанно возродиться. Однако между обычной бессознательной памятью и бессознательной памятью загипнотизированных существует различие. Если внушить в гипносомнамбулизме, что через 10 дней в 5 часов субъект раскроет поваренную книгу на 25-й странице, то эта могущественная идея в назначенный час заставит его выполнить внушение. Однако эта идея не может прийти раньше внушенного срока, хотя бы он знал, что ему сделано внушение, о чем его заранее предупредили. Перед ним можно положить книгу, раскрытую на 25-й странице, а идея останется скрытой и не обнаружится До внушенного срока. Но в срок она внезапно возникнет в уме и фатально побудит действовать. Таким образом, существенное отличие постсомнамбулического внушения заключается в том, что внушение осуществляется только в назначенный час и не может осуществиться в другой, даже если появятся ассоциации, которые напомнят об этом.

    После того как мы сформулировали центральную концепцию постсомнамбулического внушения, можно перейти к опшсанию опытов. В 1820 году генерал Нуазе внушил прусскому драгунскому офицеру, находящемуся в состоянии гипносомнамбулизма, чтобы он пришел к нему в назначенный день и час. Когда тот явился, генерал спросил: «Почему вы пришли, мы ведь не договаривались?» — «Я не знаю почему, просто почувствовал, как словно что-то толкает в спину в направлении вашего дома». Вновь загипнотизированный, офицер снова явился. На сей раз мотивировка была такая: «Я явился только потому, что обещал».

    Что замечательного в постсомнамбулических опытах, так это скрытое сознание, которое сохраняет воспоминание о внушении в течение весьма долгого времени, причем испытуемый не осознает, что информирован о его существовании. Следующие примеры достаточно наглядно обрисуют роль неосознаваемых психических процессов в постсомнамбулических опытах.

    Однажды к автору этих строк в гости пришли поклонники. Естественно, разговор вращался вокруг гипносомнамбулизмса. Одна из гостей, солидная дама, предложила себя в качестве испытуемой. «Внушите что-то оригинальное», — попросила она. Загипнотизировав ее, я внушил, что когда она выйдет из гипносомнамбулизма, то почувствует острое желание снять обувь и поставить ее в центр обеденного стола, затем откроет зонтик, находящийся в шкафу, и сядет за стол. Открывшая глаза гостья производила впечатление человека, который тщится что-то вспомнить. Постепенно на ее лице отразилась внутренняя борьба, чем-то она была весьма озадачена. Но вот еще одно мгновение растерянности, и она решительно тянется к туфлям, снимает их и деловито втискивает между тарелками с едой. Обведя взглядом сидящих за столом, (Словно ища поддержки, она встала, украдкой достала из шкафа зонт, раскрыла его и с улыбкой села за стол. Ее смех говорил о том, что одна часть ее личности наблюдает за другой, сознавая абсурдность этих действий. Тем не менее другая действовала, полностью находясь во власти внушения.

    Интересное наблюдение приводит ассистент Бернгейма Моссэ. Загипнотизировав женщину, он внушил ей, что, выходя из кабинета, она увидит своего мужа. Она негодует по поводу внушения, вся трясется, поскольку питала к мужу страшную ненависть. Даму «будят», она прощается и направляется к выходу. Вдруг ее глаза расширяются от ужаса, она столбенеет и, падая на колени, кричит: «А, это ты презренный муж!» В полном отчаянии женщина рвет на себе волосы, срывает с шеи платок и раздирает его в клочья. После отмены внушения она встает, улыбается, ничего не помнит и удивляется, видя платок разорванным.

    Профессор Бернгейм рассказывает об одном забавном опыте. Он внушил своему другу доктору Кл., что тот увидит одного из их общих друзей, г-на Ст., выбритым только с одной стороны и с громадным серебряным носом. Когда Кл. разгипнотизировали и его взгляд случайно упал на Ст., он прыснул: «О, вы, однако, сделали себе парик и заставили побрить себе одну щеку! А нос! Вы стали настоящим инвалидом». На этом розыгрыш не кончился. Бернгейм внушил Кл., что во время обхода больничных палат вместо больных он увидит на каждой кровати большую собаку. Выйдя из гипносомнамбулизма, Кл. необычайно был удивлен, что находится в больнице для собак.

    Ипполит Бернгейм предложил находящемуся в гипносомнамбулизме больному Ш. выпить бутылку зейдлицкой воды, чтобы избавиться от запора. Больной Ш. тотчас же берет воображаемую бутылку, наливает ее содержимое в воображаемый стакан и выпивает подряд один за другим три или четыре стакана. При этом недовольно бурчит, что напиток горький.

    В последующие несколько дней больной испытывает реальные результаты воображаемого слабительного.

    В другом опыте Бернгейм спрашивает у больной Мари Г.: «Вы вставали ночью?» — «Нет». Бернгейм внушает: «Вы вставали четыре раза и ходили в туалет. Отправившись в четвертый раз, упали и ушибли себе нос. Когда вы выйдете из гипносомнамбулизма, никто не будет в состоянии убедить вас в обратном».

    Как только она открыла глаза, Бернгейм спросил: «Как вы себя чувствуете?» — «Хорошо. Но этой ночью у меня был понос, я вставала четыре раза, даже упала и ушибла себе нос». — «Это вам снилось. Ведь раньше вы не наблюдали за собой ничего подобного, и никто не видел, чтобы вы куда-то ходили». Мари Г. упорно настаивала на своих словах: ей ничего не снилось и она прекрасно помнит, что вставала.

    Аналогичные эксперименты ставил барон Крафт-Эбинг. Он показал, что внушением можно вызвать стул с точностью до минуты и, наоборот, парализовать действие слабительного. Предложив Ирме порцию касторового масла, достаточную, чтобы тут же прослабило, он внушил ей, что это произойдет лишь спустя 48 часов. Все в точности так и вышло. В такой же мере эффективно действовало внушение на вызов рвоты и ее купирование (Крафт-Эбинг, 1888).

    Ипполит Бернгейм внушил одной даме, что после выхода из гипносомнамбулизма она будет видеть портрет мужа в течение 24 часов. Внушение реализовалось в полной мере. Примечательно, однако, то, что она отдавала себе отчет, что портрета физически нет. В следующем опыте Бернгейм внушил своему пациенту, что тот найдет у своей кровати даму, которая поднесет ему корзинку с земляникой и получит от него благодарность. После чего он будет есть землянику. Спустя полчаса, разбуженный, он идет к своей кровати, говоря: «Здравствуйте, сударыня. Весьма вам благодарен». Целует ее руку и, желая вызвать зависть, показывает Бернгейму взглядом на воображаемую корзинку земляники. Бернгейм спрашивает: «А где дама?» — «Она ушла вот по этому коридору».

    Пациент ест землянику, осторожно отправляя в рот ягоду за ягодой и брезгливо отбрасывает приклеившиеся к пальцам стебельки. Время от времени он так реально вытирает руки, что у наблюдающих за ним докторов появляется оскомина. Бернгейма так умилил вид этого больного, наслаждающегося витаминной продукцией, что он далее внушил ему съесть фиктивные вишни, персики, виноград и пр.

    Леопольд Каспер приводит экстраординарный случай, рассказанный ему Ф. О. Тиссье: «Проводя эксперименты с постсомнамбулическим внушением, я запрограммировал пальцы испытуемого: „Ваш указательный палец на правой руке будет означать воздержание, а на левой — половое желание. После дегипнотизации прикосновение к тому и другому пальцу вызовет соответствующую реакцию“. Однажды я забыл снять это внушение. В последующие 24 часа испытуемый предавался мастурбации, и у него периодически наступала эякуляция» (Tissie, 1890, р. 162).

    Доктор Тиссье за работой.


    Если предыдущий случай претендует на исключительность, то следующий вполне рядовой. Однажды, находясь на гастролях в подмосковном городе Дубна, наше внимание привлекла находящаяся на сцене экстравагантно одетая женщина. Она играла внушенную ей роль Аллы Пугачевой. Спору нет, Пугачева выглядела в ее дубненской трактовке оригинально. Это была причудливая смесь эстрадной звезды и провинциалки. Зрители веселились от души.

    Она всем понравилась. Совершенно неожиданно мне пришла в голову озорная мысль, выходящая за рамки моей обычной практики. Я внушил ей, что завтра, после ночного пробуждения, она ощутит неукротимое желание приехать на следующий концерт Гипнотического театра, который должен состояться в д/к Московского института стали и сплавов. Внушить-то я внушил, но из-за суеты напрочь забыл об этом. Каково же было мое удивление, когда на следующий день, в самый разгар представления, я заметил среди нескольких десятков танцующих на сцене знакомую белую кофту с голубым бантом на груди. О, ужас, это была вчерашняя «Пугачева».

    Не особенно доверяя тому, что причиной ее появления было внушение, я прямо на сцене спросил, предварительно выведя ее из сомнамбулизма: «А что вы здесь делаете?» — «Как что? — робко возмутилась она. — Вы же меня запрограммировали на то, чтобы я приехала».

    — «И что же?» — прикинулся я непонятливым. «А то, — вскипела она, — проснувшись утром, я почувствовала непреодолимое желание увидеть вас. Придя на работу, решила отпроситься, так как ехать в Москву на электричке часа четыре». Ожидая развязки, зрители затаили дыхание. «Вас отпустили?» — «Представьте себе — нет. Я разнервничалась и разругалась с начальством. Отчаявшись получить отгул, написала заявление об увольнении». Слушая ее, я все больше понимал, что моя шутка приобрела зловещий оттенок. Я чувствовал вину. Она продолжала: «Не дожидаясь резолюции, я собралась в дорогу. Дома, как назло, меня ждал сюрприз: сын вернулся из школы, избитый сверстниками. Увидев в нем очередное препятствие, я даже не пожалела его, чего ранее со мной не бывало, а отослала к бабушке. Какая-то неведомая сила вдруг вырвалась наружу и приказывала: ступай. И вот, преодолев все препятствия, я здесь».

    Комментарии, как говорится, излишни. Здесь сила постсомнамбулического внушения вполне очевидна. Однако неизвестно, как повела бы себя «Пугачева» при внушении другого характера и будь это внушение отсрочено на месяц. Могла бы она противостоять ему? Однажды создатель аутогенной тренировки профессор И. Г. Шульц, демонстрируя в 1924 году студентам феномены гипноза, положил девятнадцатилетнему юноше на тыльную часть руки монету и внушил, что она раскалена. Он рассчитывал, что если пузырь и не появится, то хотя бы кожа покраснеет. Но опыт не удался. Шульц говорит, что он мог предположить все что угодно, но не то, что произошло далее. Молодой человек сообщил ему через две недели, что каждое утро на тыльной стороне руки у него появляется безболезненный волдырь, который исчезает через пару часов (Шульц, 1926).

    Отсроченные на длительный срок внушения

    Рассмотрим постсомнамбулические внушения, рассчитанные на длительный период. Бернгейм рассказал, как приказал С. посетить его по истечении 13 дней в десять часов утра. На тринадцатый день он явился ровно в срок, проделав три километра от дома до госпиталя (Бернгейм, 1887, т. 1).

    Профессор Бони 29 июня 1885 года сообщил Обществу физиологической психологии о внушении, которое осуществилось спустя 172 дня. «14 июля 1884 года в Париже, пополудни, усыпив свою постоянную испытуемую г-жу А. Е. я внушил: „Вы увидите меня 1 января 1885 года в 10 часов утра. Я приду, чтобы поздравить вас с Новым годом, после этого я исчезну“. В назначенный день я находился в Париже, а г-жа А. Е. в своем доме в Нанси. Из рассказа ее подруги, а также других лиц стало известно, что 1 января в 10 часов утра в дверь А. Е. постучали. „Входите!“ — пригласила она. В комнату вошел пышущий здоровьем я, доктор Бони. Улыбнувшись, я поздравил ее с Новым годом. После чего, ни слова не говоря, поспешно откланялся, как будто опаздывал на поезд. При этом она заметила, что я был в летнем костюме (в том самом, в котором делал внушение), и только это удивило ее, учитывая, что была зима».

    Когда она рассказывала своей подруге и д-ру Льебо эту историю, они заметили, что Бони находился в это время в Париже и не мог прийти к ней 1 января. Но она продолжала настаивать, что видела меня, и даже теперь, несмотря на мои уверения, убеждена, что я был у нее.

    Последние два случая, которые мы приведем ниже, уникальны и только благодаря высокому авторитету ученых, которые их описали, не вызывают сомнений. Жюль Льежуа сообщает о постсомнамбулическом внушении, исполнение которого было отсрочено на 365 дней. Внушение, сделанное 12 октября 1885 года утром, в десять минут одиннадцатого, должно было осуществиться 12 октября 1886 года в тот же самый час. Льежуа в клинике Льебо внушил Паулю М. следующее: «Год спустя в это же время вам вздумается прийти к г-ну Льебо утром и сказать ему, что ваши глаза в течение всего года не вызывали нареканий, что вы считаете своим долгом поблагодарить за это его и г-на Льежуа. Вы выразите им обоим свои чувства и попросите позволения обнять их, на что они охотно согласятся. После этого вы увидите, что в кабинет доктора входят собака и ученая обезьяна, причем последняя будет сидеть на собаке верхом. Они будут проделывать различные штучки, которые заставят вас смеяться. Пять минут спустя вы увидите, что войдет цыган с прирученным медведем. Этот человек будет счастлив, найдя свою собаку и обезьяну, которых он считал потерянными, и, для того чтобы доставить обществу удовольствие, он заставит плясать своего медведя».

    Внушение исполнилось в точности, за исключением того, что Пауль не обнял Льебо и Льежуа, не видел медведя и вместо девяти пришел в десять минут одиннадцатого утра. Льежуа заинтересовался, почему произошел этот сбой. Он вновь его загипнотизировал и спросил:

    — Каким образом вы сейчас увидели обезьяну и собаку?

    — Вы внушили это мне 12 октября 1885 года.

    — Не ошиблись ли вы в часе, мне кажется, я приказал вам прийти в 9 часов утра.

    — Нет, это вы ошибаетесь! Я-то все помню. Вы усыпили меня не на этом стуле, на котором я сижу теперь, а на том, который находится напротив. Затем вы заставили меня пойти с вами в сад и сказали, чтобы я вернулся год спустя в этот же час. Это было в десять минут одиннадцатого, то есть я пришел вовремя.

    — Но почему же вы не видели медведя и не обняли ни г-на Льебо, ни меня?

    — Потому, что вы сказали мне это только один раз, между тем как остальная часть внушения была вами повторена.

    Профессор факультета психологии МГУ К. К. Платонов (сын известного психотерапевта К. И. Платонова) в книге «Занимательная психология» рассказывает, как однажды на троллейбусной остановке он оказался рядом со знакомым летчиком. Во время разговора профессор чихнул и вытер рот платком, а собеседник неожиданно прислонился к столбу и заснул. Дело в том, что это был бывший больной, который больше года назад лечился гипнозом. По ходу лечения не следовало применять обычный словесный сигнал «Спать!», и К. К. Платонов внушил ему, что тот будет засыпать, когда он вытрет рот платком. И забыл снять это внушение (Платонов, 1986, с. 17).

    Не многие лица восприимчивы к внушению на длительный срок. Сопротивление постсомнамбулическим внушениям гораздо сильнее, чем другим формам внушения. Отсроченное на время внушение обладает меньшей силой принуждения, чем непосредственно произведенное в гипносомнамбулизме. Отвлекаясь от индивидуальности загипнотизированных, следует сказать о том, что чем короче промежуток времени между внушением и временем его реализации, тем успешнее оно выполняется.

    Кроме того, выполнение постсомнамбулических внушений в большей степени зависит от их содержания, чем выполнение прямых внушений. Стало очевидным, что некоторые люди реагируют на одно внушение гораздо сильнее, чем на другое. Некоторые суггеренды исполняют только те внушения, которые не противоречат их нравственному чувству и не вредят материальному благосостоянию. Например, если нескольким людям внушить, чтобы они принесли через неделю расписку о своем долге в 50 тыс. рублей, то возможно следующее развитие событий: один не ощутит борьбы между своей волей и внушением и придет в назначенный срок, тогда как другой придет, не выполнив полностью внушение, а третий может не прийти вовсе, даже если содержание внушения не противоречит его нравственному чувству.

    Принимая во внимание честолюбивые стремления экспериментаторов, а именно желание блеснуть поражающими воображение результатами, следует с осторожностью относиться к сообщениям о больших сроках постсомнамбулического внушения. Классики гипнотизма называют следующие сроки успешного действия постсомнамбулического внушения: 1) Грассэ — 43 дня; 2) Льебо — 52 дня; 3) Бернгейм — 63 дня; 4) Молль — 4 месяца; 5) Бони — 172 дня; 6) Льежуа, Льебо и Больедруа — один год. Поззо сообщил, что отучил даму бояться грозы, причем внушение сохраняло силу в течение 26 лет.

    В выполнении отсроченного внушения профессор Бони видит результат бессознательной мозговой деятельности. Он говорит, что наш мозг — машина, работающая без нашего ведома, она занимается такой работой, которую мы и представить себе не в состоянии, и что «явления сознания — это лишь малая толика этой таинственной работы». Бессознательное измерение времени, продолжает Бони, одно из действий бессознательной мозговой деятельности. «Будучи атрофированной у цивилизованного человека, эта способность в значительной степени существует у дикарей и животных. Если хозяин замешкался, собака, привыкшая выходить с ним в известный час на прогулку, показывает своей выразительной мордашкой, что настал для этого час».

    Свои рассуждения профессор Бони иллюстрирует примером. Загипнотизированному внушили, что ровно через 123 дня он вложит лист белой бумаги в конверт и пошлет его по известному ему адресу. Через 23 дня его снова загипнотизировали и спросили, помнит ли он что-нибудь о внушении. Он повторил приказ о письме и добавил: «Осталось сто дней». Его спросили, считает ли он дни. «Нет, — последовал ответ, — это делается само собой».

    Ипполит Бернгейм не согласен с Бони. Он говорит: «Я понимаю бессознательную мозговую деятельность лишь настолько, насколько она относится к явлениям растительной жизни: мозг без нашего ведома принимает участие в актах кровообращения, дыхания, питания и пр. Но мысль с того момента, как она образовалась, всегда уже есть явление сознания: загипнотизированный, который крадет, повинуясь внушению, и сумасшедший, который убивает, знают, что они крадут и убивают. Если они не ответственны за свои деяния, то только потому, что их нравственное сознание извращено насильственным образом; безумие и внушение господствуют над всем их существом. Состояние их сознания изменено, как это может случиться и при сильных эмоциях, например при гневе. Субъект, придя в нормальное состояние, освободившись от власти внушения, безумия, гнева, возвратившись к обыкновенному состоянию, может все забыть. Однако его действие было сознательным, хотя воспоминание о нем теперь и изгладилось. Существуют скрытые идеи, но нет идей бессознательных» (Бернгейм, 1888, т. 2).

    «У кого настоящее сомнамбулическое состояние, у тех происходит полная потеря памяти после пробуждения, — говорит физиолог Бони и приводит пример — Я внушаю Катрин, что, покинув сомнамбулизм, она непременно должна поцеловать Аннету. Она встает, выполняет внушение как бы по своему желанию и даже шутит, как будто она находится наяву. Минуту спустя я ее спрашиваю, зачем она вставала. „Не знаю, может, размять ноги немного“. — „А что вы сказали Аннете?“ — „Ничего, я уже полчаса не разговариваю с ней“». Английский исследователь Эдмонд Герней упоминает еще об одной особенности. «Если мы возьмем субъекта, — говорит он, — который не поддается внушению наяву и легковнушаем в сомнамбулизме, то можно заметить, что в момент исполнения отсроченного внушения он снова становится внушаемым. Во время выполнения внушенного действия можно сделать ему внушение, которое наяву он принял бы за шутку, но теперь выполняет его, как будто оно дано ему в сомнамбулическом состоянии». Герней здесь не договаривает одной важной детали: состояние, в котором выполняется постгипнотическое внушение, — гипносомнамбулическое.

    В момент выполнения постсомнамбулического внушения у испытуемого можно обнаружить четыре важных психологических свойства: 1) забывание действия после его выполнения; 2) наличие воспоминаний о прежних состояниях сомнамбулизма в момент выполнения постсомнамбулического внушения; 3) изменение общего состояния чувствительности; 4) усиление внушаемости.

    Имеет ли постсомнамбулическое внушение аналогию в душевной патологии? Общего ответа для всех случаев нет. Что касается невроза навязчивых состояний, то здесь просматривается некая аналогия. Больные вынуждены заниматься мыслями, которыми, собственно, не интересуются. Они чувствуют побуждения к действиям, чуждые импульсы, от выполнения которых никак не могут отказаться.

    Стоит сказать несколько слов о том, как выполняют постсомнамбулические внушения больные истерией. Не у каждого загипнотизированного можно наблюдать перечисленные выше психологические признаки. Пьер Жане был поражен, как Люси (девятнадцатилетняя девушка, у которой каждый день были истероэпилептические приступы) выполняла постсомнамбулические внушения. «У нее, — говорит Жане, — был самый естественный вид, она говорила, двигалась и вполне отдавала себе отчет в своих действиях, которые совершала произвольно, но вместе с этими сознательными актами она как бы по рассеянности выполняла и внушенные ей в сомнамбулизме действия. При этом она не только забывала о ниж после выполнения, как большинство сомнамбул, но, по-видимому, даже не сознавала свои действия в момент исполнения».

    Рассеянность по Жане — это отсутствие каких бы то ни было психологических процессов. Уничтожаются все психологические явления, занимающие в данный момент сознание. Это особое явление наблюдается только у истеричных. Подразумевается застывание истерика, его концентрация на каком-нибудь объекте или процессе. В такой момент он становится весьма внушаемым, и можно вызвать автоматическое письмо.

    Приведем пример, где Жане внушает Люси: «После выхода из гипносомнамбулизма поднимите над головой обе руки». Едва выйдя из указанного состояния, она тотчас же поднимает обе руки вверх над головой, но нисколько не обращает на это внимания; она ходит и разговаривает, продолжая держать обе руки поднятыми. Когда Жане спросил: «Чем заняты ваши руки?» — Люси удивленно ответила: «Ничем! У меня руки в том же положении, как у вас».

    Далее Жане внушил Люси: «После пробуждения заплачьте!» И она в самом деле разрыдалась. Но одновременно продолжала разговаривать о самых веселых вещах. Однажды Жане попросил ее употребить все усилия, чтобы не повиноваться его внушениям. Но она не поняла его, так как вовсе не знала, что когда-то повиновалась ему, и поэтому, смеясь, стала уверять, что, наверное, не выполнит того действия, на которое он ей укажет. Погрузив Люси в гипносомнамбулизм, Жане внушил ей какое-то действие, и приказ был Люси тотчас же после дегипнотизации исполнен. Тем не менее Люси продолжала смеяться, говоря: «Попробуйте-ка приказать мне что-либо, я ничего не выполню». Словом, все, что имело отношение к постсомнамбулическому внушению, абсолютно не доходило до ее сознания.

    Внутренние часы

    Исследователь Брамель проделал ряд опытов с целью оценить, какое влияние имеет внушение на внутреннее чувство времени. Выбрав девятнадцатилетнюю девушку, которая никогда, даже примерно, не могла сказать, который час, он ей внушил, что через 4335 минут она нарисует круг. Она выполнила внушение с точностью до трех секунд. Аналогичные опыты проводил бельгийский психолог, ученик Вундта, Жозеф Дельбёф[128]. Он внушал выполнить действие через 1000 минут и почти всегда наблюдал пунктуальное исполнение, даже со стороны тех, кто не мог бы точно определить время (Delboeuf, 1889).

    Пора ответить на вопрос: какое состояние сознания возникает в момент выполнения постсомнамбулического внушения, если оно позволяет спустя время реализоваться внушению? Будет ли правильно предположить, что сделать постсомнамбулическое внушение — это приказать, чтобы в обозначенный момент испытуемый снова впал в гипносомнамбулическое состояние и в нем осуществил внушенное? Некоторые лица для выполнения внушения действительно впадают в состояние, аналогичное тому, в котором они находились, когда гипнотизер производил внушение. Эту мысль высказывали Дельбёф, Жиго-Сюар и Фонтан. Были и другие мнения.

    Перейдем к важному вопросу. Если субъект осуществляет постсомнамбулическое внушение, следовательно, он его не забыл. Возникает проблема: каким образом сохраняется содержание внушения в его памяти, если, «пробуждаясь», он ничего не помнит о нем; как он узнает, в какой день и час надо войти в состояние гипносомнамбулизма, чтобы выполнить внушение? И наконец, как происходит отсчет времени? Действительно интересно, каким образом человек определяет время, когда необходимо выполнить постгипнотическое внушение? Тем более если известно, что он не знает о существовании внушения. Прежде чем ответить на этот вопрос, важно заметить, что постсомнамбулическое состояние характеризуется отсутствием памяти, но не сознания.

    Существует несколько точек зрения. Постгипнотическое состояние, или, как его называл Вильгельм Вундт, «частичный гипноз», отличается от естественного и гипносомнамбулического состояния тем, что оно, находясь между ними, имеет свои отличительные черты. Вундт предполагал, что за порогом сознания скрыто воспоминание о внушении и до поры оно не беспокоит. В назначенный час внушенная информация возникает автоматически. Постсомнамбулическое внушение показало, что психический автоматизм живет своей жизнью наряду с сознательной жизнью и обладает способностью выполнять сложные акты поведения и вести к цели без участия сознания.

    Ипполит Бернгейм выдвигает версию, что время от времени сомнамбула произвольно входит в гипносомнамбулическое состояние и там узнает о полученном внушении, остающемся до времени вне сознания. Входя в это состояние, она вспоминает содержание внушения, тем самым вновь напоминая себе, что какое-то действие необходимо исполнить в такой-то срок. Когда же сомнамбула выполняет внушенное действие, она уверена, что мысль о нем возникла самостоятельно. То, что она время от времени о нем вспоминала, восстанавливала в памяти, этого она, конечно, не помнит (Bemheim, 1886, р. 86).

    Шарль Рише считает, что поскольку наш разум продолжает функционировать вне зависимости от того, обращаем ли мы в данный момент внимание на тот или иной объект или нет, то есть он действует и без нашего сознания, то нет ничего удивительного в том, что время отсчитывает бессознательная память. Каким образом и как оно измеряется, остается загадкой. Однако отсчет происходит — это факт. Возможно, мозг умеет измерять время автоматически, не прибегая к высшей психической функции — сознанию.

    Вот еще один сценарий. Человек находится в бодрствующем состоянии до той поры, пока не подойдет время. В назначенный внушением момент происходит расщепление сознания, одна часть продолжает выполнять текущие функции, другая — принуждена реализовать внушенное. Остается загадкой, как мозг рассчитает время, если надо будет для реализации внушения ехать по неизвестному маршруту на разных видах транспорта в другой город. Профессор философии в Париже Поль Жане (1823–1899), дядя Пьера Жане и секретарь философа Виктора Кузена (Cousin, 1792–1867), внушил Сюзанне прийти к нему через 13 дней. Пробудившись, она ничего не помнила, но через 13 дней в 10 часов была у него. Анализируя свой эксперимент, Поль Жане делает допущение, что эти неосознаваемые воспоминания, как называет их Ш. Рише, могут всплыть в известный момент в зависимости от того или иного обстоятельства. Он мог бы понять, что образы и связанные с ними акты всплывают в определенный момент, если гипнотизер создал ассоциацию между ними и каким-то реальным восприятием. Например, «когда вы увидите такого-то господина, вы поцелуете его». Зрительное восприятие этого господина должно вызвать внушенную идею. Но он отказывается понять, почему внушенная идея всплывает в указанный день без всякой иной точки опоры, кроме счета дней — 13 дней. Тринадцать дней это не ощущение, а абстракция. Для объяснения этих фактов нужно предположить существование бессознательной способности измерять время, но такой способности мы не знаем.

    «Бессознательное» сознание

    Пьер Жане считает, в отличие от Бернгейма, что счет ведется ежедневно, но без участия сознания, так как обычное сознание не знает о том, что какое-то действие должно быть выполнено через 13 дней. «В сознании субъекта имеются скрытые ассоциации, но есть ли также бессознательное суждение и может ли он вести счет, не сознавая этого?» — задается вопросом Пьер Жане.

    Чтобы ответить на свой вопрос, Пьер Жане предпринимает ряд экспериментов. Так, он внушил находящейся в гипносомнамбулизме Люси: «Когда я ударю 12 раз в ладоши, вы снова заснете». Затем он переводит разговор в другую плоскость и минут через пять дегипнотизирует девушку. Люси не помнит о сделанном ей внушении и вообще о том, что происходило в сомнамбулизме. К Люси подходят соседки по палате и увлекают ее разговорами. В это время Жане, отойдя на несколько шагов, пять раз подряд довольно тихо с некоторыми интервалами хлопнул в ладоши. Заметив, что Люси не обращает на него внимания и продолжает оживленно разговаривать, он подошел к ней и спросил: «Слышали ли вы, что я только что делал?» — «Что такое, я не обратила внимания». — «А это?» — Он хлопнул в ладоши. «Вы хлопнули в ладоши». — «Сколько раз?» — «Один раз».

    Пьер Жане отходит в сторону и время от времени ударяет в ладоши. Люси не реагирует, не замечает его. Когда же он хлопнул 12-й раз, она внезапно остановилась, закрыла глаза и погрузилась в то состояние, в котором несколько раньше находилась. Жане ее спросил: «Почему вы спите?» — «Не знаю, это как-то сразу нашло на меня».

    Пьер Жане полагал, что Люси должна считать хлопки, глядя на его руки, и он старался с равными интервалами хлопать так, чтобы 12-й удар не отличался от предыдущих ударов. Но она считала звуки, а не хлопки. Она, несомненно, слышала и считала хлопки, но бессознательно, не зная об этом. Жане повторил опыт, усложнив его. Люси бессознательно считала до 43, причем он хлопал в ладоши, то правильно и размеренно, то неравномерно и неправильно. Люси же никогда не ошибалась в счете и выполняла внушенное действие в момент звучания заранее оговоренного числа ударов.

    Пьер Жане внушает Люси: «На 3-м ударе ваши руки поднимутся, на 5-м опустятся, на 6-м вы покажете мне нос, после 9-го вы будете ходить по комнате, после 16-го заснете в кресле». Все запрограммированное исполняется в указанном порядке. Между тем Люси в это же время отвечает на вопросы Жане и вовсе не сознает, что считает удары. Она поднимает и опускает руки, показывает нос, ходит по комнате. После дегипнотизации в ее сознании не всплывает воспоминание о происшедшем.

    Необходимо было построить эксперимент таким образом, чтобы определить, может ли кроме механического счета происходить и бессознательное рассуждение. Находящейся в гипносомнамбулизме Люси Жане внушает: «Когда я произнесу одну и ту же букву 2 раза подряд, вы заснете». После дегипнотизации он называет буквы а, с, д, а, а — при последних буквах Люси возвращается снова в гипносомнамбулизм. По определению Жане, совершенное Люси умственное действие является суждением о сходстве.

    Далее он приводит пример бессознательного суждения о различии: «Вы заснете, когда я произнесу какое-нибудь нечетное число» или «Вы будете потирать руки, когда я произнесу какое-нибудь женское имя». Пока Жане называет четные числа или мужские имена, ничего не происходит, когда же он произносит нечетное число или женское имя, внушение реализуется. Следовательно, Люси втайне от своего «Я» бессознательно слушает, сравнивает и оценивает эти различия.

    Наконец Жане заинтересовался вопросом: насколько велики возможности бессознательных суждений? «Когда сумма чисел, — говорит Жане, — которые я произнесу, будет равна 10, ваши руки начнут посылать воздушные поцелуи». Далее Жане все больше и больше усложнял опыты и по их результатам сделал заключение: «В действиях Люси не проявлялось никакой новой способности, просто обычные действия выполнялись бессознательно». Жане предлагает эти явления называть подсознательными, так как термин бессознательное в этом контексте не имеет смысла: действие выполняется сознательно, но другим сознанием, не тем, что обычно функционирует, а тем, что функционирует в гипносомнамбулизме.

    Итак, было установлено существование двух типов сомнамбул: одни выполняют постсомнамбулическое внушение как будто в полном сознании, хотя в тот же миг забывают об этом. Другие при выполнении внушения стремятся впасть в гипносомнамбулизм, и тогда после реализации внушения их надо выводить оттуда. Из предложенной гипотезы Пьера Жане следует, что внушенная идея не исчезает после окончания гипносомнамбулизма, хотя субъект, по-видимому, забыл и не сознает ее; она сохраняется и развивается, находясь под нормальным сознанием и вне сознания. Иногда она достигает полного развития и вызывает выполнение внушенного акта, не проникая в обычное сознание; иногда же при выполнении внушенного действия эта идея проникает на какое-то время в нормальное сознание и изменяет его, вновь вызывая более или менее полное гипносомнамбулическое состояние. Существенным во всем этом является наличие подсознательной мысли, существование которой лучше всего доказывает постсомнамбулическое внушение, иначе последнее не может быть объяснено. Постсомнамбулическое внушение нельзя понять, если не допустить существование другого сознания, которое после пробуждения сохраняет воспоминание о гипносомнамбулизме и которое лежит ниже нормального сознания. Важной (особенностью постсомнамбулических внушений является то, что субъект думает о них, не подозревая об этом, и выполняет внушенные действия, не сознавая их. Э. Герней рассказывает, что однажды внушил испытуемому выполнить какое-то действие через 10 дней, а на другой же день подверг его допросу с помощью автоматического письма. Испытуемый, не помня ни о содержании, ни о самом акте внушения, написал, того не ведая, что нужно подождать еще 9 дней; через день он написал, что выполнит внушенное через 8 дней.

    Пьер Жане поставил аналогичный опыт. Внушив Розе написать ему письмо через 42 дня, он вывел ее из гипносомнашбулизма и спросил, когда она ему напишет. Он думал, что Роза, так же как испытуемый Гернея, напишет в автоматическом письме: «Через сорок один день». Но она написала: «Второго октября». Таким образом, она произвела вычисление подсознательно, бессознательно связав его с конкретным числом. Постсомнамбулические внушения показывают, что в подсознательных явлениях, теснящихся в психике, содержатся воспоминания о том, что происходило в гипносомнамбулизме (во сне или давно происшедших событиях, оставивших эмоциональные следы). Отсюда становится лучше понятно высказывание Фрейда: «Подсознание физически действует на нервную систему». Подсознание, или второе, скрытое от нашего «Я» сознание (например, когда надо выполнить постсомнамбулическое внушение), производит счет. Эти и другие открытия постепенно снимали с гипносомнамбулизма налет мистики и открыли новый этап в исследовании данного незаурядного явления.

    Большинство авторов, объясняя постсомнамбулические явления, предполагали сохранение в психике субъекта внушенной идеи. Но сохранение ее в таком статусе, когда сам субъект ничего не знает о ней. Следовательно, внушенная идея существует в форме подсознательного представления. Иное решение этой проблемы предложено Д. Н. Узнадзе (1963). Анализируя результаты приведенных экспериментов по изучению установки с применением гипноза, когда установочные опыты проводились с загипнотизированным субъектом, а критические — после выведения субъекта из гипнотического состояния, Д. Н. Узнадзе ставит вопрос о том, как и в какой форме существует внушенное представление. Он приходит к выводу, что внушенная идея трансформируется в готовность действовать определенным образом, т. е. бессознательную установку. Факт выполнения постгипнотических внушений объясняется тем, что, «оставаясь вне сферы сознания, установка, однако, решающим образом влияет на содержание и ход сознания. Будучи присуща субъекту как целому, она, естественно, никогда не дается в качестве частичного состояния сознания» (Узнадзе, 1963, с. 42). Поскольку установка является готовностью субъекта, а не частным содержанием сознания, она, по мысли Д. Н. Узнадзе, не затрагивается постсомнамбулической амнезией, устраняющей только содержание сознания.

    Мы не так свободны, как нам кажется

    Слишком много есть в каждом из нас неизвестных, играющих сил.

    (А. Блок)

    Старые магнетизеры редко фиксировали наблюдения, в которых бессознательное влияло на сознание. Один из дошедших до нас случаев принадлежит перу Пюисегюра. Как-то раз Виктор, находясь в искусственном сомнамбулизме, попросил соседку спрятать в ее секретер документ, согласно которому мать, в награду за заботу о ней, завещала ему дом. Виктор опасался, как бы сестра не нашла завещание и не уничтожила его. Однажды на очередном сеансе Пюисегюр обратил внимание, что после пробуждения Виктор чувствует себя подавленным. Заинтересовавшись причиной такого настроения, он услышал рассказ Виктора о том, что тот не обнаружил в своем шкафчике завещания. Пюисегюр напомнил ему, что он отдал завещание соседке на сохранение. Пастух обрадовался и после двухчасового магнетического сна его настроение совершенно переменилось (Puysegur, 1785, р. 38). Эксперименты с постсомнамбулическим внушением показали, что явления, связанные с провоцированным сомнамбулизмом, не столь чужды обычной жизни, что все события, происходящие в нем, лишь проясняют случающееся с нами повседневно. Бодрствование ничуть не меньше сомнамбулизма управляется бессознательным, в основе и того и другого состояния лежат бессознательные процессы. «За мотивами наших поступков, в которых мы признаемся, несомненно, существуют тайные причины, в которых мы не признаемся, а за ними есть еще более тайные, которых мы даже и не знаем. Большинство наших повседневных поступков есть лишь воздействие скрытых, не замечаемых нами мотивов» (Лебон, 1896). Иначе говоря: «Мы знаем, что мы делаем в данный момент, но не знаем почему» (Kroger, 1963, р, 13).

    Одна из характерных черт постсомнамбулических внушений обнаруживается в том, что субъекту кажется, будто побудительный мотив, заставляющий его выполнить внушение, исходит от него самого: он бы мог поступить иначе, однако сам выбрал этот путь. Он всегда готов объяснить причину поступка и уверен, что в его сознании отражается истинное положение дел. Однако истина ускользает от его сознания, и он для каждого случая подыскивает внешне логичные объяснения.

    Вспомним о наклонности кукушки класть свои яйца в чужие гнезда. Поступая таким образом, кукушка, может быть, думает, что сама этого хочет, потому что никогда не видела, как птицы ее породы это делали. Очевидно, она понятия не имеет о том, что все ее предки в течение нескольких тысяч поколений поступали так же. Итак, если бы кукушка обладала способностью вдумываться в свои действия, могла ли бы она угадать истинную причину, которая кроется в роковом наследственном инстинкте, ею не осознаваемом? Конечно, нет! Она стала бы подыскивать подходящие причины и нашла бы их множество: близость прекрасно обустроенного гнезда, потребность кладки яиц, трудность устройства нового гнезда, возможность предоставить потомству обеспеченное убежище, выгода для будущего поколения в распределении яиц по разным гнездам — мало ли еще до чего могла бы в данном случае додуматься умная кукушка. Но до чего бы она ни додумалась, она никогда не узнает истинной причины своего поступка: эта причина лежит за порогом ее сознания, и она не в состоянии отдавать себе отчет в том, что скрыто от нее. А между тем эта скрытая причина так сильна, что управляет ее действиями.

    Здесь напрашивается вывод, что сознание нашей свободы есть только незнание причин, заставляющих нас действовать. Или, как сказал шлифовальщик линз, ставший затем философом, Б. Спиноза: «Люди только потому считают себя свободными, что свои действия они сознают, а причин, которыми эти действия определяются, не знают» (Спиноза, 1932, с 86). Следовательно, наша свобода не более чем иллюзия. В то же время возникает правомерный вопрос: насколько мы можем полагаться на свидетельство нашего сознания, раз оно может так коварно с обманывать нас? Как сказал английский психиатр и философ-позитивист Генри Модели: «Люди, думающие осветить весь строй душевной деятельности светом собственного сознания, похожи на людей, которые захотели бы осветить вселенную ночником» (Модели, 1871, с. 15).

    «Разве можем мы по приглушенному, то тут, то там раздающемуся стуку лопаты угадать, куда ведет свою штольню тот подземный труженик, что копается внутри каждого из нас? Кто из нас не чувствует, как его подталкивает что-то и тянет за рукав?» — танк пишет Г. Мелвилл (Мелвилл, 1962, с. 291). А Тургенев в «Нсови» утверждает: «…только то и сильно в нас, что остается для нас самих полуподозренной тайной» (Тургенев, 1954, 4, с. 280). Особенно интересно наблюдать за поведением суггеренда[129], когда внушенное действие странно и необычайно и он подыскивает логические основания, чтобы оправдать его. Бернгейм внушает одному из своих пациентов, что после пробуждения тот возьмет два пальца в рот. Пациент выполняет приказ и в оправдание своих действий ссылается на то, что у него болит язык, который он прикусил в момент эпилептического припадка. Не обращая внимания на его уловки, Бернгейм внушает далее: «Возьмите с подоконника горшок с цветами, заверните в платок, поставьте на диван, затем поклонитесь горшку три раза». Когда внушенное было исполнено, он спросил: «Почему вы так поступили?» — «Знаете, когда после пробуждения я увидел горшок с цветами, то я себе сказал, что холодновато ему там и хорошо бы ему согреться, иначе цветы погибнут. Я завернул их в платок. Затем подумал, что раз диван стоит возле печки, то на нем им будет тепло. Поклоны я сделал больше из уважения к себе за прекрасную мысль, пришедшую мне в голову». Понимая, что совершил курьезный поступок, он, тем не менее, не сознает принуждения, а старается мотивировать его нелепыми доводами, уверяя в их логичности.

    Известный российский гипнотизер О. И. Фельдман рассказывает, что однажды его пригласили в светское общество и попросили продемонстрировать что-то интересное. Фельдман заметил невзрачного и скромного студента, который забился в угол, боясь выйти к роскошной публике. С ним-то он и решил сыграть веселую шутку. Он внушил в гипносомнамбулизме красивой барышне, что через 15 минут после выхода из него она поцелует студента. Барышня открыла глаза и сидит как ни в чем не бывало. Когда подошло назначенное для поцелуя время, она вдруг стала рассказывать какую-то историю о спасении утопающих из морской пучины. Героем этого рассказа выступал скромный студент. «Это настоящий герой, — закончила свой патетический рассказ барышня. — Какой вы милый, — продолжала она, но уже обращаясь прямо к студенту.

    — Какой вы славный, вот за это я вас сейчас и поцелую. — Она обхватила руками голову студента и горячо поцеловала три раза. — Это вам награда за благородный поступок», — мотивировала она свой поцелуй, и взгляд ее был полон чувства благодарности. Когда ее спросили, кто рассказал ей об этом происшествии, девушка указала на подругу. Та возмущенно назвала это вымыслом, однако это ничуть не смутило барышню (Фельдман, 1910).

    Следующий пример еще ярче проявляет проблему. Женщине в первой серии опытов было внушено, что после пробуждения она возьмет со стола книгу и поставит на полку. На вопрос, почему она это сделала, последовал ответ: «Терпеть не могу беспорядка, книга должна стоять на полке, пришлось туда ее поставить». При новом внушении, положить книгу с полки под кровать, она на тот же вопрос ответила: «Мне просто вздумалось это сделать». В третьей серии, на вопрос о мотивах ее поступка, последовал ответ: «Меня точно подмывало, я должна была это сделать».

    В двух первых сериях она не сознавала, что причиной ее поведения было внушение, поэтому подыскивала рациональное объяснение. В третьей серии постсомнамбулическое внушение осознается, значит, осуществляется под контролем сознания. Это, в свою очередь, показывает, что введенная в сомнамбулизме инструкция побуждает к действию, несмотря на осознание абсурдности происходящего.

    Шарль Рише внушает Беатрис: «Проснувшись, положите побольше сахара в свой чай». Подали чай. Беатрис насыпала полную чашку сахара. «Что это вы делаете?» — спрашивают ее. «Кладу сахар». — «Но вы кладете слишком много». — «Что ж такого?» — И она продолжает класть сахар. Найдя свой чай отвратительным, она оттолкнула чашку со словами: «Что прикажете делать, конечно, это была глупость! Но разве вы никогда не делаете глупостей?»

    В следующем опыте Рише ей внушает: «После пробуждения возьмите носовой платок у г-на О. и бросьте его в огонь». Выйдя из сомнамбулизма, она просит, чтобы О. дал ей платок. «А что, если ваш платок сгорит?» — спрашивает она его. «Как бы не так!» — «Не дразните меня, не то захочу и брошу в огонь». — «Я и не помышлял вас дразнить, однако отдайте мне платок». — «А, вы продолжаете меня дразнить, так вот же вам. — И платок летит в огонь. — Конечно, это глупо. Но зачем вы меня дразнили?! Разве вы не знаете, что сумасшедших не следует дразнить?..»

    Приведенные примеры — хорошая иллюстрация мысли Кондильяка о том, что «любое наше решение принимается под воздействием неких скрытых факторов, более весомых, чем те мотивы, которые мы сами выдвигаем для объяснения наших поступков». Когда человек больше всего убежден, что он говорит и действует ее полной свободой воли? По мнению английского врача-психиатра и философа-позитивиста Генри Модели (1835–1918):: «Тогда, когда он пьян, когда он глуп или когда он бредит. Не, доказывает ли это, — спрашивает автор, — что человек, чем (более он раб, тем более склонен считать себя свободным» (Maudsley, 1879, р. 409).

    Покажем, что постгипнотическое внушение не является исключительной прерогативой гипносомнамбулизма. Д-р Кнорри вылечил от алкоголизма одну пациентку. Через некоторое время он узнает, что внушение потеряло силу. Оказалось, что ей приснилась сестра, которая стала убеждать, что внушение уже; не может оказывать на нее влияния. На следующее же утро пациентка почувствовала тягу к алкоголю, пробудившуюся ее прежней силой. Сновидение оказало воздействие, аналогичное внушению врача (Кпоггу, 1885).

    Наверное, многим приходилось замечать, что происхождение некоторых побуждений неосознанно. Иначе говоря, мы не всегда можем дать себе отчет, когда появилась у нас та или иная идея, во сне или наяву. Между тем пришедшая идея нередко является побудительной причиной к какому-либо поступку. Д-р Льебо в апрельском номере «Гипнотического обозрения» за 1895 год сообщает о девяти убийствах, совершенных под влиянием сновидений.

    Шарль Рише впервые показал, что явления, связанные с гипносомнамбулизмом, не так уж далеки от явлений обыденной жизни, то есть все события, происходящие в аномальном состоянии, лишь проясняют то, что случается повседневно. Он говорит, что «…столь сложные явления, которые до известной степени могут быть разложены и анализированы у сомнамбул, естественны и нормальны. Автоматизм, бессознательность, иллюзии, галлюцинации, амнезия — все это до определенной степени и при определенной комбинации существует и в нормальном состоянии. В состоянии сомнамбулизма нельзя встретить ничего такого, что отсутствовало бы в более или менее заметной форме у взрослого нормального и бодрствующего человека. Все интеллектуальные проявления сомнамбул, в сущности, не представляют ничего иного, как развитие некоторых интеллектуальных отправлений нормального ума» (Рише, 1885, с. 376).

    От внимания Ш. Рише не укрылось, что бессознательные воспоминания присущи людям и в нормальном состоянии, хотя они этого не могут осознать, и зачастую эти воспоминания и определяют их поведение. Некоторые особенности психики так замаскированы и неясно выражены в нормальном состоянии, что их никогда нельзя было бы понять, если бы они резче и определеннее не выступали в гипносомнамбулизме. Скрытые воспоминания присущи всем. Бесчисленное количество бессознательных причин, надо полагать, постоянно влияет на наши поступки. Сколько бессознательных воспоминаний роковым образом управляют волей. «Мне хотелось бы обнаружить, — говорит Рише, — это абсолютное бессознательное, которое сколь угодно долго сохраняет в памяти то или иное воспоминание, даже если человек, в котором живет это воспоминание, и не подозревает об этом. Это и есть неосознанное воспоминание, сколь бы странным ни казалось нам такое словосочетание» (Richet, 1884, р. 254–255).

    Французский философ и социолог Ипполит Адольф Тэн показал, что упорядочение фактов в нашем бессознательном представляет собой динамический процесс. «Ощущение, — говорит Тэн, — оживает в образе; чем сильнее ощущение, тем ярче образ. Все, что возникает в первом состоянии, имеет место и во втором, поскольку второе есть лишь возобновление первого. Подобно этому в той борьбе за существование, которую ежеминутно ведут между собою различные образы, именно образ, изначально наделенный большой энергией, обладает в силу породившего его закона повторения способностью в любом конфликте вытеснять своих соперников. Вот почему он сразу же возникает вновь и затем часто повторяется, покуда законы постепенного угасания и постоянный натиск новых впечатлений не сокрушат его привилегии, а образы-соперники, добившись свободы действий, не обретут наконец возможность самостоятельного развития» (Tain, 1870). После открытий Ш. Рише и И. Тэна бессознательное начинает рассматриваться как активная часть личности и вместе с тем как хранилище эмоций, забытых или вытесненных фактов. Один из основателей психологического направления в западной социологии Габриэль Тард, в частности, показал, что бессознательное не теряет ни грамма своей энергии и что прошлый опыт ребенка может в некоторых случаях оказывать влияние на его поступки во взрослом состоянии, оставаясь при этом неосознаваемым. Таким образом, в нас запечатлено, хотя мы и не осознаем этого, множество идей, которые мы некогда узнали от других людей или постигли в прошлом на собственном опыте; все они присутствуют в нашей психике.

    Ипполит Адольф Тэн.


    «Все психологические законы, — говорит Пьер Жане, — кажутся ложными, если их область ограничивается только сознательными явлениями, в которых индивид отдает себе отчет. В таком случае три четверти явлений, наблюдаемых в состоянии болезни или даже в нормальном состоянии, остались бы необъяснимыми. Мы постоянно сталкиваемся с фактами, галлюцинациями или поступками, которые кажутся необъяснимыми, потому что мы не можем найти их причину или источник в других идеях, доступных осознанию. Обнаруживая эти проблемы, психолог слишком часто склонен признавать свою некомпетентность и призывать на помощь физиологию, которая не может ему помочь» (Janet, 1889, р. 223–224).

    Анри Бони в «Элементах физиологии» писал, что мозговая деятельность в известный момент представляет совокупность ощущений, идей, воспоминаний, из которых только некоторые входят в сознание настолько сильно, что мы имеем о них точное и ясное представление, тогда как другие только проходят, не оставляя продолжительных следов. Первые можно сравнить с отчетливыми и ясными ощущениями, которые дает зрение в своем центре, макуле, а вторые — с неопределенными ощущениями, образующимися на периферии сетчатки. Поэтому весьма часто случается, что в известном психическом процессе, состоящем из последовательного ряда актов мозга, известное число промежуточных звеньев ускользают от нас. «Мне кажется, — говорит Бони, — весьма вероятным, что большая часть явлений, происходящих в нас подобным образом, происходит без нашего ведома и, что особенно важно, что эти ощущения, эти идеи, эти эмоции, на которые мы не обращаем никакого внимания, могут действовать возбуждающим образом на другие мозговые центры и являться, таким образом, неведомой точкой исхода для движений, идей, побуждений, сознание которых мы уже имеем» (Beaunis, 1886, р. 1351).

    Убедительные высказывания перечисленных ученых заставляют признать, что мы заблуждаемся, считая себя свободными. Мы не подозреваем, что воспоминания о прошлом, которые кажутся нам забытыми навсегда, продолжают жить внутри нас, постоянно определяя нашу жизнь. Так, эмоции раннего детства вызывают неведомые сознанию взрывы ненависти, жажду мщения или укоры совести, зависть. Большая часть нашей психической жизни может оставаться подсознательной, но это не мешает ей господствовать над сознанием. Независимо друг от друга Павлов и Фрейд пришли к убеждению, что следы пережитого в известной мере становятся несмываемыми, что бессознательное не теряет своей энергии и прошлый опыт ребенка может порой оказать влияние на его поступки в зрелом возрасте. Французский психолог Т.-А. Рибо говорил, что причина фобий заключена в детском опыте, воспоминания о котором не сохранились (Ribot, 1896, р. 213). Не потому ли Гёте предостерегал: «Пусть никто не думает, что может преодолеть первые впечатления своей жизни».

    Постсомнамбулическое внушение показало, что наше «Я» не является «хозяином в своем доме», а вынуждено довольствоваться жалкими сведениями о том, что происходит в его душевной жизни бессознательно, и что бессознательное оказывает влияние на сознание (Фрейд, 1989, с. 181). Этот факт был известен и до Иоганна Фридриха Гербарта (1776–1841), однако, начиная с Гербарта, мы встречаем понятия «психический конфликт», «бессознательное» и «подавление». Правда, эти термины употреблялись в несколько иной плоскости, чем в будущей фрейдовской психоаналитической концепции.

    Психологи Нашсийской школы (Льебо, Бернгейм, Бони) проводили множество опытов с постсомнамбулическим внушением, однако онм даже не пытались углубиться в проблему содержания бессознательного. Ш. Рише, И. Тэн, Г. Тард и некоторые другие исследователи понимали, что бессознательное зачастую господствует над сознанием и что человек — существо не столь (свободное, как ему это кажется. Но и они не пытались выяснить, что же такое бессознательное на самом деле. И у Пьера Жане не возникала мысль о динамическом характере бессознательного, обусловливающем нашу сознательную жизнь. Фрейд первым увидел в бессознательном влечения, фанггазмы, воспоминания и показал их динамический характер.

    Г. А. Рибо.


    Постепенно формировалось понимание механизма внутреннего психологического конфликта, порождаемого бессознательными представлениями, вступающими в противоречие с сознательными. Этому помог гипносомнамбулизм, который как никакое другое состояние иллюстрирует, что борьба за порогом сознания приводит к невротическим расстройствам. Покажем это на психологических этюдах, используемых в Театре гипноза.

    Загипнотизированной женщине было внушено, что, выйдя из своего состояния, она захочет поцеловать меня. Либо амнезии удалось смыть следы этого внушения, либо она его вытеснила по причине застенчивости. Так или иначе, из-за того что она не выполнила внушение, у нее разболелась голова. Стоило мне напомнить женщине, какое нестерпимое желание владеет ею, как она тут же исполнила его, и боль прошла. Следовательно, если внушение не выполняется, оно порождает внутри личности, за порогом сознания, борьбу.

    Головная боль явилась как наказание, как чувство вины за неисполненное внушение. Следующий пример еще ярче высвечивает проблему. Молодому человеку внушено взять чужое ожерелье и спрятать в карман. Открыв глаза, он переминался с ноги на ногу, чувствуя себя не в своей тарелке. На вопрос: «Что с вами происходит?» — он ответил: «Переживаю какое-то странное чувство, словно совесть нечиста». После того как я ему рассказал о происшедшем, он понял причину своего беспокойства и волнение прекратилось.

    Согласитесь, это прекрасная иллюстрация того, как вытесненный в бессознательную сферу конфликт может принимать форму комплекса, требующего разрешения.

    Комплекс имеет место и в обычной жизни, он может возникать, например, в результате противопоставления желаний и социальных требований. Известно, что в поле нашего зрения есть участок, который мы совершенно не видим[130]. Также в нашем сознании может образоваться участок, который не осознается. Происходит это, например, из-за чувства вины, зависти или неприязни. Наша цензура, считая эти чувства недостойными, вытесняет их из доступной нам части сознания. Причем истинные причины вытеснения скрыты. Однако, несмотря на то что они остаются бессознательными, Действие этих чувств не прекращается. Таким образом, бессознательное психическое может играть определяющую роль в сознательных действиях каждого человека, в целом являясь частью нашей повседневной жизни, а не каким-то патологическим состоянием.

    Вместе с тем нет смысла искать комплексы у каждого. Одни и те же обстоятельства не оставляют одинаковых переживаний даже у близнецов. Кто-то всю жизнь будет маяться, что не успел вернуть долг умершему, другой с удовлетворением убьет своего кредитора и не будет страдать от «комплекса вины», и не потому, что все осознал в психоаналитическом смысле, а потому, что нравственные чувства у него не развиты, проще говоря, совести нет. У таких субъектов не только нет комплексов, но и все их желания им хорошо ведомы, поэтому они спят и не видят тревожных сновидений.

    Амнезия

    Память всегда на побегушках у сердца.

    (Антуан де Ривароль)

    Любая форма психической деятельности опирается на следы прежних действий, восприятий, переживаний, которые вступили в многочисленные связи. Последние в соответствующих ситуациях актуализируются и определяют деятельность человека, его мышление, поступки, мотивы действий. «Через голову человека в течение всей его жизни не проходит ни единой мысли, которая не создавалась бы из элементов, зарегистрированных в памяти» (И. М. Сеченов).

    Выдающийся французский психолог и врач Т.-А. Рибо в превосходной монографии «Болезни личности» говорит: «…болезнь является самым тонким экспериментом, осуществленным самой природой в: точно определенных обстоятельствах и такими способами, которыми не располагает человеческое искусство» (Рибо, 1886, с. 67). Одним из самых характерных опытов, поставленных самой природой, является амнезия — отсутствие памяти, утрата способности сохранять и воспроизводить ранее приобретенные знания. Прежде всего надо сказать, что амнезия амнезии рознь. Один, ударяясь головой, перестает узнавать формы и цвет, другой, испугавшись, что утонет, забывает язык, на котором говорил тридцать лет, третий из-за болезни и вовсе впадает в полное беспамятство. Очевидно, каждый раз нарушается какой-то определенный вид памяти, а значит, и какой-то мозговой механизм, ответственный за сохранение или воспроизведение определенной группы следов.

    Получив предварительную информацию, мы подготовились, чтобы рассмотреть амнезию, вызванную гипносомнамбулизмом. Примечательно, если патологические амнезии возникали в результате падения в воду, удара головы о пол, то для вызова гипносомнамбулической амнезии ничего этого, конечно, не требуется. Однако ответить, каков механизм ее появления, никто не берется.

    Гипносомнамбулизм чудесным образом открывает доступ к бессознательной памяти. С одной стороны, проникновение в эту область памяти облегчает выявления ее регулирующего влияния на личность, с другой — можно узнать о том, что происходило в разное время в состоянии бодрствования, в гипносомнамбулизме, сколь бы большой отрезок времени ни отделял от этих событий. Но вот незадача, когда человек выходит из гипносомнамбулизма, его память чаще всего не сохраняет следы происходившего. Вот такой необъяснимый феномен. Хотя надо сказать, что амнезия является одним из наиболее любопытных и лучше других изученных феноменов гипносомнамбулизма. Амнезия является облигатным[131] признаком того, что гипносомнамбулическое состояние подлинное. Она может быть спонтанной или спровоцированной, то есть внушенной. Заметим, что амнезия констатируется только при пробуждении, в отличие от других гипносомнамбулических феноменов.

    Внушением в гипносомнамбулизме можно воспроизвести все формы расстройства памяти, с разнообразием которых клиника вряд ли может сравниться. Это разнообразие ограничивается только желанием гипнотизера. Загипнотизированного можно лишить каких угодно знаний и способностей, требующих участия памяти. Например, его можно сделать неспособным писать, рисовать, читать, заниматься музыкой, шить, говорить и т. д., вплоть до невозможности производить самые простые действия. Можно внушить забыть гласные, согласные, одну гласную или согласную; лишить знания имен существительных, чужого или собственного имени; забыть иностранный или родной язык; запретить считать до известной цифры, писать цифры и т. д.

    «Если допустить, что все наши воспоминания имеют условия своего существования в нервных клеточках и в группах этих клеточек, то можно было бы сказать, что посредством внушения парализуют ту или иную клеточку, ту или иную группу клеточек, как парализуют мускул» (Бони, 1888, с. 68).

    Достаточно внушить испытуемому забыть свою прежнюю жизнь, чтобы дезорганизовать ход памяти, нарушить умственную деятельность. В результате испытуемый напоминает параноика или шизофреника. Внушение блокирует какие бы то ни было воспоминания, «уничтожает» понятие личности и может даже вызвать, как это сделал однажды Ж. Льежуа, полную потерю памяти. Ш. Рише говорит, что при внушении «Забыть все» ему приходилось наблюдать такой страх и такое расстройство душевной сферы загипнотизированного, что он больше не решался повторять этот опыт.

    Убедительнее любого рассуждения является опыт. Приведу пример из собственной практики. Москва, 1989 год, киноконцертный зал «Варшава». Зал переполнен, негде яблоку упасть. Зрители затаив дыхание ждут, когда гипнотизер вернет кого-нибудь в «реальное состояние», чтобы насладиться его растерянностью, поскольку он, как они слышали, ничего или частично не будет помнить, а заодно убедиться, что на сцене обычные зрители, а не родственники гипнотизера. Такое подозрение всегда закрадывается, даже если человек видел подобное много раз. Уж такое это невероятное событие! Как правило, зритель такого зрелища рассуждает однообразно: «Чтобы меня загипнотизировали, да не может этого быть». А кого же тогда гипнотизируют?

    Подошла очередь выводить из дальних гипносомнамбулических странствий очередного участника Театра гипноза.

    В ожидании его возвращения к реальности, рассматриваю его. Мужчина как мужчина, невысокий, средних лет, круглая голова, которую давно покинула растительность. Небольшой животик, сдерживаемый стильным пиджаком василькового цвета, рвется наружу. Смотрю на часы, уже прошла минута. Что-то задерживается мужчина, видимо, далеко «улетел». Наконец-то веки расклеились, задрожали и медленно поползли вверх, как жалюзи на окнах. Однако, что это: глаза его пусты, словно глазницы мертвого черепа. Одним словом, растение, да и только. Впечатление такое, как будто человека спустили на парашюте из другого мира, где он всю жизнь был глух и нем. Лицо его выражало штиль, полное безветрие души. Опыт мне подсказывал, что память у мужчины отшибло напрочь, как после гильотины. Меня обуял страх: а вдруг он так ничего и не вспомнит? Хотя, как известно, такого быть по определению не может. С опаской спрашиваю: «Кто вы?» «Инопланетянин» безмолвствует. Выражение его лица не меняется, он не слышит вопроса и не видит тысяч устремленных на него зрительских глаз. Он живет своей, непонятной для нас, землян, жизнью.

    Время шло, затягивать эту мизансцену не имело смысла, так как «вывода» из гипносомнамбулизма дожидались другие «артисты». Обращаясь к зрителям, я спросил: «Кто знает этого человека?» Неспешно поднялась растерянная молодая женщина и как-то бесцветно сказала: «Я его знаю». — «Он ваш знакомый?» — спросил я. «Нет, муж». В традициях нашего театра я пошутил: «Он у вас всегда такой?» Она оценила юмор и поддержала игру. Зазвучал забавный диалог. Зрители оживились и успокоились. «Если жене не страшно, — подумали они, — то чего же нам переживать?» Однако и за время диалога мужчина не обнаружил признаков одушевленности. Уже ни на что не рассчитывая, я его спросил, показывая на жену: «Вы знаете эту женщину?» И как в песне поется: «Крикнул, а в ответ тишина…» Прошло несколько тягостных минут, и мужчина адаптировался. К нему, как и следовало ожидать, память вернулась в полном объеме, но выглядеть он стал прозаично, пропал шарм загадочности.

    Постгипнотическая амнезия предоставляет необъятный простор для демонстрации «приключений мысли» сомнамбул.

    Приведем еще один этюд, который использовался в концертной программе Театра гипноза. Прошу женщину отдать мне все драгоценности, которые на ней. Она безропотно вручает мне кольца, серьги, браслеты и т. д. Внушаю, что она никогда не имела ничего подобного, так как не любит украшения. После чего освобождаю ее от гипнотических пут, и она уходит в зал. После концерта она подходит ко мне и смущенно говорит: «Извините, какая-то невероятная история. Муж говорит, что я отдала вам свои украшения. Скажите, пожалуйста, это так?» — «А вы как думаете? — в свою очередь спросил я. — Я не знаю, вроде бы не ношу драгоценности».

    Утрата воспоминаний не свидетельствует об изменении сознания


    Забывание в бодрствовании о том, что происходило в гипносомнамбулизме, дало повод говорить, что в период гипноза у загипнотизированного отсутствовало сознание.

    Необходимо решительно заявить, что эта «радужная» перспектива к гипносомнамбулизму отношения не имеет. Гипносомнамбулизм неправомерно считать бессознательным состоянием по той причине, что сомнамбула все воспринимает и помнит, только ее впечатления без специального разрешения не переходят за порог сознания. Контроль от сознания переходит к «внутреннему разуму» — подсознанию.

    Вообще говоря, указание на характер психического состояния (сознательность, бессознательность) нужно искать вне сферы памяти, так как отсутствие воспоминаний не может служить доказательством ни сознательности, ни бессознательности. С психологической точки зрения время измеряется нашими воспоминаниями. Если разгипнотизированный чего-то не помнит, то он утратил способность оценивать пройденное время, но не утратил сознание. Для него минута пробуждения совпадает с минутой усыпления.

    Вопрос стоит так: если мы утверждаем, что испытуемый в гипносомнамбулизме действует сознательно, то следует доказать, что сознательные действия могут забываться. Англииский исследователь Э. Герней в статье «The Problems of Hypnotism» no этому поводу остроумно замечает: «Читатель „Таймс“ будет внезапно убит, он, конечно, не будет помнить о своем чтении, можно ли отсюда заключить, что это его чтение было бессознательно? Признав это, мы никогда не сможем допустить наличие сознания у какого-либо лица и даже у нас самих, так как ничто не гарантирует, что болезнь или несчастный случай не лишат нас завтра сознания» (Gurney).

    Своим оригинальным примером о том, что один субъект, пораженный насмерть апоплексическим ударом, не приходя в себя, достал из-под подушки хронометр и с видом глубокого внимания стал устанавливать правильное время, доктор Деспинэ из Экса показывает, что можно совершать целенаправленные действия даже в критическом состоянии (Despine, 1865, р. 63).

    Доказывать, что сознательные действия могут забываться в силу различных патологических и психологических причин, вряд ли имеет смысл. Другой вопрос: почему гипносомнамбулизм смывает следы памяти? Проблему гипносомнамбулической амнезии разрешил Бернгейм. Он обнаружил, что этот вид амнезии легко может быть устранен. Следовательно, действия загипнотизированного сознательны.

    Во время стажировки Фрейда у Бернгейма последний продемонстрировал особу, у которой путем настойчивых требований ему удалось пробудить воспоминание обо всем, что происходило во время гипноза. По прошествии некоторого времени это принесло плоды: Фрейд, помня, что гипнотическая и, следовательно, истерическая амнезия ненадежна, добивался у своих невротических пациентов припоминания прочно забытых событий. Это был пролог к созданию психоанализа.

    Приведем опыт, заимствованный из богатой практики Бернгейма, который свидетельствует, что сомнамбула на самом деле ничего не забывает и ее амнезия функциональная (психическая). Приведем его без сокращений, поскольку он, безусловно, во многих смыслах представляет интерес. Сначала и прежде всего это иллюстрация о ложном характере сомнамбулической амнезии, а уж затем этот опыт может служить примером возможности криминальных внушений.

    «Я внушил сомнамбуле, что меня нет в комнате. Когда мои ассистенты убедились, что внушение реализовалось, стали уверять ее в обратном: что я в комнате и разговариваю с ней. Но уверения были напрасны, она была убеждена, что над ней просто смеются. Тогда я стал перед ней и, глядя ей пристально в глаза, кричу: „Ведь вы же видите меня, вы только притворяетесь, что не видите. Вы обманщица, вы хотите меня обмануть“. Она никак не реагирует на мои слова и продолжает разговаривать с присутствующими в комнате. Я продолжаю тоном полнейшей уверенности: „Вы скверная женщина. Два года назад вы родили ребенка неизвестно от кого. Рассказывают, что вы постарались от него избавиться“. Она сохраняет совершенно спокойное выражение лица и не шевелит ни одним мускулом. Но так как мне хотелось удостовериться, можно ли при помощи такой отрицательной галлюцинации (внушение, что меня нет) произвести грубое насилие, то я быстрым движением поднял ей юбку и сорочку. Обычно она крайне стыдлива, теперь же позволяет делать над собой что угодно и нисколько не краснеет. Я убежден, что ее можно было бы изнасиловать в этом состоянии и она не стала бы даже сопротивляться. Вслед за этим я прошу своего ассистента вновь внушить ей, что, проснувшись, она увидит меня в комнате. Она замечает меня, но решительно ни о чем не помнит. Я говорю ей: „Вы же меня только что видели, я говорил с вами“. — „Нет, вас здесь не было“, — отвечает она в полном недоумении.

    — „Нет, я здесь был и говорил с вами, спросите хотя бы вот этих господ“. — „Их-то я видела. Господин П. даже хотел меня уговорить, что и вы здесь. Но ведь, право, смешно, вас здесь не было“. — „Подождите минутку, вы сейчас вспомните, что я вам говорил и что я с вами делал, пока меня, как вы уверяете, здесь не было“. — „Но ведь это же абсурд, как могли вы мне что-нибудь говорить, а тем более делать, когда вас не было“. Я отвечаю серьезным тоном, стараясь подчеркнуть каждое слово:

    — Прекрасно, пусть меня не было, тем не менее вы вспомните сейчас обо всем. — Она задумывается на мгновение, потом краснеет и говорит:

    — Нет, это немыслимо, мне это приснилось. Вас же не было.

    — Что же я вам говорил в этом „сне“?

    Ей стыдно повторить мои слова. Однако я настаиваю.

    Наконец она говорит:

    — Вы сказали мне, что у меня был ребенок.

    — А что я делал?

    — Вы кололи меня булавкой.

    — А еще что?

    Заливаясь краской, она с трудом выговаривает:

    — Нет, нет, этого я бы не допустила, мне все приснилось.

    — Что же вам приснилось?

    — Что вы… что вы подняли мне платье и…» (Bemheim, 1889, р. 79).

    В заключение Бернгейм говорит: «Таким образом, мне удалось вызвать воспоминания обо всем, что я говорил и делал, между тем как действительно можно было бы предположить, что она меня не видела. На самом же деле она меня видела и слышала, несмотря на то что совершенно меня не замечала. Убежденная внушением в моем отсутствии, она преградила доступ в сознание всем впечатлениям, исходящим от меня. Или, вернее говоря, ее психическая деятельность отвергла все такие восприятия, как только они поступали извне, и настолько их уничтожила, что я бы смог пытать ее всеми физическими и моральными средствами, она все равно не заметила бы меня. В отношении меня она была слепа и глуха, поражена полной психической анестезией: все чувственные раздражения, исходившие от меня, хотя и воспринимались, но не доходили до сознания» (там же, р. 80).

    «Тот факт, — заявляет Бернгейм, — что можно пробудить воспоминания, казавшиеся совершенно исчезнувшими во время гипноза, говорит о том, что сознание не уничтожено совершенно. Сомнамбула никогда не действует как автомат, бессознательно, напротив, она слышит, видит, понимает все, что происходит» (там же, р. 80).

    Классик гипнотизма безусловно прав: сомнамбула не автомат. В гипносомнамбулизме сохраняется сознание. Это видно из того, что загипнотизированный может выполнять любую сколь угодно сложную работу, требующую напряжения интеллектуальных сил: играть, как актер в театре, музыкант на концерте и т. п. Он может играть в шахматы, и хорошо играть. А при внушении образа чемпиона мира будет играть еще лучше. Если перед ним поставить преграду или направить его в пропасть, он легко обойдет препятствие или свернет в сторону от опасности. Не затруднит сомнамбулу действовать и наперекор внушению, когда оно идет вразрез с ее убеждениями. Не следует забывать, что в концепциях, идущих от Лейбница, бессознательный психический акт рассматривался как интеллектуальный по своей природе, как акт, представляющий какое-либо содержание. Его неосознаваемость означала, что он лежит за пределами сознания, но не интеллекта.

    Исходя из выше приведенных рассуждений, следует подчеркнуть основную мысль, настойчиво звучавшую в этой главе: трудно допустить, чтобы очень сложные действия, а такие мы наблюдаем в гипнозе, производились при отсутствии сознания. Многие факты поведения загипнотизированного доказывают работу сознания. Следовательно, когда дегипнотизированный говорит, что не помнит о происходившем в гипнозе, это не означает, что у него исчезало сознание. Стоит, пожалуй, добавить, что если бы гипносомнамбулизм был бессознательным состоянием, то до сомнамбулы невозможно было бы «достучаться», чтобы вывести из него. Когда загипнотизированному внушают, что, пробудившись, его память сохранит все в мельчайших деталях, то именно так и произойдет.

    Отметим, наконец, что даже во время химической аналгезии пациент сохраняет, по-видимому, способность запоминать некоторое количество событий, которые может затем восстановить под гипнозом. Исследователь из США Дэвид Чик показал на 37 пациентах, перенесших хирургическое вмешательство под общим медикаментозным наркозом, что больной может слышать и запоминать слова, произнесенные врачами во время операции, и впоследствии точно воспроизвести их под гипнозом даже спустя несколько лет. Таким образом, гипноз предстает как непатологически измененное состояние сознания, в котором у гипнотизируемого можно вызывать изменение волевого акта, памяти и чувственного восприятия, в данном случае при переработке болевой информации (Cheek, 1959, 1964 а, 1964 6, 1966).

    Обобщая изложенное, мы вправе заключить: первое — случаи с отсутствием сознания не относятся к искусственно вызванному сомнамбулизму. В гипносомнамбулизме не сознание теряется, а отсутствует осознание. Иначе говоря, сомнамбула свое поведение не контролирует не вследствие неспособности, а в силу отсутствия осознанной установки на самоконтроль. От загипнотизированных часто можно услышать, что они все понимали, но не хотели контролировать свои действия.

    Второе: вытесненное или неосознаваемое побуждение не только остается действующим, но на более глубоком уровне сознания субъект знает о его существовании. Это стало очевидно после того, как побуждаемый оператором вспомнить забытое разгипнотизированный легко припоминал происходившее с ним в сомнамбулизме. Об этом уже знал генерал Наузе, которому удавалось воскрешать полное или частичное воспоминание почему-либо утраченных событий. При этом он обратил внимание, что все помнится в мельчайших деталях, даже если события происходили 10 лет тому назад.

    В гипносомнамбулизме появляется возможность вспомнить содержание всего ранее происходившего на других сеансах сомнамбулизма. «Сомнамбула Р., — говорит Жане, — которую я усыпил два раза с промежутком в один год, во второй раз подробно вспомнила обо всем, что она делала первый раз, и восстановила такие детали, которые я сам совершенно забыл. Все те, кому приходилось много раз усыплять одно и то же лицо, могли наблюдать это обыкновенное и в то же время странное явление» (Жане, 1913, с. 72).

    Профессор К. Ш. Вольфарт приводит пример, когда одна дама в сомнамбулизме вспомнила о том, что с нею было 13 лет назад в аналогичном состоянии. Примечательно, что за все это время эта информация ни разу не всплывала в ее памяти, то есть не переступала порог ее сознания (Wolfart, 1815). Получается, что мы знаем о процессах, происходящих внутри нас, но не отдаем себе в этом отчета. Может быть, мы оттого забываем, что в глубине души знать об этом не хотим?

    Гипносомнамбулизм — не единственное состояние, в котором восстановление утраченных воспоминаний возможно. В работах английского собирателя историй о паранормальных явлениях Ф. Майерса можно найти много примеров, слишком длинных, чтобы их здесь приводить, в которых сновидение явилось воспоминанием другого, забытого наяву сновидения (Myers, 1887, р. 230).

    Итак, мы пришли к тому, что сомнамбулическая амнезия ненадежна. Д-р Бьюстейн говорит, что факт создания и уничтожения амнезии доказывает, что можно управлять памятью, воспоминаниями — короче говоря, состоянием сознания. Внимательный читатель может спросить: «Если у сомнамбулы сознание присутствует, то почему не сохраняется представление о том, что происходило?» Нам не известны условия происхождения сознания, не будем ломать голову над причинами потери памяти после сомнамбулизма. На этот вопрос, как и на вопрос, почему проснувшийся человек не помнит своих ночных сновидений, если только он проснулся не в фазе парадоксального сна, наука ответа пока не нашла.


    Примечания:



    1

    Латинское слово «suggestion» в переводе — внушение.



    11

    Венский университет основан в 1365 году.



    12

    «О действии планет на человеческое тело».



    13

    Психотерапия — наука о лечебном использовании психологического фактора, который обнаруживает себя в психологическом влиянии одного человека на другого и как результат в возникающем изменении в организме и личности этого другого.



    119

    Гиперестезия — повышенная чувствительность к воздействующим на органы чувств раздражителям.



    120

    Гипестезия, или гипоэстезия, — состояние, противоположное гиперестезии.



    121

    Пфеффель Готлиб Конрад (Pfeffel, 1736–1809) — немецкий баснописец из Эльзаса. Рано ослеп, был президентом евангелической консистории в Кольмаре. Автор многочисленных басен и поэтических рассказов в легких изящных стихах, отличающихся наивной добродушной морализацией.



    122

    Алексия — повышеншая способность читать мелкий печатный шрифт.



    123

    Д-р Жерар Анкосс (Encausse, 1865–1916) впоследствии занял место апостола оккультизма и под псевдонимом маг Папюс издавал сочинения о магии. Фокусник и предсказатель, маг и волшебник, он фигурировал одно время в качестве научного обозревателя журналов Люиса.



    124

    Роша Альберт де — полковник, администратор в Политехнической школе. Известен как апостол животного магнетизма, выступал докладчиком на конгрессе по животному магнетизму, проходившем в Париже в 1889 году; издал книгу «Экстериоризация двигательных способностей». Журнал «Revue Spirite» в июльском номере за 1907 год сообщил, что Роша оставил свой пост в Политехнической школе из-за своих спиритических воззрений и намерен поселиться в своем имении Анжела в Изере. Последняя книга Роша — «На границах науки».



    125

    Надар (Nadar) (настоящая фамилия Турнашон, Toumachon) Феликс (1820–1910) — французский мастер фотоискусства.



    126

    Versuchemer Darstellung des ammalischen Magnetismus als Heilmittel, Wien, 1. Th. p. 166.



    127

    Рационализация — процедура, посредством которой субъект стремится дать логически связное и морально приемлемое объяснение той или иной установки, поступка, идеи, чувства и пр., подлинные мотивы которых остаются в тени.



    128

    Дельбёф Жозеф P. Л. (Delboeuf, 1831–1896) — бельгийский доктор физикоматематических наук, профессор философии и психологии Льежского и Люттихского университетов, член-корреспондент Бельгийской королевской академии. Известен многопрофильными интересами: опубликовал многочисленные работы по математике и механике, по классической филологии, гипнозу и т. д. В Бельгийской Национальной энциклопедии перечню его интересов и работ отведена целая страница. Основные произведения: Delboeuf J.-R.-L. (1886) La Memoire chez les hypnotises; Magnetiseurs et medecms. 1890.



    129

    Испытуемый во внушенном состоянии.



    130

    Французский священник из окрестностей Дижона Эдм Мариотт сделал в 1666 году сообщение в Академии наук о своем открытии так называемого слепого пятна в глазу человека.



    131

    Облигатный — обязательный, непременный. Термин, применяемый для обозначения свойства, непременно присущего данному явлению, состоянию.







     


    Главная | В избранное | Наш E-MAIL | Добавить материал | Нашёл ошибку | Другие сайты | Наверх