Постмодернизм как высшая и последняя фаза развития человечества или почему постмодерновая зависимость смертельно неизлечима?

Всё чаще приходится слышать, что эпоха постмодернизма закончилась и вместо неё уже грядёт некая новая эпоха: неоклассики или протеизма и т. п. Так например, согласно Михаилу Эпштейну (Знамя, 2001, № 5), за каждым «пост-» грядёт своё “прото-”, дескать «конец реальности», о котором так много говорили «постники» всех оттенков, от Деррида до Бодрийара беспредметный разговор. При этом Эпштейн, сам противореча себе же, утверждает, что наступает виртуальная эра. Но ведь именно об этом же предрекали постмодернисты, понимая под “концом реальности” уход в виртуальную реальность. Поэтому ни о каком протеизме речи и быть не может, а просто идёт развитие постмодернизма. Очевидно, что оно будет продолжительным и возможно распространится до “конца света”. А дальнейшее плавание в виртуальном мире, напоминающее последнюю фазу наркотической зависимости и предполагающее исчезновение берега, т. е. самого экрана компьютера — и создание трехмерной среды обитания, как разновидности “ада того же самого”, воздействующей на все органы чувств, и, будет развитием постмодернистского проекта, о котором предрекали классики постмодернизма. Конечно, некоторым тщеславным авторам, которые не попали в “Энциклопедию постмодернизма”, очень хочется заявить о себе, как о первооткрывателях новой эпохи, ввести новые слоганы и понятия этой новой эпохи, “”застолбить открытие новой эпохи”, но многие из них не осознают того, что такая возможность “столбления новой эпохи” стала возможной именно благодаря существованию постмодернизму как объективной реальности, а не некоему выдуманному и модному мировоззрению, на смену которого грядёт нечто новое. Как говорится многим “эпштейнам” ещё долго захочется быть “эйнштейнами” философии. Всегда будут возникать нарративные авторы (виртуозы нарративности), которые будут открывать эпоху за эпохой… потому и будут, что мы живём в эпоху тиража авторов, которые будут тиражировать эпохи за эпохой. Эпштейн, вероятнее всего поспешил, нарисовав свою протоэпоху (протеизм), несмотря на то, что постмодернизм только-только начал расцветать (о какой протоэпохе можно говорить, если Россия ещё до сих пор с аппетитом травится продуктами западного постмодерна). По-видимому, такие гипотезы связаны с тем, что некоторые авторы так и не поняли глубоко постмодернизм, уловив только его отдельные стороны, не познакомившись с множеством различных его проектов, но уже поспешили заявить о его кончине. На самом деле, гипотеза Эпштейна хорошо согласуется с уже известными постмодернистскими проектами и говорить о философской новизне не приходится. Заблуждение и манифестация Эпштейна вероятно связаны с неглубоким и узким пониманием сущности постмодернизма и его различных проектов и направлений, в частности учении о нарративности. Если бы данный автор осознал свою нарративность, то его протеизм не возник бы. Ведь осознание современным человечеством нарративности своей истории стало возможным именно благодаря постмодернизму.

Кроме того, необходимо отметить, что многие авторы почему-то не осознают того, что дуализм модерн — постмодерн является фундаментальным, как фундаментальны дуализмы: волна-частица, плюс-минус, начало-конец, форма-содержание, случайность-необходимость, деятельность-сознание. Они не осознают того, что имеет место принцип единства модернизма и постмодернизма, и, поэтому третьего не дано. Всё остальное является производным этих главных бимодальностей Бытия. Всё дальнейшее будет лишь вечным колебанием между модерном и постмодерном, как у наркомана периодически шарахающегося от реальности к наркореальности, как общество колеблется между свободой и диктатурой, как наука между логикой и искусством и т. п. В настоящее время не стоит вопрос о том, что идёт за постмодернизмом? Вопрос в другом: можем ли мы застрять на одном полюсе и не возвращаться в другой никогда? Или колебание между модерном и постмодерном будет главным механизмом развития человечества? И как долго это колебание возможно?

На наш взгляд, не имеет смысла заставлять писать романы на листах бумаги и компоновать его части с помощью ножниц и клея (или переписывать), проще использовать компьютерную программу “Word” или “монтажный видеокомплекс” и играть смыслами (интертекстульностью) на более виртуозном и культурном уровне. Тексты изменили своё качество и состоят теперь не только из букв, слов, предложений, смысловых структур и т. п. В настоящее время, тексты пишутся на теле-видео-аудио-метаязыко-текстуальном уровне, позволяющем передавать смыслы на более глубоком уровне. Точно также как когда-то письма писали лишь избранные: поэты, писатели и власть имущие, а сейчас пишут практически все. Точно также в недалёком будущем все мы станем режиссёрами-постановщиками своих писем-фильмов, компонуя их на персональном компьютере (размещённом на мобильном телефоне), имеющем монтажный комплекс. Это будут тоже тексты, но имеющие иную качественную основу. Мы обречены на то, чтобы жить в постмодерне, развиваясь в нём и превращаясь в иных существ — всечеловеков или квазибогов. Это, очевидно, опасно для нашего человечества, как опасна жизнь, как источник смерти.

Эпштейн отмечает, что «Смерть автора», «стирание подписи», о которых писали Р. Барт, М. Фуко и их бесчисленные последователи, ни разу, между прочим, не отказавшись от своей подписи и от включения очередного «смертного приговора» в список своих авторских публикаций… Дескать на самом деле, это не конец, а начало новой эпохи гиперавторства, размножения авторских и персонажных личностей, странствующих по виртуальным мирам во все более косвенных отношениях к своим биородителям и “бионосителям”. Но именно это и есть Смерть автора. Автор преобретает иное качество, не имеющее ничего общего с тем качеством, которое было изначально заложено в понятии “автор”. Всё это опять недопонимание Эпштейном сути некоторых проектов постмодернизма.

Таким образом, провозглашаемая Эпштейном грядущая эпоха протеизма, по сути своей является, лишь хрупкой веточкой постмодернизма, которая может быть сломана ветром постмодерновой реальности.

Далее Эпштейн отмечает, что «смерть человека», которую провозгласило поколение постгуманистов вслед за М. Фуко, что дескать действительно, мы выходим за пределы своего биовида, подсоединяя себя к десяткам приборов, вживляя в себя провода и протезы. Между человеческим организмом и созданной им культурой устанавливаются новые, гораздо более интимные отношения симбиоза. Все, что человек создал вокруг себя, теперь заново интегрируется в него, становится частью его природы. Эпштейн, судя по всему не понимает, что это и есть смерть человечества о которой говорят авторы постмодернизма. Ни о какой иной смерти постмодернистами и не говорилось. Очеловечивание приборов, орудий и машин, благодаря которым они приобретают человеческие функции движения, вычисления и даже мышления и есть смерть человека в постмодерновом понимании. Потому, что возникают совершенно иные существа и корень “человек” здесь применять уже не придётся. Всечеловек — это уже не человек, а некий квазибог. Качественное перерождение это всегда смерть старого. Ведь память об индивидуальным психическом и экзистенции исчезнет, останется одна эссенция, которая не достаточна для существования феномена Человека. Обидно только одно, что не успели мы разобраться с тем, что есть Человек, как мы потеряем его.

Но самое наивное место в фантазиях Эпштейна заключается в том, что дескать, благодаря развитию технологий появится возможность управлять и манипулировать процессами совести и духовности, чтобы дескать новое человечество не деградировало. Мозговые сигналы будут прямо передаваться по электронным сетям, мысли будут читаться, поэтому придется быть осторожным не только в словах. В мозгу будет время от времени вспыхивать табличка-напоминание: «Выбирай мысли!» или «Выбирай, о чем думать!». Церебрально открытое общество может потребовать от всех своих членов такой умственной аскезы, какой раньше предавались только монахи и йоги. Ментальная «корректность» или «гигиена» выработает привычку сурового мыследержания, и человек с особой радостью будет предаваться «снам наяву» — интервалам времени, специально отведенным для «анархии» мыслей. Согласно этому автору, личность сможет простираться через континенты, планеты, звездные системы, выступать в разных материальных обличиях и социально-профессиональных ролях — и одновременно осознавать единство своей судьбы и моральной ответственности, и все ее воплощения будут соведовать друг другу в единой совести. Творчески сильная, вдохновенная личность сможет населять целые миры своими бесконечно множимыми «я». Тогда все искусство прошедшего и настоящего будет осмыслено как эпоха протоморфизма — условно-знаковое предварение протеических личностей.

Всё вышесказанное, свидетельствует лишь о философском и психологическом невежестве автора и непонимании генезиса духовности. Всё это технологический редукционизм и кретинизм, но при этом, продукт постмодерна. Эпштейн являясь продуктом постмодерна пилит дерево постмодерна на котором сам же и сидит. Ему так кажется. Его работа является маленькой веточкой гигантского дерева постмодернизма и спуститься на землю, чтобы посадить зерно “своего протеизма” невозможно.

Вероятнее всего, позднее окажется, что неоклассика (а протеизм Эпштейна — это разновидность футуристической неоклассики т. е. не классика) — это очередной проект постмодерна, то есть возвращения к классики на новой основе, то есть с помощью постмодернистских приёмов и инструментов. Или окажется, что неоклассика — продукт тщеславных авторов болезненно переживающих Смерть Автора, вызывающая неоклассический психоз в силу того, что прекратилась возможность попасть в список классиков.

Увы! Смерть автора реальна и не является выдумкой хулиганов, халтурщиков и эпатажников от философий и наук. Частота того, что авторы сами того не осознавая, всё больше и больше повторяют друг друга, бессознательно компонуя уже чьи-то тексты, растёт. Это не связано с деградацией и декадансом, а вызвано с одной стороны феноменом глобального насыщения, а с другой, предсказуемостью сюреальной среды, в которую всё больше и больше погружаются различные авторы. Таким образом, говорить о том, что грядёт эпоха, которая имеет совершенно иную качественную основу, не приходится. Авторы, которые видят в постмодерне только декаданс, упадок, смерть Авторов и всего остального, заблуждаются. Декаданса и упадка в постмодерне не проглядывается, а просто изменяются качественно многие вещи, переставая быть тем, чем были, при этом развитие продолжается, только это развитие уже не человечества и его культуры, а иных существ и культуры, носителем которой будут эти новые существа. Поэтому говорить, что, дескать, имеет место развитие того же самого человечества не приходится. Оно (человечество) будет заменено на нечто, которое уже ничего общего не будет иметь с тем человечеством, в котором мы пока пребываем. В действительности, будет “расцвет” постмодерна. Расцвет “ада того же самого”, который прекрасно описал Михаил Эпштейн, выдавая этот расцвет как некую прото-эпоху. Эпштейн в своей статье по сути своей детально представил структуру “ада того же самого”, которую он называет сюреалом и т. п. Эпштейн, по сути своей пишет об эпохе, которая грядёт за постмодернизмом, называя её прото-эпохой. На самом же деле, он описывает лишь расцвет постмодернизма, выдавая его за прото-эпоху.

Но, увы! Всё это прекрасно и Михаил Эпштейн с радостью сообщает, что уже в XXI веке, разные части планеты покроются сюрреалами — как сейчас покрываются сериалами наши телеэкраны. Эти фрагменты инобытия, куски гиперпространства, — величиною сначала в ящик, потом в комнату, дом, кинозал (виртозал), стадион, город и, наконец, целую страну (виртолэнд), — перцептивно неотличимы от физического мира, хотя и имеют иные законы, точнее, предоставляют возможность выбора таковых. Инореальность XXI или XXII века психофизически достоверна и вместе с тем управляема: нажимаются кнопки уменьшения-увеличения объема, наведения на резкость, осязательного или зрительного контакта, обхождения вокруг или вхождения внутрь другого существа, и т. д. Сюрреал можно будет наблюдать, но в нем можно и находиться, как внутри трехмерного кино — голографической, объемно-подвижной картины, которая изнутри неотличима от реальности, с той разницей, что ее можно включить и выключить — войти или выйти из нее (в теперешних условиях монореальности для этого требуется рождение или смерть).

Далее Эпштейн пишет, что человеку будущего предстоит трудная жизнь — именно потому, что он окажется связующим звеном множества информационных, генетических, нейронных, молекулярных систем и сил взаимодействия, от которых пока защищен броней своего незнания. Все науки, технологии, религии, искусства ищут взаимосвязей в окружающем нас мире: как малое связано с большим, атом с космосом, гравитация с электричеством, мышление с нейронами, любовь с химией, гений с генами, звезды с судьбой и т. д. И когда все это раскроется, все связи соткутся воедино, человек окажется действительно паучком во всемирной паутине, поскольку к каждому его нейрону, клетке, гену и чипу будет что-то приторочено. Каждая его частица будет участвовать в каких-то взаимодействиях, о которых он будет знать и которые должен будет контролировать, в свою очередь контролируясь этими системами.

Современная жизнь будет представляться нашим потомкам столь же праздной, рассеянной и свободной, какой нам представляется жизнь пастушков в Аркадии. Хочешь — вздремнул, или засмотрелся на облака, или на прелестную пастушку. У человека будущего на учете будет каждая мысль и взгляд — движение нейрона или глазного яблока (если вся эта анатомическая рутина еще останется с нами). Все будет где-то фиксироваться, посылать сигнал, оставлять отпечаток. Пожалуй, только брокер, спящий в обнимку с пятью телефонами и готовый принять или послать информацию по первому звонку, сегодня дает нам представление о том, как подключен будет человек всеми своими органами чувств и нервными окончаниями к коммуникативным системам — и зависим от них. Чем больше нам открывается, тем больше мы оказываемся вовлеченными, и всякое новое владение — это новая зависимость.

Связанному по всем своим нервам и датчикам существу позволено будет иногда отключать свой высокоразвитый мозг от сигнальной панели, которая будет передавать малейшие возбуждения его нейронов в центральную диспетчерскую. Но за временем отключeния тоже будет следить специальная панель: долгий выход из системы будет считаться неэтичным, а грани между этикой и правом начнут стираться, как во всяком системно-эгалитарном обществе.

Очевидно, что всё вышесказанное, если и состоится, то будет, опять таки, являться продуктом эпохи постмодерна, а не выдвигаемого Эпштейном протеизма. Ведь постмодерн — это “наркотический” (и поэтому последний этап как у наркомана) этап развития человечества и бросить наркотик под названием постмодерн практически невозможно потому, что мы его впустили, благодаря своим эгоистическим потребностям, отвернувшись от духовности, выбрав цивилизованный путь, который всегда будет вести к постмодернизму. Сюреальная зависимость, как и наркотическая зависимость, когда-нибудь нас поглотит настолько, что мы будем раздавлены внешней реальностью. Впрочем, это уже будем не мы, а некие новые существа отравленные сюрельностью Мы окажемся не способными воспринимать реальность. Впрочем, до этого нам пока далеко и пока мы балуемся этими дозами сюреальности, не забывая о реальности, но мы уже в зависимости от сюреальности и по видимому, будем обречены встретить конец света, как потерю способности видеть реальность, благодаря затмившей наши глаза сюреальностью. Мы станем (иными существами) частью материального мира. Мы сольёмся с ним, войдём в него, потеряв свою человеческую суть. В нас будет одинаковая для всех эссенция и мы станем “богами”, как стают ими люди после приёма наркотика. Мы всё меньше будем слышать и видеть реальность, погружаясь в сюреальность. Одним словом будем жить катастрофами как некими ломками, обусловленными нехваткой сюреальности, обусловленными задержкой в реальности. Это будет развитие благодаря дискретным скачкам, вызванными этими катастрофами. Это будет хождение по кругу сюреальности, которая будет подскакивать благодаря катастрофам, так как “Бог не вынося наличия на его месте этих новых существ — квазибогов, будет отторгать их”. Это будет изгнанием со Света. Это, пожалуй, и будет концом света, которым кончают многие современные наркоманы.

Остаётся только добавить, что постмодернизм игнорировать и искусственно “закрывать” опасно. Необходимо знать и изучать его настолько, чтобы оттянуть кончину человечества на более долгие сроки. Кроме того, благодаря прогнозам постмодернистов, существует вероятность глобальной катастрофы, которая настолько разрушит всю современную цивилизацию, что она забудет о своих достижениях и вновь начнёт новое восхождение к постмодернизму. Так и будем развиваться. Смертельное влечение человечества к постмодернизму будет всегда.








 


Главная | В избранное | Наш E-MAIL | Добавить материал | Нашёл ошибку | Другие сайты | Наверх