• АСКЕТЫ И МАСТЕРА ЭКСТАЗА В ВЕДАХ
  • ТАПАС И ЙОГА
  • "ВНУТРЕННИЕ" РИТУАЛЫ
  • СИМВОЛИКА И ГНОСИС УПАНИШАД
  • БЕССМЕРТИЕ И СВОБОДА
  • ЙОГА В МАЙТРИ-УПАНИШАДЕ
  • САННЬЯСА-УПАНИШАДЫ
  • ЙОГИЧЕСКИЕ УПАНИШАДЫ
  • "БРАХМАНИСТСКАЯ МАГИЯ" И ЙОГА: РИГВИДХАНА
  • "ДОБРЫЕ" И "ЗЛЫЕ" АСКЕТЫ И СОЗЕРЦАТЕЛИ
  • Глава III ЙОГА И БРАХМАНИЗМ

    АСКЕТЫ И МАСТЕРА ЭКСТАЗА В ВЕДАХ

    До сих пор мы разбирали учения и техники йоги в том виде, в каком они систематизированы и сформулированы в трактатах классической йоги. Однако, в отличие от других даршан, йога выходит за рамки простой "системы философии": она ставит свой отличительный знак на весьма значительном количестве практических дисциплин, верований и спиритуальных устремлений, распространенных по всей Индии. Йога присутствует повсеместно, и не меньше в устной традиции Индии, чем в письменных источниках на санскрите и местных языках. Понятно, что эта "протейская" йога не всегда напоминает "классическую" систему Патанджали; куда чаще ее можно встретить в форме традиционных клише, к которым прибавлялись с течением столетий все возраставшие в числе "популярные" верования и практики. В конце концов развитие йоги привело к тому, что она превратилась в характерное измерение индийского духа. Подобный успех йоги вкупе с протейской приспособляемостью поднимают чреватую последствиями проблему: могла ли йога не стать совокупным творением всей Индии – точнее, стать созданием не только индоевропейцев, но и доарийских народов?

    В принципе йога смогла утвердить себя как универсально надежную технику, опираясь на две традиции: 1) аскетико-экстатическую, засвидетельствованную со времени "Ригведы", и 2) символику брахман, особенно на те разделы, где идет речь об "интериоризации" жертвоприношения. Этот тысячелетний процесс интеграции, который вылился со временем в величайший индийский духовный синтез, является превосходной иллюстрацией к тому, что можно назвать феноменом индуизации. Его механизм значительно прояснится для нас по мере приближения к средним векам.

    В Ведах встречаются только рудименты классической йоги. С другой стороны, эти древние произведения часто упоминают об аскетических дисциплинах и "экстатических" представлениях, которые если и не всегда напрямую связаны с йогой как таковой, все же обнаруживаются в йогической традиции. Именно по этой причине мы и описываем их в этой книге. Однако две категории спиритуальных феноменов не должны быть спутаны: аскетические методы и техники экстаза документированы и среди других, неазиатских, индоевропейских народов, в то время как йога известна только в Индии либо в культурах, испытавших индийское влияние.

    Так, один из гимнов "Ригведы" (X, 136) описывает муни – длинноволосого (кешина), носящего грязное желтое одеяние, "опоясанного ветром", "открытого для богов". Он провозглашает: "В опьянении экстаза мы мчимся с ветрами. Вы, смертные, можете лицезреть лишь наши тела". Муни летит по воздуху, он является "рысаком ветра" (Ваты), он друг Ваю; его "подхлестывают боги"; он обитает в двух океанах – из одного Солнце всходит, в другой заходит; (Атхарваведа, XI, 5, 5; XV, 7,1.) "он движется дорогой апсар, гандхарвов и диких зверей, он знает мысли" и "пьет вместе с Рудрой из чаши с ядом". Некоторые исследователи были склонны видеть в этом волосатом муни прототип йогина. Однако скорее это только экстатическая фигура, весьма отдаленно напоминающая йогина, причем основное сходство между ними заключается лишь в способности двигаться по воздуху, но подобное сиддхи встречается повсеместно. Упоминания о коне ветра, о яде, который выпивают совместно с Рудрой, о богах, которые воплощаются в муни, указывают в большей степени на шаманскую технику. Намного важнее описание его "экстаза". Муни "восхищен в духе": покидая свое тело, он прозревает мысли других людей; он живет "в двух океанах".

    Все эти переживания, преодолевающие сферу профанного, являются по своей структуре космическими состояниями сознания, хотя они и могут быть осуществлены и другими, не экстатическими средствами. С термином "экстаз" мы сталкиваемся тогда, когда желаем обозначить тот опыт и те состояния сознания, которые космичны по своему масштабу, даже если "экстаз" в строгом смысле слова и не всегда присутствует в них.

    Веды также упоминают и другие сверхординарные моменты, связывая их с мифическими персонажами (такими как Экавратья, Брахмачарин, Вена и др.), которые, возможно, представляют собой обожествленные архетипы некоторых аскетов и магов. Обожествление человека, "человекобожие" – постоянный мотив индийских духовных исканий. Экавратья, о котором впервые говорится в одном знаменитом, хотя и довольно загадочном гимне из "Атхарваведы" (XV, 1), рассматривается Джайминия-упанишадой (III, 21) как божество, породившее вратьев, а в Прашна-упанишаде и в Чулика-упанишаде он становится воплощением некоего космического принципа. Возможно, в образе Экавратьи представлен прототип той таинственной группы, вратьев, которых различные ученые считали то шиваитскими аскетами (Карпентьер), то мистиками (Чаттопадхьяя), то предшественниками йогинов (Хауэр), а то и представителями неарийского населения (Винтерниц). Вся XV книга "Атхарваведы" посвящена им, хотя сам этот текст туманен; тем не менее из него явствует, что вратьи практиковали аскетизм (остаются в стоячем положении целый год), знакомы с дисциплиной ритмичных вдохов и выдохов (уподобляемых разным космическим сферам), отождествляют свои тела, с макрокосмом. Во всяком случае, это мистическое родство имеет важное значение, ибо с ним связано появление специального обряда – вратьястомы, которая была организована для того, чтобы узаконить положение вратьев в брахманистском обществе. Произведения, касающиеся вратьястомы и махавраты (ритуал солнцестояния, восходящий к архаическим временам) отчасти проливают свет на этих таинственных персонажей. Они носят нечто похожее на тюрбан, одеты в черное, а на плечи накидывают бараньи шкуры, Одну белую, другую черную; в качестве знака отличия они используют остро заточенную палку, шейное украшение (нишка) и ненатянутый лук (джьяхрода). Палка с острым концом (прототип шиваитской шулы?) и лук, известные магические орудия, встречаются в некоторых азиатских разновидностях шаманизма. Повозка, запряженная конем или мулом, служит им местом жертвоприношения. Во время вратьястомы их сопровождали другие персонажи, главными из которых были магадха и пуншчали (АВ, XV, 2); первый, кажется, выполнял роль регента, в то время как вторая в буквальном смысле являлась проституткой, В течение махавраты она вступала в ритуальное совокупление с магадхой (или с брахмачарином; "Джайминия-брахмана", II, 404). Эта последняя церемония содержала ряд элементов архаической магии плодородия: грубые и непристойные реплики, ритуальное раскачивание, совокупление.

    Обрядовое половое совокупление зафиксировано в ведийской религии (АВ, XX, 136), однако вплоть до триумфа тантризма оно не становится мистической техникой. В махаврате хотар ритмично раскачивался и исполнял три вида дыхания – прану, вьяну и апану; возможно, это представляло собой практику по задержке дыхания, но маловероятно, чтобы подобное упражнение уже являлось пранаямой. (Из других упоминаний о дыхании в "Атхарваведе (V, 28; XV, 15 и 17) можно заключить, что были известны также речака, пурака и кумбхака.) В ходе этого ритуала хотар касался ветвью удумбары стострунной арфы, восклицая: "Я ударяю тебя по пране, апане и вьяне". Раскачивание называлось "судном, привязанным к небесам", а сам жрец – "птицей, летящей в небо" ("Тандья-Маха-брахмана", V, 1,10); такими же "птицами" были и девушки, кружившиеся вокруг ритуального огня. Образы небесного судна и птицы часто встречаются в брахманистской литературе; тем не менее они не принадлежат единственно индийской традиции, так как чрезвычайно часто используются в шаманистском символизме "центра мира" и магического полета. Что касаетсякачания, то оно играет роль в ритуалах плодородия, хотя присутствует также и в контексте шаманизма.

    Этот комплекс, впрочем, довольно неясен, и сохранившиеся описания его хаотичны и зачастую противоречивы. Помимо Экавратьи, божественного архетипа вратьев, мы найдем еще и Брахмачарина, также воспринимаемого как персонаж космического масштаба – прошедший посвящение, одетый в шкуру черной антилопы, длиннобородый, он путешествует от Восточного Океана до Северного и создает миры; его восхваляют как "зародыш в чреве бессмертия"; надевая же красное, он практикует тапас (АВ, XI, 5,6 – 7). В течение махавраты, как уже было сказано, Брахмачарин (= магадха) вступал в ритуальное половое соединение с пуншчали.

    Допустимо предположить, что вратьи были неким таинственным братством, принадлежащим к авангарду арийских пришельцев. Однако их отличие от кешинов "Ригведы" очень значительно. В некоторых комментариях Рудра называется вратьяпати, и даже "Махабхарата" все еще пользуется термином "вратья" для обозначения Шиваитских вакхантов. Однако сквозь любые оргиастические моменты мистических практик вратьев просматривается космическая структура. Практики подобного типа играли первостепенную роль у аборигенных, доарийских народов Индии – из-за чего иногда бывает сложно отделить индоевропейский вклад от неарийских наслоений: ведь к моменту прихода в Индию индоевропейцы также сохраняли в своей культуре ряд архаических элементов.

    ТАПАС И ЙОГА

    Сходство между индоевропейской религиозной архаикой и религией аборигенов очень хорошо иллюстрируется теорией и практикой тапаса. Этим термином (букв. "жар", "рвение") обозначают аскетическое усилие в целом. О тапасе ясно говорится в "Ригведе" (напр., VIII, 59, 6; X, 136,2; 109,4 и т.д.), где описывается его творческий потенциал на космическом и спиритуальном планах: посредством тапаса аскет становится ясновидящим и даже воплощается среди богов. Праджапати созидает мир, "разогреваясь" до крайней степени в процессе аскетизма ("Айтарея-брахмана", V, 32,1) – т.е. он создает его с помощью своеобразного магического жара. Согласно умозрительным построениям брахманистов, Праджапати – сам продукт тапаса: посреди изначального небытия (асат) появилось сознание, оно взрастило в себе жар, из которого возникли дым, свет, огонь, а потом и Праджапати ("Тайттирия-брахмана", II, 2, 9, 1-10). (В других текстах небытие представлено первичными водами, см. Шатапатха-брахмана, XI, 1, в, 1.) Космогония и антропогенез, осуществляемые через жар – частые мифологические мотивы, распространенные повсеместно (например, в Северной Америке). Очень вероятно, что они связаны с шаманистскими представлениями: известно, например, что североамериканские шаманы, чтобы вызвать интенсивную испарину, заходили в особые жаркие помещения. Подобные обычаи – только часть обширного комплекса идей, возникших еще до шаманизма как такового; мы имеем в виду "магическое тепло" и "овладение огнем". Магическое увеличение тепла в организме, "овладение" огнем до такой степени, что не чувствуется жар горящих углей, являются двумя чудесами, широко засвидетельствованными среди знахарей, шаманов и факиров. Как мы позже увидим, одна из типичнейших його-тантрических процедур состоит именно в производстве внутреннего тепла ("мистического жара"). Связь между старейшими магическими практиками и тантрической йогой в данном случае бесспорна.

    "Творческий жар" и магическое производство тепла также были известны индоевропейцам. От пота Имира родилась первая человеческая пара; из испарины, выступившей на теле Гайомарта 2 , Ахурамазда сотворил человека. Сразу вслед за рождением ирландского героя Кухулина следует его первый военный подвиг (что равнозначно военной инициации): от жара, исходящего от тела Кухулина, загораются опоры и раскаляются медные обручи лохани, в которую его положили. Туже "пламенную ярость" мы встретим в образе Батрадза, героя кавказских нартов. Как показал Жорж Дюмезиль, некоторые термины в индоевропейском "героическом" словаре – furor, ferg, wut, menos * – выражают как раз этот "высший жар" и "неистовство", которые на других уровнях сакральности характеризуют инкарнацию власти. В многочисленных сюжетах мифологии и религиозного фольклора Индии рассказывается, как силой аскетического тапаса обращались в пепел боги и смертные. Индоевропейцы были знакомы с техникой и теорией "магического тепла" – ведь они, как и ряд других этнических групп Азии, испытывали влияние архаического духовного горизонта. Однако только в Индии аскетические практики развились до степени, неизвестной более нигде, именно там вокруг понятия "тапас" вырос исключительно сложный комплекс представлений. Иначе говоря, лишь на индийской почве эта очень древняя и повсеместно распространенная магическая традиция достигла полного расцвета, не имеющая аналогов в мире.

    Следует понять, каким образом тапас был усвоен йогой. (В "Йога-сутрах" содержится четыре упоминания о тапасе: II, 1, 32, 43; IV, 1.) Необходимо одно предварительное замечание: это ритуальное "воспламенение" не было присуще лишь аскетам и мастерам экстаза. Приношение сомы требовало от жертвователя и его жены исполнения дикши, ритуала освящения, состоящего из глубокой медитации, воздержания от половых сношений, поста, а также "тапаса"; этот ритуал мог продолжаться от одного дня до одного года. Приношение сомы являлось одним из важнейших обрядов в ведийской и брахманистской Индии, поэтому можно считать, что тапас был частью религиозной жизни всего индийского народа. Из этого, по-видимому, следует, что, с теоретической точки зрения, не существовало разрыва в преемственности между ритуалом, с одной стороны, и аскетико-созерцательными практиками, с другой: разница между жертвователем и тапасья на первых порах была лишь разницей в степени. Преемственность между ритуалом и аскетизмом также может наблюдаться повсюду; в христианстве, например, миряне и монахи читают одни и те же молитвы и следуют одному и тому же религиозному календарю, хотя степень их личного участия и неодинакова. Важно подчеркнуть, что, начиная с ведийских времен, в основополагающих концепциях было единство: тем самым мы поймем значение позднейшего индуистского синкретизма" во многом явившегося следствием ассимиляции и адаптации небрахманистских и даже неарийских религиозных ценностей.

    Тапас, который производится, как правило, постом или терпеливым пребыванием в жаркую пору между нескольких костров, также приобретается и путем задержки дыхания. Задержка дыхания играет ритуальную роль начиная с периода брахман: во время рецитации, скажем, Гаятрастотры, следует останавливать дыхание ("Джайминия-брахмана", III, 3,1). Читатель вспомнит о том, что о дыхании упоминается и в "Атхарваведе". Более точные сведения дает Баудхаяна дхармасутра (IV, 1, 24), согласно которой "магическое тепло" производится путем задержки дыхания. (В "Мадджхима-никае", крупном подразделе буддийского Палийского Канона, передана та же традиция.) Мы видим, на что указывают все эти пассажи: для того чтобы посвятить себя приношению сомы, жертвователь должен практиковать тапас и стать "пламенеющим", испускать "магический жар", который всегда – знак преодоления человеческой обусловленности, знак отрыва от профанного. Но этот жар может быть равным образом произведен и через контроль над дыханием; в связи с этим уместно отождествить йогические приемы с ортодоксальными брахманистскими методами, а фигуру йогина сопоставить с тапасья; иначе говоря, здесь отчетливо предугаданы смелые параллели между ведийским жертвоприношением и техниками экстаза.

    Возможно, подобные сопоставления обязаны своему появлению рассуждениям брахман о жертвоприношении. Едва ли нужно напоминать читателю о важности жертвоприношения в ведийские времена и после них. Оно было всемогущим. Сами боги существуют только благодаря ритуальным подношениям: "Ведь жертва была для тебя, о Индра, средством усиления... Жертва помогла твоей ваджре при убийстве змея" (Ригведа, III, 32, 12). Жертвоприношение – жизненный и духовный принцип всех богов, всех людей. Вначале боги были смертны (Тайттирия-самхита, VIII, 4,2,1 и т.д.); они стали могучими и бессмертными посредством жертвы; они живут дарами жителей небес. Но прежде всего, на уровне деятельности, жертва выражает "труды", желание переделать мир, соединить разбросанные члены тела Праджапати. Этот миф хорошо известен: когда Праджапати сотворил мир, части его тела "выпали из него", и боги "воссоздали его" (Тайтт.-брахм., I, 2, 6, 1 и т.д.). Праджапати воссоздан через жертвоприношение, причем это может быть понято в том смысле, что он создан вновь для того, чтобы космогония повторилась, чтобы мир мог существовать и продолжаться. Как замечает Сильвэн Леви, жертва не производится впервые, она продолжается: жертвоприношение никогда не должно прекращаться.

    Этот парадоксальный смысл жертвы, объединяющий как бесконечную ее продолжительность, так и возвращение в первозданную цельность, к полноте Праджапати до его творческого акта, не затрагивает ее сущностной функции обеспечения "второго рождения". Инициатическая символика жертвы, по сути, выражается как половая и гинекологическая символика. Тексты прозрачно говорят об этом. "Айтарея-брахмана" (I, 3) детально описывает процесс подобной гомологизации: "Того, кого жрецы посвящают [в дикше], они вновь возвращают в состояние зародыша. Водой брызгают они; вода есть семя... Они приводят его к хижине для посвящений; хижина эта есть матка посвященного; поистине, так ведут они его в эту матку... Верхними одеяниями покрывают его; одеяние есть водная оболочка плода... На них набрасывают шкуру черной антилопы; плацента находится поверх оболочки... Он прижимает руки к телу; поистине, прижав руки, пребывает плод в чреве; с прижатыми руками рождается дитя... Скинув шкуру антилопы, опускается он в последнюю купель; так и младенцы рождаются свободными от плаценты; в одежде он опускается; так и младенец рождается с водной оболочкой".

    Эта символика – не изобретение брахман. Повсюду в мире инициированный уподоблялся новорожденному младенцу, а в некоторых случаях хижина для посвящений рассматривалась как брюхо чудовища; вступив туда, кандидат оказывался "проглоченным", ритуально умирал, имитируя состояние зародыша. Целью жертвоприношения являлось достижение небес (сварга), вступление в сообщество населяющих эти небеса богов либо же обретение достоинств бога (деватма) после смерти, таким образом, здесь снова просматривается связь с фундаментальным понятием архаической инициации, которая производилась для того, чтобы гарантировать посвященным наиболее приемлемые условия пребывания в запредельном мире.

    Скажем больше: инициация не сводится к ритуалу смерти и возрождения; она также включает в себя и тайное знание. Хотя брахманы сконцентрированы в основном на таинствах жертвы, знание тоже играет для них немалую роль. (Гинекологическая и акушерская символика инициации всплывала и в некоторых философских учениях. Сократ заявляет, что его миссия сродни услугам повивальной бабки: он высвобождает "нового человека", помогает рождению "того, кто знает".) "Тот мир принадлежит лишь знающим" (Шат.-брахм., X, 5, 4,16). В брахманах очень часто повторяется выражение "тот, кто знает это" (йа эвам веда). С течением времени "наука" жертвоприношений и литургических обрядов значительно утрачивает свою ценность, и на ее место приходит новая наука – знание Брахмана. Тем самым открывается путь к риши упанишад и, позднее, к учителям санкхьи, для которых наличие истинного "знания" вполне достаточно для освобождения. Ибо "утлые челны... суть эти жертвенные формулы", скажет "Мундака-упанишада" (I, 2, 7).


    * Ярость, гнев, бешенство, жар и т.п. – соответственно на латинском, англосаксонском, немецком и греческом языках. – Примеч. пер.


    "ВНУТРЕННИЕ" РИТУАЛЫ

    Жертвоприношение довольно рано было уподоблено тапасу. Боги достигали бессмертия не только посредством жертвы, но и через аскетизм. В "Ригведе" (X, 167, 1) говорится о том, что Индра покорил небеса силой тапаса; подобные представления глубоко укоренились и в брахманах: "Боги обрели свои божественные ранги через аскезу" (Тайтт.-брахм., III, 12, 3, 1 и т.п.). Ибо тапас тоже есть жертвоприношение. Если в ведийском жертвоприношении богам предлагают сому, топленое масло и священный огонь, то в практике аскетизма им приносят "внутреннюю жертву", в которой физиология заступила место священных возлияний и ритуальных объектов. Дыхание часто отождествляется с "непрестанным возлиянием". Вайкханасасмартасутра (II, 18) упоминает пранагнихотру – т.е. "ежедневное жертвоприношение в дыхании". (В этом же произведении мы обнаружим уподобление физиологических функций и органов различным ритуальным огням, объектам, используемым в жертвоприношении и т.д. "Сам себя освещающий Атман есть жертвователь, интеллект – невеста, лотос сердца – веди (= жертвенник), волоски на теле – трава гарбха, прана Гархапатья, апана – Ахавания, вьяна – Дакшинагни, удана – огонь Сабхья, самана – огонь Авасатхья; таковы пять огней жертвы. Органы чувств: язык и т.д. – сосуды жертвы, объекты чувств: вкус и т.д. – субстанция жертвы". Прагнихотра также встречается в некоторых упанишадах, но в других значениях: см. Прагнихотра-упанишада, 3-4.) Понятие этой "внутренней жертвы" весьма многозначно, что позволяет даже самым независимым аскетам и мистикам оставаться в рамках брахманизма, а позже и индуизма.

    Приведем один брахманистский текст, в котором пранаяма сопоставляется с одним из знаменитейших ведийских обрядов, агнихотрой (подношением, которое каждый домохозяин был обязан исполнять дважды в день – до рассвета и после заката): "Внутренняя агнихотра – так называют это. Поистине, пока человек говорит, то он не может дышать. Тогда он совершает подношение дыхания в речи. Поистине, пока человек дышит, то он не может говорить – тогда он совершает подношение речи в дыхании. Эти два бесконечных, бессмертных подношения он совершает постоянно – бодрствуя и во сне. Другие же подношения имеют конец, ибо они состоят из действий. И знающие это мужи, жившие раньше, не совершали подношения обычной агнихотрой" ("Каушитаки упанишада", II, 5).

    Та же самая концепция, даже еще больше выраженная, встречается в "Чхандогья-упанишаде" (V, 19 – 24): истинная жертва состоит в приношении дыхания. "Кто совершает агнихотру, не зная этого, тот словно удаляет пылающие угли и совершает подношение на пепле". Эту форму жертвоприношения принято называть "жертвоприношением в уме". Однако мы предпочитаем именовать ее "ритуальной интериоризацией" ("внутренним ритуалом"), ибо, помимо мысленной молитвы, она подразумевает и полное отождествление физиологических органов и функций с космическими сферами и ритмами, что является всеиндийским мотивом. Зачатки подобной гомологизации можно найти уже в Ведах; однако, строго говоря, только в тантризме (и в основном из-за роли, которые играют в нем йогические техники) она обретет стройность системы.

    Только что приведенные источники, несомненно, имеют в виду опыт каких-то аскетов, практиковавших пранаяму, которую они уподобляли конкретному обряду – агнихотре. Но это не единственный пример того, как ортодоксальная традиция придавала официальный статус процедурам, которые сами по себе не имели связей с ортодоксией. Практическим последствием гомологизации, к тому же и оправдывающей ее, является замена аскетизмом ритуала, ведийского жертвоприношения. Поэтому легко понять, каким образом и другие йогические практики вливались в традицию брахманизма и адаптировались к ней.

    Однако не следует полагать, будто эти сопоставления постоянно исходили только от одной из сторон. Не всегда одни лишь горячие приверженцы йоги пытались получить брахманистскую санкцию на свои теории и практики. Ортодоксия сама зачастую делала первый шаг. За три тысячи лет индийской религиозной жизни засвидетельствовано очень мало "еретических" учений – и это не только благодаря постоянным усилиям бесчисленных сект и течений добиться формального признания со стороны традиционных институтов, но и равным образом благодаря неустанно ассимилирующей ("индуизирующей") деятельности брахманизма. В Индии ортодоксия означает прежде всего духовно-идеологическое превосходство одной касты, а именно касты брахманов. Ее теологическая и ритуалистическая "система" может быть сведена к двум основным положениям: 1) Веды рассматриваются как незыблемый корпус священных писаний; 2) жертва является наиболее важным элементом ритуала. Эти два постулата можно считать преимущественно "статичными". Однако религиозная история индоарийской Индии представляет собой, по сути, динамичный, постоянно меняющийся процесс. Двойственная деятельность, стимулировавшаяся усилиями брахманистской ортодоксии и продолжающаяся вплоть до настоящего дня, отражает этот феномен: 1) с помощью искусства герменевтики Веды постоянно истолковывались заново; 2) посредством мифологических, ритуалистических, религиозных сопоставлений многочисленные разновидности неортодоксальных культов и мистицизма приводились к общему знаменателю, а потом поглощались ортодоксией. Ассимиляция автохтонных, "народных" божеств индуизмом продолжается и до сих пор.

    Естественно, официальная традиция производила подобную ассимиляцию только в кризисные моменты, т.е. тогда, когда ее старые ритуальные и доктринальные схемы больше не удовлетворяли элиту, когда важные аскетико-мистические практики и проповедничество развивались extra muros. (сверх меры.) В течение всей индийской истории можно обнаружить негативную реакцию на ритуальную схематизацию брахманизма, а также на ее исключительную "абстрактность" – реакцию, исходное начало которой надо искать в самой сердцевине индийского общества. Эта реакция усиливается по мере роста брахманизации и индуизации Индии, когда поглощение небрахманистских и неарийских элементов становится более интенсивным.

    СИМВОЛИКА И ГНОСИС УПАНИШАД

    Упанишады также по-своему выступают против ритуализма. Они являются выражением тех практических приемов и способов созерцания, на которые мало обращал внимание ортодоксальный брахманизм. Эти священные произведения отвечали потребности в абсолютном, которую абстрактные ритуалистические схемы далеко не всегда были в состоянии удовлетворить. В этом смысле риши упанишад занимали ту же позицию, что и йогины: и те и другие не принимали официальную традицию (т.е. систему жертвоприношений, социальную жизнь, семью) и, упростив свою жизнь до предела, целиком посвящали ее поискам абсолютного. Правда, упанишады остаются на линии метафизики и созерцания, в то время как йога использует аскетизм и технику медитации. Но недостаточно выявить постоянное осмотическое движение между упанишадами и йогической школой. Некоторые йогические методы были даже приняты в упанишадах как предварительные упражнения в очищении и созерцании. Не будем вдаваться здесь в детали; из обширного корпуса медитаций, описанных в упанишадах, мы упомянем только такие, которые непосредственно относятся к данной теме. Великая заслуга упанишад заключалась прежде всего в настойчиво проводимом утверждении об идентичности Атмана Брахману. Если же принять во внимание то, насколько была значима роль Брахмана начиная с ведийских времен, главный лейтмотив упанишад выявляет немаловажные последствия: бессмертие и абсолютная власть оказываются доступны любому существу, которое совершает определенное усилие для достижения сферы гносиса и тем самым для обретения знания любой тайны, ибо Брахман представляет все это – именно он бессмертен, неуязвим, могуч.

    Если и трудно найти ту единственную формулу, которая включила бы в себя все значения, придаваемые Брахману в ведийских и постведийских сочинениях, все-таки нет сомнения, что это понятие выражает высшую и непредставимую реальность, Grund (основа, основание, почва, грунт, первоначало (нем.).) любой космической манифестации и любого опыта, и, следовательно, силу каждого творческого акта – космологического (Вселенная) либо просто ритуального (жертва). Нет нужды вызывать в памяти почти неисчерпаемые отождествления и аналогии, относящиеся к Брахману (в брахманах он идентифицируется с огнем, речью, жертвой, Ведами и т.д.); важно, что на всех культурных уровнях, во все времена Брахмана понимали как вечную, неизменную первооснову, как принцип всякого существования. Достойно внимания, что в Ведах мифологическим символом Брахмана является скамбха, вселенский столп, axis mundi; (мировая ось) архаизм этого образа столь очевиден, что не требует доказательства: он встречается не только у охотников и скотоводов Центральной и Северной Азии, но и, не реже, у "примитивных" культур Океании, Африки и двух Америк. В некоторых гимнах "Атхарваведы" (X, 7, 8 и др.) Брахман отождествляется со скамбхой; другими словами, Он – Grund, поддерживающий мир, космическая ось и онтологическое основание.

    Мы можем проследить процесс диалектического развития символики "мировой оси", axis mundi: с одной стороны, ось всегда располагается в "центре мира", она поддерживает и связывает воедино три космические сферы (небо, землю и подземный мир), т.е. она символизирует и "космизацию" (в виде манифестации форм) и саму Норму, всеобщий закон.

    Скамбха поддерживает и в то же время расчленяет небеса и землю; иначе говоря, она утверждает и продлевает существование мира как проявленного, предотвращая его от сползания в хаос, в смешение. С другой стороны, "в скамбхе содержится все, чем обладает Дух (атманват), все то, что наделено дыханием" (АВ, X, 8, 2). Здесь уже можно заметить прообраз того пути, которым пойдет мысль упанишад: Сущность, отождествляемая с "осью" Вселенной (с ее "центром", "принципом"), на другом уровне обнаруживается в человеческом духовном "центре" – Атмане. "Знающий Брахмана в человеке знает Высшее Бытие, а знающий Высшее Бытие знает скамбху" (АВ, X, 7, 17). Мы видим попытку изолировать высшую реальность, принцип, который невыразим в слове; Брахман представляется в виде столпа мира, основы, фундамента, а термин пратиштхар, выражающий все эти понятия, уже неоднократно встречается в ведийском корпусе; в "Махабхарате" и пуранах Брахман называется дхрува, т.е. "неподвижный", "стойкий", "твердый", "постоянный".

    Однако знать скамбху или дхруву – значит владеть ключом к космической мистерии и к "центру" сокровенных глубин бытия, т.е. к "центру мира". Знание является сакральной силой, разрешающей загадку Вселенной и загадку Я. В древней Индии, как и во всех других традиционных обществах, тайное знание было прерогативой одной группы, т.е. специалистов в мистериях, мастеров ритуала – а именно брахманов. Можно сказать, что универсальный принцип, Брахман, отождествляется с человеком-брахманом: брахма хи брахманах – лейтмотив всех постведийских текстов. "Рождение брахмана является вечным воплощением дхармы" ("Законы Ману", I, 98); "мудры те, кто поддерживает все миры" ("Махабхарата", XIII, 151, 3).

    Брахман уподобляется Брахману потому, что он знает сущность и истоки Вселенной, знает Мир, в котором они выявляются; ибо Вач, Логос, может превратить любого человека в Брахмана (РВ, X, 125, 5). Как скажет потом "Брихадараньяка-упанишада" (III, 8, 10), тот, кто знает вечного (акшара), есть брахман. Иначе выражаясь, он становится брахманом через знание Сути всех вещей, предельной реальности, и обладание таким знанием освящается достижением наивысшей из всех, сакральной власти. Сформулировав постулат об идентичности Атмана (Я) и Брахмана (скамбха, дхрува, акшара), классические упанишады показали путь к освобождению от ритуалов и обрядов. В этом пункте риши упанишад согласны с аскетами и йогинами; последние, несмотря на то что исходили из других предпосылок, подчинялись менее спекулятивному и более техническому, "мистическому" призванию, тем не менее тоже признавали, что подлинное познание мировых тайн совпадает с обладанием абсолютной духовной силой; они лишь больше склонялись к достижению этого знания Я напряженными усилиями, методами наполовину созерцательными, наполовину аскетическими. В дальнейшем йогины будут все чаще отождествлять космос со своим собственным телом, доводя до предела микро-макрокосмические ассоциации, засвидетельствованные уже в "Ригведе": космические ветры будут "покорены", как вдохи-выдохи; вселенская скамбха-столп отождествится с позвоночником; "мировой центр" обнаружит себя в какой-либо точке ("в сердце") или в оси (пересекающей чакры) внутри тела. В более поздних текстах мы заметим двойное взаимопроникновение: йогины поймут преимущество ауры святости, окружающую древние упанишады и украсят свои трактаты эпитетом "принадлежащие упанишадам"; в свою очередь, риши упанишад воспользуются не столь древней, но уже огромной славой йогинов, которые могут одновременно достичь и освобождения, и магической власти над миром. Именно по этой причине тот беглый обзор йогических практик, который можно найти в упанишадах, не является простой инструкцией; он поможет нам понять прогресс, достигнутый принятием йоги брахманизмом, равно как и поразительный полиморфизм самой йоги. Ибо в дальнейшем мы будем постоянно касаться именно разветвленной и зачастую странной морфологии барочной" йоги.

    БЕССМЕРТИЕ И СВОБОДА

    Термин "йога" в своем техническом смысле впервые встречается в "Тайттирия-упанишаде" (II, 4: йога атма) и в "Катха-упанишаде" (II, 12: адхьятма йога). Что касается практики йоги, то о ней отчетливо говорится уже в ранних упанишадах. Так, отрывок из "Чхандогья-упанишады" (VIII, 15: "сосредоточивает все свои чувства в Атмане") позволяет нам заключить о практике пратьяхары; равным образом, пранаяма часто упоминается в "Брихадараньяка-упанишаде" (напр., I, 5, 23).

    В упанишадах знание приносит освобождение после смерти: "Веди меня от смерти к бессмертию!" (Брих.-уп., I, 3, 28). "Знающий становится бессмертным" (Кат.-уп., VI,). Практика йоги, как ее понимают упанишады, преследует ту же цель. Достойно внимания, что в "Катха-упанишаде" именно Яма, царь смерти, раскрывает высшее знание и говорит о йоге. Сюжет, используемый в этой упанишаде (на который повлиял эпизод из "Тайттирия-брахманы"), оригинален и мистичен: юный брахман Начикета спускается в инфернальные сферы и, поощряемый обещанием Ямы исполнить три желания, спрашивает того о человеческом уделе после смерти.

    Спуск в подземный мир и трехдневный пост – широко известные инициатические темы; ближайшие примеры – шаманские посвящения и античные мистерии. Яма раскрывает Начикете секрет "огня, ведущего в небеса", огня, который может означать либо ритуальный огонь, либо "тайный огонь", произведенный с помощью тапаса. Этот огонь – "мост к высшему Брахману"; образ моста, часто встречающийся уже в брахманах, упоминается и в ранних упанишадах (напр., Чханд.-уп., VIII, 4,1 – 2); кроме того, он зафиксирован во многих традициях и в целом означает инициатический переход от одного модуса бытия к другому. Однако особенно интересно учение о "великом путешествии". После тщетных попыток отвлечь Начикету от разрешения этой загадки, в том числе предлагая ему власть над сонмом земных богов, Яма открывает великую тайну – тайну Атмана: "Этот Атман не постигается ни толкованием, ни рассудком, ни тщательным изучением – кого избирает этот Атман, тем он и постигается" (Кат.-уп., II, 23). Последняя строка носит загадочный оттенок, который усиливается обращением к Вишну в следующей главе (III, 9).

    Человек, в совершенстве владеющий самим собой, сравнивается с искусным колесничим, способным обуздать своих коней-чувств: именно такой человек достигает освобождения.

    Знай же, что Атман – владелец колесницы;
    тело, поистине, – колесница;
    Знай, что рассудок – колесничий;
    разум, поистине – поводья.
    Чувства называют конями,
    предметы восприятия – их путями.
    ...Кто наделен распознаванием,
    чей разум всегда сосредоточен,
    Чувства у того знают узду,
    словно добрый конь у колесничего.
    ...Кто понятлив, разумен, всегда чист,
    тот достигает того места,
    откуда он больше не рождается (III, 3-4, 6, 8).

    Хотя йога здесь и не названа, все образы отчетливо йогические: уздечка, поводья, колесничий и добрые кони – все они связаны с этимоном йудж, "соблюдать пост", "запрягать". Столь же показательна строфа в другом месте:

    Твердое владение чувствами –
    это считают йогой.
    Тогда человек становится неотвлеченным,
    ибо йога приходит и уходит (II, 3, 11).

    (См. еще VI, 18: "Тогда Начикета, приобретя знание, поведанное смертью, и все это предписание йоги, Достигши Брахмана, стал бесстрастным и бессмертным".)

    Наконец, можно встретить и физиологические подробности, несомненно принадлежащие йоге: развивая шлоку из "Чхандогья-упанишады", наш текст говорит, что

    В сердце – сто и одна артерия,
    из них одна ведет к голове.
    Идущий по ней вверх
    достигает бессмертия (II, 3,16).

    Это выражение весьма интересно: оно говорит о существовании системы мистической физиологии, относительно которой более поздние источники, особенно йогические упанишады и литература тантр, добавят еще больше конкретных сведений.

    Человек, у которого распознавание – колесничий, а разум – словно поводья, достигает конца пути высшей обители Вишну (I, 3, 9). Это, конечно, еще не Вишну времен эпоса или пуран, однако его роль в этой первой упанишаде, где сказано, что для обретения знания об Атмане и достижения бессмертия требуется йога, уже показывает направление последующего синтеза: три важнейшие дороги к освобождению – знание упанишад, техники йоги и бхакти будут мало-помалу отождествляться и сращиваться. Этот синтетический процесс достаточно подробно описывается в упанишаде той же поры – "Шветашватаре", которая, однако, говорит о Шиве, а не о Вишну. Идентичность мистического знания и бессмертия ни в какой другой упанишаде не выражается столь часто.

    Значимость мотива бессмертия позволяет нам предположить, что "Шветашватара-упанишада" была составлена в среде "мистиков" либо же, что более вероятно, была в этой среде переделана, поскольку заметно, что этот текст с течением времени подвергся многочисленным добавлениям. Термин "освобождение" появляется в нем не очень часто. Однако некоторые пассажи говорят о радости, которую доставляет плод "вечного счастья", обретаемый теми, кто знает Шиву (VI, 12), – это выражение, как и многие другие, свидетельствует о конкретном содержании подлинного мистического опыта. Брахман отождествляется с Шивой, чьими именами также могут быть Хара, Рудра, Бхагават. Мы не будем касаться композиционной структуры и шиваитского характера этой упанишады. Но необходимо подчеркнуть содержащийся в ней элемент практического мистицизма, благодаря чему можно лучше понять значение, которое придается приемам йоги. То, что эти приемы являются и частью традиции, личными "профессиональными секретами" каких-то "экспериментаторов"-отшельников, автор (или "составители") сам дает понять. Вот что он утверждает:

    Силою подвижничества и милостью Бога мудрый Шветашватара поведал так о высшем и чистом Брахмане лучшим отшельникам – знание, доставляющее радость собранию риши (VI, 21).

    Бессмертие с помощью Бога (I, 6); когда Хара ("Шива) известен, "рождение и смерть прекращаются" (1,11); знающий Рудру (Шиву) становится бессмертным (III, 1); признающий высшего Брахмана как Господа достигает бессмертия (III, 7); "человек, истинно знающий его, побеждает смерть; нет иного пути" (III, 8); Дух – "наставник бессмертен" (III, 15); боги и поэты, познавшие сущность Брахмана, стали бессмертными (V, 6); бессмертие только с помощью Шивы (VI, 15, 17); "высший мост к бессмертию" (VI, 19).

    Так йогическая техника делается неотъемлемой частью традиции упанишад, и именно эта техника весьма схожа с процедурами, описываемыми в "Йога-сутрах". Показательны следующие отрывки:

    Подняв три части, (т.е. грудную клетку, шею и голову; см. Бхагавадгита, VI, 13.) держа ровно тело, заключив в сердце чувства и разум, пусть переправится мудрый на ладье Брахмана через все потоки, несущие страх. Сдерживая здесь дыхание, пусть владеющий своими движениями дышит слабым дыханием через ноздри. Пусть мудрый, не отвлекаясь, правит разумом, словно повозкой, запряженной дурными конями. На ровном, чистом месте, свободном от камешков, огня, песка; своими звуками, водой и прочим, благоприятствующим размышлению, не оскорбляющим взора; в скрытом, защищенном от ветра убежище пусть он предается упражнениям. Туман, дым, солнце, ветер, огонь, светлячки, молния, кристалл, луна – эти предварительные образы суть проявления в Брахмане при упражнениях йоги. Когда с появлением земли, воды, огня, ветра, пространства развивается пятеричное свойство йоги, то нет ни болезни, ни старости, ни смерти для того, кто обрел тело из пламени йоги. Легкость, здоровье, чистый цвет лица, благозвучный голос, приятный запах, незначительное количество мочи и кала – вот, говорят, первые проявления йоги. (Швет.-уп., II, 8-13)

    Здесь можно узнать отдельные анги "Йога-сутр" – асану, пратьяхару, пранаяму. Акустические и оптические феномены (знак реализации определенных ступеней йогической медитации), на которых будут подробно останавливаться поздние упанишады, подтверждают техническую и экспериментальную традиции, переданной "Шветашватарой". Другая упанишада, принадлежащая к той же группе, Мандукья, добавляет важные детали, касающиеся четырех состояний сознания и их связи с мистическим слогом ОМ. Исключительная краткость этой упанишады (в ней всего лишь двенадцать строф) с лихвой компенсируется ее оригинальностью. Несмотря на то что "Мандукья" вторит спекулятивным размышлениям прежних упанишад о состояниях сна и бодрствования, она впервые предлагает систему аналогий между состояниями сознания, мистическими буквами и, как тонко заметил Циммер, приводя аллюзию Шанкары, четырьмя югами. Склонность сопоставлять разные планы реальности является сущностью любой архаической и традиционной религиозности; зафиксированная уже в Ведах, она расцветает в брахманах и упанишадах. Но "Мандукья" выражает триумф еще более глубокого синтеза – интеграцию нескольких видов описания, относящихся соответственно к упанишадам, йоге, "мистицизму", космологии. Первая же строфа "Мандукьи" провозглашает тайну и величие ОМ: "этот звук все это". Далее, это Все, которое есть Брахман и Атман, имеет четыре стопы (пада, "стопа"; "подобно четырем коровьим стопам", комментирует Шанкара); четыре элемента могут быть, кроме того, выделены в первослоге: звуки А, У, М и соединение их, звук ОМ. Такое четверичное деление открывает путь далеко идущим аналогиям: четыре состояния сознания соотносятся с четырьмя "стопами" Брахмана-Атмана, четырьмя элементами ОМ, а также, если учесть и комментарий Шанкары, четырьмя югами. "Состояние бодрствования, вайшванара (т.е. универсальное, присущее всем людям) – звук А. "Состояние сна, теджас (то, что освещает) – звук У. "Состояние глубокого сна, праджня (тот, кто знает) – звук М. "Не познающей внутреннего, не познающей внешнего, не познающей обоих, не пронизанной лишь познанием, ни не-познанием, невидимой, неизреченной, неуловимой, неразличимой, немыслимой, неуказуемой, сущностью постижения единого Атмана, растворением проявленного мира, успокоенной, приносящей счастье, недвойственной считают четвертую стопу. Это Атман, это надлежит распознать". "И четвертое состояние есть звук ОМ".

    В одном из мест Амритабинду-упанишады (XI, 12) уточняется, что все, испытываемое в состоянии бодрствования, сна, сна без сновидений, должно быть понято как один и тот же уникальный Атман, однако освобождение достигается только тем человеком, который преодолел эти три измерения Духа, т.е. тем, кто вступил в состояние турия. Иначе говоря, вся совокупность опыта принадлежит Атману, но свобода обретается лишь тогда, когда превзойден эмпирический, разрозненный опыт. Четвертое состояние, турия, соответствует самадхи: это положение целостности Духа без каких-либо различий, целостности, которая на космическом уровне представляет собой законченный цикл, содержащий четыре юги, и вневременной период растворения в первозданной матрице. И турия, и самадхи выражают Дух в его недифференцированном единстве. В Индии, как известно, считалось, что такое единство может быть обретено только до или после сотворения, до или после временного процесса. Полная реинтеграция, т.е. возвращение к единству, является, с точки зрения индийской мысли, высшей целью любой сознательной жизни. Мы вскоре встретим это типичнейшее представление на всех уровнях духовности, в контекстах любых культур.

    ЙОГА В МАЙТРИ-УПАНИШАДЕ

    Майтраяни (или Майтри) может считаться отправной точкой для целой группы упанишад, возникших в средний период развития этой традиции; вероятно, она была составлена почти в то же время, что и "Бхагавадгита", или чуть позже (т.е. между II в. до н.э. и II в. н.э.) – но в любом случае до появления дидактических разделов "Махабхараты". Как мы покажем, йогические техники и идеи более отчетливо выражены именно в "Майтри", чем в ранних упанишадах. Несомненно, шестая глава, в которой встречается большинство йогических элементов и которая гораздо длиннее других глав, составлена позже; однако этот факт, хотя он и имеет значение для истории текста, не является решающим для оценки его содержания. (Полезно не забывать о том, что составление индийских философских и религиозных произведений никогда не совпадает хронологически с теми идеями, которые в них выражаются.) Почти все стихи 6-й главы начинаются с формулы: "И также сказано в другом месте", что доказывает зависимость "Майтри" от ранних йогических трактатов. Кроме того, хотя йогические приемы излагаются в двенадцати строфах 6-й главы, многочисленные упоминания и отсылки к йоге разбросаны почти по всему тексту. "Майтри" знает только пять анг классической йоги из восьми; яма, нияма и асана отсутствуют, однако можно встретить тарку ("рефлексия", "способность рассуждения"; этот термин довольно редок в йогической литературе. "Амритабинду-упанишада", 16, определяет его как "медитацию, которая не противоречит шастре", т.е. ортодоксальной традиции). Интересен физиологический материализм объяснения дхараны: "Надавив на небо кончиком языка, сдерживая речь, разум и дыхание, он созерцательным исследованием [тарка] видит Брахмана" (VI, 20); в следующем, 21-м параграфе говорится об артерии сушумне, "служащей каналом для праны". "Поднимаясь" по ней с помощью пранаямы и медитации на слоге ом, йогин реализует кевалатву ("одиночество", "обособление"). Из этих пассажей видно, какую важность "Майтри-упанишада" придает звуковой медитации, какое значение имеет первослог ом: медитация на нем ведет к освобождению (VI, 22), приносит видение Брахмана и бессмертие (VI, 24); ОМ идентичен Вишну, всем богам, дыханиям и жертвам (VI, 5).

    По-видимому, такое превосходство медитации на слоге ОМ объясняется не только духом единения и синкретизма, общим для этой группы упанишад, но также и практическим успехом техники звуковой медитации, которую Индия знала издревле и знает по сей день. В параграфе VI, 22 содержится смутная попытка провести различение медитации на "слове" и на "не-слове". (Эту попытку можно считать предвосхищением будущей теории физического звука, шабды). В том же разделе описывается и другой способ мистического аудиального опыта: "Заткнув уши большим пальцем, они слышат звук в пространстве внутри сердца. И есть семеро подобных ему: звуки реки, колокольчика, бронзового сосуда, колеса, кваканья лягушек, дождя и говорящего в укрытом месте. Преодолев свои отдельные признаки, эти звуки исчезают в высшем, не-звуке, в непроявленном Брахмане. Они лишены отдельных свойств и отдельных различий, подобно разным сокам, ставшим медом".

    Эти подробности практик с "мистическими звуками" свидетельствуют о высокоразвитых техниках звуковой медитации, к которым у нас еще будет случай вернуться. В самом деле, интерпретация "Майтри-упанишадой" йогической практики опирается на мистические слуховые опыты (VI, 25): Поскольку он соединяет так дыхание, звук Аум и все многообразие, или же поскольку это соединяется, то оно названо "йогой". Единство дыхания, разума и также – чувств, оставление всякого существования зовется "йогой". Тот, кто правильно практикует в течение шести месяцев, реализует совершенное соединение (VI, 28). Однако "секрет" должен быть раскрыт только сыновьям, ученикам и тем, кто достоин этого (VI, 29).

    САННЬЯСА-УПАНИШАДЫ

    Чулика-упанишада, вероятно, была написана в тот же период, что и "Майтри", и в ней уже заметны первые черты теистической йоги. Хронологически за ними обеими следуют две группы коротких упанишад, написанных в стиле практических руководств для аскетов – последователей веданты и йоги; эти две группы известны как санньяса-упанишады и йога-упанишады, первые почти полностью выполнены в прозе, вторые – в стихах. Что касается их хронологии, то, скорее всего, они по времени близки составлению дидактических глав "Махабхараты", являясь, вероятно, чуть старше "Веданта-сутр" и "Йога-сутр". В том виде" в каком эти произведения дошли до нас, они носят следы эклектического и культового духа той эпохи. Эти упанишады, как и эпос, содержат неотчетливые, смутные, непоследовательные идеи религиозного синкретизма, и при этом наполнены теми переживаниями личной и беззаветной преданности богу, которые проходят красной нитью сквозь всю индийскую мистико-созерцательную литературу, начиная с "Бхагавадгиты".

    В группе санньяса-упанишад необходимо выделить Брахма-упанишаду, Санньясу (обе содержат разделы, написанные в разное время; некоторые из этих разделов современны "Майтри", другие составлены позже), Арунею, Кантхашрути, Джабалу и Парамахамсу. Они восхваляют аскета, санньяси, который отвергает мир ради созерцательной жизни. Как считает "Парамахамса-упанишада" (I, 2), конкретное, опытное постижение единства индивидуальной души (дживатман) и высшей души (параматман) заменяет утреннюю и вечернюю молитву (сандхья). Вот еще одно доказательство того, что все эти аскетические приключения в поисках Абсолюта пытались найти гарант и оправдание в лице брахманизма. Указание на отречение от мира повторяется ad nauseam (навязчиво) во всех этих упанишадах, большинство из которых недлинны и довольно скучны. В "Арунее" Брахман советует Арджуне отказаться не только от всего человеческого (семьи, имущества, репутации и т.д.), но также от семи высших сфер (Бхур, Бхувар, Свар и т.д.), и от семи низших сфер (Атада, Патала, Витала и т.д.). В некоторых из этих упанишад можно уловить аллюзии на деятельность "еретических" аскетов, представляющих традицию "левой руки" (вамачара), которая просуществовала в Индии с ведийских времен вплоть до наших дней. ("Парамахамса", 3, упоминает аскетов, которые являются "рабами чувств, не обладающими знанием"; они пойдут в "ужасные ады, известные под именем Махараурава". Не похоже ли это на тантризм "левой руки"?) "Брахма" (II, 9) излагает любопытную теорию "четырех мест", где пребывает Пуруша: это пупок, сердце, шея и голова. Каждый из этих центров соотносится с тем или иным состоянием сознания: пупок (или глаз) – с бодрствованием; шея – со сном; сердце – со сном без сновидений; наконец, голова соответствует трансцендентальному состоянию, турийа. Таким же образом четыре состояния сознания корреспондируют с Брахмой, Вишну, Рудрой и Акшарой ("неразрушимым"). Эта теория "центров", а также аналогии между различными органами тела и состояниями сознания позже будет разрабатываться в хатха-йоге и тантрах.

    ЙОГИЧЕСКИЕ УПАНИШАДЫ

    В нашем кратком изложении йогической техники, описанной поздними упанишадами, мы не станем рассматривать тексты группы санньяса, поскольку они не добавляют почти ничего нового. Но и среди йогических упанишад необходимо совершить выбор. Главные произведения этой группы – Брахмабинду, (возможно, составлена в эпоху "Майтри"), Кшурика, Теджобинду, Брахмавидья, Надабинду, Йогашикха, Йогататтва, Дхьянабинду, Амритабинду – появились в то же самое время, что и главные санньяса-упанишады, и дидактические разделы "Махабхараты". Другие собрания включают десять или одиннадцать еще более поздних йогических упанишад (Йогакундали, Вараха, Пашупатабрахма и т.д.). Большинство из них просто повторяют традиционные клише и либо придерживаются идей, либо обобщают установки наиболее важных йогических упанишад – "Йогататтвы", "Дхьянабинду" и "Надабинду". Только эти трое и достойны более тщательного изучения.

    Кажется, лишь "Йогататтва" в деталях знакома с практиками йоги: она упоминает восемь анг и различает четыре вида йоги – мантра-йогу, лайя-йогу, хатха-йогу и раджа-йогу (19). Конечно, чуть ли не вначале (14-15) провозглашается, что с помощью йоги недостаточно обрести мокшу, если при этом не обладать джняной; тем не менее магические достоинства йогинов ставятся очень высоко. Впервые за всю историю упанишад здесь приводятся многочисленные и точные подробности, касающиеся сверхъестественных сил, достигаемых в практике и медитации. Упоминаются четыре главные асаны: сиддха, падма, симха и бхадра, отмечены и помехи, возникающие перед новичками, – лень, болтливость и др. (30). За этим следует описание пранаямы, дается дефиниция матры (единица измерения дыхательных циклов) и приводятся важные особенности мистической физиологии (чистота нади выражается во внешних признаках: легкость в теле, сияющий цвет лица, улучшение пищеварения и т.д. (46)); кевала кумбхака, т.е. полное прекращение дыхания, тоже проявляется в физиологических симптомах: в начале практики дыхание становится глубоким и т.д. (52). Посредством кевала кумбхаки можно обрести полную власть во всех трех мирах. Способность подниматься в воздух, контролировать и покорять любое существо (бхучара сиддхи) являются прямым результатом практики йоги. Йогин становится столь же сильным и прекрасным, как бог; женщины желают его, но он должен сохранять свое целомудрие; "по причине удержания семени тело йогина источает приятный запах" (59). Определение пратьяхары несколько отличается от трактовки ее в "Йога-сутрах": "полное отвлечение органов чувств от объектов чувств во время прекращения дыхания" (68). Длинный список сиддхи показывает, что эта упанишада появилась в оккультных кругах; среди совершенных способностей упоминаются "яснослышание, ясновидение, мгновенное перемещение через обширные расстояния, голосовые способности, трансформация в любую желаемую форму, превращение в невидимку, превращение железа и других низкосортных металлов в золото" (73). Эта последняя способность отчетливо указывает на реальную связь между некоторыми видами йоги и алхимией – связь, к которой мы впоследствии еще обратимся.

    В "Йогататтва-упанишаде" "мистическая физиология" разработана еще тщательнее, чем в "Йога-сутрах". "Пять органов" тела соотносятся с пятью первоэлементами (землей, водой, огнем, ветром и эфиром), а каждый элемент, в свою очередь, – с особым мистическим слогом и особой дхараной, возглавляемыми каким-либо божеством; выполняя соответствующую медитацию, йогин приобретает власть над данным элементом. Метод состоит в следующем (85 и след.):

    "От ступни до колена располагается область притхиви [земли]. Притхиви [изображается] как четырехугольник желтого цвета, ее мантра – слог лам; войдя в жизненную стихию сферы притхиви вместе с лакарой (т.е. слогом "лам"), медитируя на четырехликом, четырехруком Брахме цвета золота, йогин должен удерживаться там в течение пяти гхатик. (Около двух часов. – Примеч. пер.) Делая так, он обретет власть над притхиви. Для йогина, практикующего притхиви-йогу, не наступит смерть". Первослог вам соответствует элементу апас (вода), дхарана должна быть направлена на пространство от колена до ануса. Если йогин осуществит эту дхарану, он никогда не погибнет от воды. (Некоторые источники добавляют, что после этой медитации йогин способен ходить по воде.) Элементу агни (огонь) соответствуют слог рам и пространство от ануса до сердца; реализуя дхарану на этом участке, йогин становится недоступным огню. Область между сердцем и междубровьем принадлежит ваю (ветер), чей слог – ям. Практика дхараны приносит отсутствие опасности от воздушных масс. Сфера от междубровья до макушки головы относится к акаше (эфир, космическое пространство), чей слог – хам; дхарана доставляет способность двигаться по воздуху. Все эти сиддхи хорошо известны и мистико-аскетическим традициям Индии, и фольклору, рассказывающему о йогинах.

    Самадхи описывается в этой упанишаде как реализация непостижимого состояния, в котором исчезают всякие различия между дживатмой (индивидуальной душой) и параматмой (универсальным духом). Йогин может отныне делать все, что захочет: если желает, может раствориться в Парабрахмане; если же, напротив, он предпочитает сохранить свое тело, то может остаться на земле и обладать всеми сиддхи. Также он способен стать богом, жить, окруженным почетом, на небесах, принимать любую приятную для себя форму. Став богом, он в состоянии жить так долго, сколько пожелает. В конце "Йогататтва-упанишады" приводится также перечень асан и мудр (112); некоторые из них, как мы увидим, встречаются в "Хатха-йога-прадипике". В числе прочих упоминается своеобразная медитативная поза, заключающаяся в стоянии на голове, ногами вверх, что имеет терапевтический эффект: морщины и седина исчезают через три месяца после начала практики этого упражнения (126). Практика других мудр влечет за собой обретение уже известных сверхспособностей: левитации, прозревания будущего и даже бессмертия (через ваджролимудру). Бессмертие, впрочем, упоминается довольно часто.

    Таким образом, "Йогататтва-упанишада" излагает йогическую технику, переосмысленную в свете диалектики веданты: Пуруша и Ишвара, "Я" и "Всевышний" заменены здесь дживатмой и параматмой. Но еще важнее этого ведантического колорита пафос экспериментаторства, который пронизывает всю упанишаду. Текст выглядит как практический учебник, с точными рекомендациями для аскетов. Цель, преследуемая всеми этими упражнениями, выражена ясно – достижение состояния "человекобожия", безграничного долгожительства, абсолютной свободы. Таков лейтмотив всех неклассических форм йоги; тантризм разовьет его до высшего предела. (Тантрические элементы, однако, встречаются и здесь: есть упоминание о кундалини (82) и о двух мудрах полового характера – ваджроли и кхечари.)

    "Надабинду-упанишада" начинается с мифологической персонификации первослога "ом" как птицы, правое крыло которой – звук а, и т. д,, и оценивает его на космологическом уровне, соотнося с ним различные миры, и т.д. (1-5). Затем следует серия из двенадцати дхаран, уточняющая развитие событий после кончины йогина на той или иной ступени медитации (какие миры он пересечет, каких богов встретит и т.п.). Упоминается и знаменитый пример веданты со змеей и веревкой, иллюстрирующий дискуссию о теории иллюзии. Но наиболее интересная часть этой упанишады – описание звуковых феноменов, сопровождающих конкретные йогические упражнения. Благодаря звукам, которые он слышит, сидя в сиддхасане, и которые делают его глухим к любому шуму извне, йогин через две недели вступает в состояние турия (31-32). Сначала звуки воспринимаются как грубый шум (подобно рокоту океана, раскатам грома, реву водопада), затем они открывают свою музыкальную структуру (мардалы, колокола и рожка); наконец слышание становится исключительно тонким (звуки вины, флейты, пчелы). Йогин должен упорствовать до тех пор, пока не услышит наитончайшие звуки, ибо это – единственный путь, на котором он может достичь успеха в своей медитации. В конечном итоге йогин переживает единение с Парабрахманом, не издающим звуков вообще (ашабда). Эта ступень медитации весьма похожа на каталепсию: сам текст говорит, что "йогин остается подобным мертвецу. Он – свободный (мукта)". В этом состоянии унмани (осуществленном тогда, когда йогин превосходит даже мистическое слышание), его тело – "как кусок дерева, он не воспринимает ни холода, ни жара, ни страдания, ни удовольствия" (53-54). Он больше ничего не слышит. Эта упанишада также показывает свои "экспериментальные" истоки: несомненно, она была составлена в йогических кругах, специализировавшихся в "мистическом слышании", т.е. в получении "экстаза" через концентрацию на звуках. Разумеется, что подобная концентрация достигалась только с помощью йогической техники (асаны, пранаяма и т.п.) и что ее конечной целью была трансформация всего универсума в гигантскую акустическую теофанию.

    Сравнительно с другими поздними упанишадами "Дхьянабинду" изобилует большим количеством практических деталей и символических описаний. Ее магический, антикультовый характер ясен с первых же строк: так, утверждается, что, как бы ни были велики грехи человека, они разрушаются дхьяна-йогой. Это в точности совпадает с идеями радикального тантризма, в котором адепт полностью освобожден от всех нравственных и социальных законов. Как и "Надабинду", "Дхьянабинду" начинается с иконографического описания слога "ом", который осознается как идентичный Брахману. Каждая из его букв (а + у + м) имеет свой символический цвет и соответствует особому божеству. Здесь и речи нет о соединении с богами (лишенными всякой религиозной ценности, поскольку они – не что иное, как иконографические модели), наличествует только связь со слогом "ом". Элементы цикла пранаямы похожим образом отождествляются с тремя важнейшими богами ведийского пантеона: "Брахма это вдох, Вишну – задержка дыхания, Рудра – выдох". Тем не менее йогину все же рекомендуется заниматься пранаямой через концентрацию на слоге "ом". Особенно тщательно разработана в этой упанишаде "тонкая физиология". "Лотос сердца", например, имеет восемь лепестков и тридцать две нити (25).

    Значительное внимание опять уделяется пранаяме: вдох производится через три "тайные вены" – сушумну, иду и пингалу и растворяется в области междубровья, которая одновременно есть и "корень ноздрей, и обитель бессмертия" (40). Текст упоминает четыре асаны, семь чакр, два нади ("вены" индийской мистической физиологии".) (Число асан, утверждает упанишада, значительно, но самые главные из них – сиддха, бхадра, симха и падма. Список из семи чакр совпадает с перечнями в тантрических трактатах.

    Говорится далее о том, что существует 72 000 нади, из которых лишь 72 названы в писаниях; важнейшие – ида, пингала, сушумна.) Он также говорит (66) о "пробуждении" Парамешвари, т.е. кундалини – характерном тантрическом процессе, к которому мы еще обратимся. Кроме того, здесь есть элементы эротической магии, в некоторых аспектах напоминающей "оргиастические" приемы вамачаринов и школы сахаджия. Разумеется, эти элементы представляют собой лишь неопределенные намеки, а не точные и детальные инструкции. Так, например, о том, кто осуществляет кхечаримудру, * говорится, что его "семя никогда не извергается, когда он находится в объятиях прекрасной женщины" (84). И далее: "Пока кхечаримудра практикуется должным образом, семя не истекает. Даже если оно стремится истечь и уже направляется к гениталиям, двигаясь вверх, йогин задерживает его силой йонимудры, освящая его через ваджроли. Тот же самый бинду имеет две разновидности – белую и красную. Белая называется у них шукра [семя], красный – махараджас, который похож на коралловое древо в цвету и располагается в области гениталий. Семя пребывает в районе луны, на полпути между аджня чакрой (т.е. лобное пространство.) и тысячелепестковым лотосом (сахасрара). Очень нелегко добиться соединения двух. Семя – Шива, раджас – Шакти; семя – луна, раджас – солнце; только соединением двух обретается тонкое тело". В словаре индийского мистического эротизма все эти термины имеют совершенно точное значение. Главное внимание здесь отводится "преображению", объединению двух полярных принципов, (Шивы и Шакти), преодолению всех оппозиций, что достигается через глубоко эзотерическую эротическую практику, к которой мы обратимся в дальнейшем. Пока что следует отметить отчетливо экспериментальный и тантрический характер этой упанишады. Он показывает, что элементы эротической магии, которые столь разовьются затем в тантрах, на первых порах не отделялись от йогических практик: с самого начала эти практики оценивались по-разному и использовались для различных целей.

    Технически-экспериментаторская сущность этих упанишад йогической группы заслуживает особого внимания. Мы больше не обнаружим здесь примат чистого познания, или диалектику Абсолюта как единственный инструмент освобождения. Идентичность Атмана и Брахмана уже не постигается через одно лишь созерцание; она осуществляется на опыте, посредством аскетической техники и мистической физиологии – другими словами, посредством процесса трансформации человеческого тела в тело Вселенной, где реальные вены, артерии и органы играют безусловно вторичную роль по сравнению с "центрами" и "венами", в которых могут быть пережиты или "пробуждены" космические, сакральные силы. Эта тенденция к конкретности, даже если конкретность означает в данном случае почти анатомическую локализацию определенных тонких энергий – специфическая черта всего мистического умонастроения индийского средневековья. Культовое служение, личная преданность божеству и "тонкая физиология" заступают место закоснелого ритуализма и метафизических спекуляций. Дорога к свободе становится аскетическим маршрутом, техникой, которой, оказывается, легче овладеть, чем тонкостями ведантической или махаянской метафизики.


    * Кхечаримудра получает чрезвычайную известность в более поздней його-тантрической литературе: научившись задерживать истечение семени, адепт достигает бессмертия. См. у Дасгупты: Dasgupta S. Obscure Religious Cults. Calcutta, 1946.

    "БРАХМАНИСТСКАЯ МАГИЯ" И ЙОГА: РИГВИДХАНА

    Во все более растущем корпусе ритуальных текстов и комментариев продолжают встречаться маги, аскеты и созерцатели. Иногда это кажется только мимолетным эпизодом, как, например, в случае с некоей группой черных магов-шраманов, упоминаемых в Апастамба-сутре (2, IX, 23, 6-8): "Они могут осуществлять свои желания, просто подумав о них, – например, желание вызвать дождь, получить потомство, обрести ясновидение, стать быстрым как мысль и другие подобные желания". Некоторые сиддхи повторяются как лейтмотив, особенно способность летать по воздуху; "Самавидхана-брахмана", принадлежащая к Самаведа-самхите, касаясь, в частности, феномена магии, приводит ее в перечне "сверхспособностей" (III, 9,1). "Ригвидхана", хотя и позднее, но важное произведение; его авторы упражняют свою изобретательность в интерпретации ведических гимнов (сукты) под магическим углом зрения, заявляя, что специальная диета и определенные ритуалы помогают йогину стать невидимым, улететь из этого мира по воздуху, видеть и слышать на больших расстояниях, подобно тому, кто стоит на высочайшей горе. Последняя разновидность мистических переживаний зафиксирована у эскимосов и северо-азиатских шаманов.

    "Ригвидхана" обсуждает великое множество магических, йогических и культовых практик. Этот компилятивный текст в совершенстве иллюстрирует процесс индуизации ведической традиции. В нем хорошо просматривается ассимиляция небрахманистских и даже неарийских практик: все элементы магии, экстаза, созерцания интегрированы в традицию и освящены цитатами из ведического канона. Восхваление магии соседствует с прославлением ритуалов и оккультного знания. Посредством магии адепт может заставить высших божеств излить дождь (II, 9, 2); силой медитации он способен сжечь врага (I, 16, 5); соответствующие ритуалы воздействуют на критью (злобного женского духа), чтобы та появилась из воды (II, 9, 3). Изучения священных текстов достаточно для того, чтобы исполнились все желания (I, 7,1). Некоторые ритуалы помогают человеку вспомнить его предыдущие жизни (II, 10,1); эта особенность принадлежит исключительно йоге.

    Упоминается и пранаяма (I, 11, 5); ее следует исполнять до ста раз, мысленно повторяя при этом слог "ом". Однако только начиная с III главы излагаются собственно йогические техники. Йогу надо практиковать в полночь, "когда все спят глубоким сном"; выбрав подходящее место, йогин усаживается в асане, "складывает руки в приветственном жесте" (36, 4) – поскольку медитирует на Нараяне – и закрывает глаза; он произносит ом "в своем сердце". Если он ничего не слышит, не воспринимает, "если больше нет рефлексии о предмете йоги, то цель достигнута" (37, 1). Что же касается пранаямы, то йогин старается "поднять" манас над пупком, затем над сердцем, чтобы затем "зафиксировать" его сначала между бровями ("верховное место") и, наконец, внутри черепа, откуда, опять же посредством силы дыхания, он должен заставить манас снова опуститься до пупка. "Верховное место" принадлежит Брахману. Благодаря этому йогическому упражнению адепт обнаруживает Я, обретает святость, достигает наивысшего состояния (парама). Концентрация, дхарана, осуществляется посредством фиксации манаса на солнце, огне, луне, вершинах деревьев или гор, на море и т.д. Когда внутри черепа открывается Брахман, йогин может подыматься к высшему свету, к небосводу; подобно Величайшему Духу, он становится способен видеть собственное Я (39, 3 – 4). Впрочем, в другом пассаже (41, 4) замечается, что "божественное око" может быть обретено магическими заклинаниями и огненными жертвоприношениями: в этом явно сказывается попытка прежних представлений (касающихся примата ритуальной магии) сохранить былой престиж.

    Все эти йогические практики, появляющиеся на страницах "Ригвидханы", уже сильно окрашены культовыми настроениями. В тексте заявляется, что даже если йогин не достигает цели – созерцания Я, – он не должен оставлять бхакти, ведь Бхагаван "любит тех, кто любит его" (41,1). Следует медитировать на Нараяне как на пребывающем в центре солнечного диска: это во многом предвосхищает "визуализации" тантрической иконографии. В другом месте говорится, что обители Вишну можно достичь только посредством бхакти (42, 6). Несколько раньше (31, 3) упоминается пуджа и приводятся детали культа "вечного Вишну": надобно "установить мантры" "в своем теле и в теле божества". В еще одном пассаже перечисляются органы, в которых необходимо "разместить" шестнадцать стихов (сукт) из знаменитого 90-го гимна "Ригведы" (X) – "Пурушасукты": первый стих – в левую руку, второй – в правую, другие стихи, соответственно, "помещаются" в обе ступни, колени, бедра, пупок, сердце, горло, предплечья, рот, глаза и череп. Далее, если вспомнить, что "Пурушасукта" говорит о сотворении Вселенной из принесенного в жертву первочеловека, Пуруши, то "ритуальное проецирование" (ньяса) этих стихов в различные части тела имеет следствием идентификацию и с универсумом, и с богами (которые тоже, как считается, произошли из жертвы). Ньяса приобретет неожиданный успех в тантризме – еще одна иллюстрация того, как развивался великий индуистский синкретизм позднего периода: культовые религиозные движения будут переосмысливать и переоценивать ведическое содержание, все дальше и дальше отдаляясь от изначальной традиции. Привлекая материал из священного писания, "Ригвидхана" обосновывает им практически все, начиная от вульгарной эротической магии и кончая йогой и бхакти. Еще более поздние тексты вообще не будут испытывать нужды в самоутверждении посредством обращения к высшему ортодоксальному авторитету: великие боги Вед окажутся почти забытыми. Как "Пурушасукта", так и сукта в честь Вишну, декларирует "Ригвидхана" (III, 35, 1), ведут в небеса, "и это – высочайшая медитация йоги". Неизвестна точная дата этого утверждения, однако вполне очевидно, что к тому времени, когда оно появилось, йогическая техника была уже основательно внедрена в официальную традицию.

    "ДОБРЫЕ" И "ЗЛЫЕ" АСКЕТЫ И СОЗЕРЦАТЕЛИ

    Исследование истории аскетических общин и мистических движений Индии не входит в нашу задачу. Тем не менее важно показать, опираясь на тексты, те направления, в которых развивались школы йоги, аскетизма и экстаза. Следует, конечно, учитывать то обстоятельство, что самые полные сведения, которыми мы располагаем, появились спустя много столетий после возникновения буддизма. Однако, как мы видели, аскеты и мистики были многочисленны уже во времена "Ригведы". Некоторые группы муни, тапасья и йогинов, хотя и упоминаемые в сравнительно поздних источниках, по всей видимости, действовали уже на заре индийской истории.

    Вайкханасасмартасутра, которую можно датировать IV в. н.э., но которая содержит намного более ранний материал, представляет длинный список аскетических "орденов": это различные категории отшельников, живущих в лесах, с женами или без них. Выделяется четыре вида аскетов с женами: 1) аудумбары; они питаются фруктами, дикими растениями или корнями, практикуют аскетизм, но при этом продолжают возжигать ритуальный огонь шраманаку; 2) вайринчи; они, хотя и исполняют ритуалы (агнихотру, шраманаку, вайшвадеву), однако уже "полностью поглощены созерцанием Нараяны" (будучи теистами, они следуют путем бхакти); 3) валакхильи; их можно узнать по спутанным волосам и одежде из коры или просто по изношенной одежде; 4) пхенапы, мастера экстаза (унматтака?); они спят на земле, "питаются тем, что падает на землю", и соблюдают своеобразную заповедь, чандраяну, согласно которой потребление пищи регулируется в зависимости от возрастания или убывания луны; они "концентрируют свои мысли на Нараяне и ищут только освобождения". Отшельников без жен – множество видов; правда, они не имеют самоназваний, но классифицируются в соответствии со своими аскетическими практиками: например, живущие, как голуби, или питающиеся только тем, что высушено солнцем и т.д. (VIII, 8). Они напоминают факиров современной Индии, что доказывает поразительную жизнеспособность этих практик. Другая категория аскеты, стремящиеся достичь освобождения (это подразумевает, что остальные отшельники искали не столько свободы, сколько, возможно, бессмертия, счастья, а то и йогических сверхспособностей, – за исключением пхенапов, которые тоже мокшамева прартхаяте ("стремятся к свободе")).

    Эта категория отшельников с сотериологическими целями, в свою очередь, разделяется на четыре класса: 1) кутичаки, путешествующие из одного знаменитого монастыря в другой, проглатывающие за один прием пищи не больше восьми кусков; они знают сущность йоги, "путь" (йогамаргататтваджня) и ищут независимости; 2) бахудаки; они носят "тройной посох", одеты в красное одеяние, просят пищу только в домах брахманов и других добродетельных людей и т.п., ищут независимости; 3) хамсы; они остаются в каком-либо населенном месте не более суток, питаются коровьей мочой и навозом, практикуют чандраяну и т.д.; 4) парамахамсы. Эти последние наиболее интересны: они репрезентируют чрезвычайно древнюю, аборигенную, антибрахманистскую аскетическую традицию и предвосхищают некоторые "экстремистские" його-тантрические школы. Они живут под деревьями, на кладбищах или в брошенных домах; ходят обнаженными, но могут и носить одежду. С их точки зрения, нет "ни добра, ни зла, ни святости, ни низменности, вообще нет никакого дуализма". Безразличные ко всему, они созерцают комок глины или кусок золота с одинаковой безмятежностью. Растворенные в Атмане (сарватманы), они принимают пищу от людей любой касты.

    В данном сочинении заметна своеобразная попытка систематизировать пути, ведущие к независимости. Кутичаки практикуют йогу, парамахамсы – нечто вроде тантризма, бахудаки и хамсы – "мистический путь". Затем (VIII, 9, 6) "Вайкханасасмартасутра" упоминает два вида "отречения от желаний" (нишкама), точнее, две позиции – "активную" и "неактивную". Активный аскет, с рвением старающийся покончить с круговоротом жизни и смерти на основе знания, полученного из санкхьи и йогической практики, приобретает восемь сиддхи. Но эти сиддхи презираются настоящими риши. Неактивность же состоит в соединении, после смерти, индивидуальной души с Брахманом (Параматманом). Душа в этом случае входит в ясный свет, не воспринимаемый органами чувств и являющий собой непрерывный источник счастья. Перед нами – концепция "мистического пути", в котором индивидуальная душа отдает себя Высшей Душе, теряет свою "индивидуальность" и обретает бессмертие, вечное блаженство (анандамрита). (Можно сделать вывод, что этот "мистический путь" противостоит "магическому пути" санкхья-йоги, которая поощряла медитацию и поиски магических способностей, а не бессмертия.)

    Йогины, практикующие "неактивность", подразделяются на три группы: саранга, экаршья и висарага. (Издатель текста, Кэлэнд, замечает, что эти названия не встречаются больше нигде в индийской литературе и санскритский комментарий ничего не дает здесь для понимания.) Каждая из них, в свою очередь, членится на несколько разновидностей. Неизвестно, насколько эта классификация соответствует реальному положению дел, однако несомненно, что группы аскетов, описанных в "Вайкханасасмартасутре", существовали (а иные и до сих пор существуют) – даже если отношения между ними и не совпадали в точности с теми, о которых сообщает данное произведение. У сарангов различают четыре вида: 1) те, кто не практикуют пранаяму и другие йогические упражнения, а просто живут с мыслью "Я есмь Вишну" (следовательно, они принадлежат к одному из многочисленных движений, сформировавших вишнуизм); 2) те, кто практикуют пранаяму и т.п., т.е., по всей вероятности, следуют "ортодоксальной" йоге, наподобие йоги Патанджали; 3) те, кто идут "прямым путем", практикуют восемь анг йоги, но начинают сразу с пранаямы, минуя яму и нияму; 4) те, кто идут "кривым путем" (вимарга), практикуют йогу полностью, но при этом ни во что не ставят бога (текст, впрочем, решительно запутан, возможно, имеется в виду атеистическая йога).

    Аскетов-экаршьев – пять видов: 1) "идущие далеко" (дурага); их практика медитации довольно близка тантризму (они добиваются союза с Вишну посредством "реализации" космических энергий, скрыто присутствующих в "вене" пингала; цель подобной медитации – переживание вариаций "космического сознания": солнечного, лунного и т.д.; метод называется дурага, потому что соединение с Вишну осуществляется путем выхода из мирового круговорота; 2) "не идущие далеко" (адурага), переживающие непосредственное единение индивидуальной души со Вселенской Душой; 3) "идущие через междубровье" (бхрумадхьяга), объединяющие свою душу со Вселенской Душой путем форсирования движения праны снизу через пять сфер (от пяток до колен, от колен до крестца, от крестца к сердцу, от сердца к небу, от неба к междубровью) и обратно через пингалу; 4) "непоклоняющиеся" (асамбхакты), достигающие союза с Высшим Духом непосредственно в медитации, т.е. созерцая его глазами, приветствуя его руками и т.д. (несмотря на свое странное имя, асамбхакты – подлинные мистические поклонники божества); 5) "поклоняющиеся" (самбхакты).

    Аскеты-висараги многочисленны; они названы так потому, что "следуют неверным путем". Здесь мы, несомненно, сталкиваемся с подлинными аскетами "левой руки" (вамачаринами). Чтобы объяснить их происхождение, сутра приводит старинную легенду, согласно которой Праджапати изобрел "учение висарагов" для того, чтобы скрыть истину. То же самое объяснение встречается и в других индийских сочинениях, когда им приходится как-то оправдывать существование той или иной аморальной секты. Впрочем, как признает "Вайкханасасмартасутра", эти аскеты соблюдают запреты, знают йогические техники, рецитируют мантры и даже практикуют какие-то формы медитации, однако все это "не делается ради единения со Вселенским Духом. По словам висарагов, этот Дух "пребывает в их сердцах". Некоторые из них ищут освобождения, но в то же время заявляют, что "медитация не нужна". Другие утверждают, что союз с Духом осуществляется через скрупулезное исполнение религиозных обрядов. Однако все эти противоречивые моменты ничуть не снимают с висарагов обвинений в ереси. Наш текст постоянно называет их "эти бестии висараги", утверждая, что нет для них освобождения в этой жизни и что за ними нельзя следовать ни при каких обстоятельствах.

    Мы вкратце изложили содержание "Вайкханасасмартасутры", сделав это для того, чтобы подтвердить существование некоторых аскетических и його-тантрических сект задолго до появления тантрических учений и текстов. Несмотря на то что о них упоминает немного источников, (списки аскетов и йогинов часто встречаются в текстах, однако они обыкновенно коротки.) эти "секты" опираются на религиозные представления и практики, уходящие корнями в доведийские времена и формирующие ту преемственность, которая никогда не нарушалась в Индии.







     


    Главная | В избранное | Наш E-MAIL | Добавить материал | Нашёл ошибку | Другие сайты | Наверх