• Распространение дзэн в период Асикага
  • Популяризация учения
  • Расцвет японской культуры
  • Глава 11

    Культурное влияние дзэн в эпоху Муромачи

    Распространение дзэн в период Асикага

    Период Камакура стал величайшей религиозной эпохой в истории Японии и временем, когда буддизм оказал сильнейшее влияние на все слои населения. Пользуясь покровительством сёгунов дома Хёдзё, дзэн пустил глубокие корни на японской почве. Влияние китайской культуры в ранний период носило в основном религиозный и интеллектуальный характер.

    В последующую эпоху Асикага, включавшую периоды правления Йосино (1333–1393) и Муромачи (1393–1573), китайское влияние достигло наивысшего уровня. В это время, не без помощи буддийских монахов, стали завязываться торговые отношения со странами континентальной Азии. В отличие от других буддийских школ, испытывавших период упадка, учение дзэн доказало свою живучесть и стало распространяться по всей стране. Великие дзэнские храмы, построенные в период Камакура в Киото и Камакуре, стали центрами религиозной и культурной жизни. Повсеместно возводились и новые монастыри.

    Храм Дайтокудзи был основан (1324 г.) ревностным поборником буддизма императором Го-Дайго. Первым настоятелем храма был назначен Миёсё (Дайто Кокуси, 1283–1337), выпестованный наставником Йомиё (Дайо Кокуси), принадлежавшим к суровой китайской секте Янцзи. Каноном секты стал сборник высказываний наставников Дайо и Дайто, которые отличались китайским стилем, характерным для чань-буддизма династии Тянь и школ сунского периода. С момента основания храм Дайтокудзи высоко почитался, и иногда его причисляли к «Пяти горам» дзэнского движения в Киото. Однако позднее его не включили в официальные списки, отведя ему особое положение. О его влиянии на японскую культуру свидетельствуют такие имена, как Иккью, Сукё и Кобори Энсю.

    Еще при жизни первого настоятеля храма Дайтокудзи, Мьёсё, в момент отречения императора Ханадзоно, был основан храм Мьёсиндзи (1335 г.). В качестве монастырских построек служили строения резиденции императора в Киото. Мастер Дайте предложил назначить настоятелем своего любимого ученика Кандзану. После достижения первого сатори последний удалился в уединенную обитель в провинции Дзифу, где занялся дальнейшей практикой. Несмотря на его протесты, он был вынужден принять императорское приглашение. Прибыв в столицу, он установил в храме Мьёсиндзи строгую дисциплину, которая царит там и поныне. Несмотря на размеры храмовых строений, они не отличались роскошью и архитектурными излишествами. Вокруг не было ни садов, ни произведений искусства. В храмовом приделе похоронен основатель одной из самых значимых школ японской философии Нисидо Китаро.

    После одинокой смерти низверженного императора Го-Дайго в Йосино победоносный сёгун Асикага Такаудзи воздвиг храм Тэнрюдзи на восточной окраине Киото (1339 г.) в память о покойном и во искупление собственных грехов. Он доверил главенство над храмом самому известному буддийскому монаху того времени – Сосэки (Мусё Кокуси, 1275–1351), который был доверенным лицом покойного императора. Неоспоримые личные достоинства и богатый опыт делали его лучшей кандидатурой для столь высокой и ответственной должности. Будучи уроженцем Исэ, Сосэки стал монахом в возрасте девяти лет. Изучив сутры и тантрические ритуалы, он обладал всем объемом религиозного знания того времени. Он получил печать Просветления от наставника Кэнниси (Буккоку Кокуси, умер в 1314 году), сына императора Госага, который еще в юности отказался от мирской жизни и встал на путь просветления. За долгие годы скитаний Сосэки, движимый религиозным рвением, любовью к природе и уединению в горах, посетил множество великих храмов и святилищ. Какое-то время (1334–1336) он возглавлял храм Нандзэндзи.

    После назначения на должность настоятеля храма Тэнрюдзи Сосэки становится центральной фигурой буддийского движения в столице. В соавторстве с Гэньё (1269–1352), Сюсином (1321–1388) и своим высокоодаренным учеником Дзэккаем (умер в 1405 году) он составил «Сборник писаний Пяти гор», посвященный исследованиям китайского классического наследия периода Сун и неоконфуцианской философии Чжу Си. Ранее мы уже упоминали о том, какое влияние на китайский буддизм оказали неоконфуцианство и дзэн. Японские монахи более склонялись к метафизике неоконфуцианства, идеи которого они интерпретировали в натуралистическом духе. Благодаря их усилиям китайская философия укоренилась и в Японии.

    В Китае восхищение наставником Мусё (Сосэки) не ограничилось сферами искусства и науки. По его совету сёгун снарядил корабль под командованием монаха Сакугэна для закупки в Китае драгоценностей и потребительских товаров (1342 г.). Это положило начало торговым отношениям, которые благодаря усилиям усердных монахов со временем весьма расширились. В японской истории этот эпизод упомянут в связи с «Тэнрюдзи-бунэ» («кораблем из Тэнрюдзи»).

    Имя Мусё ассоциировалось с возведением новых храмов и многими художественными произведениями того времени. По его настоянию сёгун обнародовал указ от 1338 года, что привело к построению дзэнских храмов в шестидесяти шести местах – «храмов для умиротворения страны» (анкокудзи). Фактически это стало продолжением древней традиции провинциальных храмов (кокубундзи), благодаря которой в эпоху Нара буддизм распространился по всей Японии и обрел популярность среди населения. В то время как наставник Мусё и многие его последователи обладали политическим влиянием и нередко занимали высокое положение при дворе сёгуна, провинциальные монастыри привлекали представителей всех сословий.

    Японский дзэн достиг высокой степени развития во время долгого правления третьего сёгуна Асикага Йосимицу (1367–1395). По его приказу в 1383 году был возведен монастырь Сёкокудзи, в качестве филиала Тэнрюдзи. Первым настоятелем этой обители стал Мьёха – племянник и любимый ученик Мусё, также известный как наставник Фумиё (умер в 1388 году). Согласно новому дзэнскому уложению этот храм был включен в список «Пяти гор» Киото. В 1386 году сёгун официально установил иерархию дзэнских храмов. Превыше двух групп киотских и камакурских монастырей стоит главный храм страны – Нандзэндзи. К концу XIV столетия строительство новых храмов прекратилось, как и остановилось распространение самого дзэнского движения. Провинциальные обители стали получать указания и духовные наставления непосредственно из Киото и Камакуры.

    Следует особо отметить два дзэнских храма, основанные в резиденциях сёгунов Йосимицу и Йосимаса, причем не столько в силу их религиозной значимости, сколько вследствие несомненной художественной ценности. Оба храма ассоциируются с именем Мусё, и это несмотря на то, что ко времени их возведения наставника уже не было в живых. Дворец Кинкакудзи («Золотой павильон», 1397 г.), в котором Йосимицу провел последние годы своей жизни, после его смерти стал дзэнским храмом Рокуондзи, но именно Мусё почитается его основателем.

    Следуя примеру своего великого предшественника, Йосимаса построил на Восточной горе великолепный дворец Хигасияма-доно, причем несмотря на то, что это было время, когда его имущество подверглось жесточайшему истреблению огнем и мечом. После его смерти в 1490 году дворец был перестроен в храм Дзисёдзи. Фактически первым настоятелем стал монах Суимэй, но опять же в качестве основателя монастыря верующие почитают Мусё. Резиденция Тёгудо, в которую удалился сёгун, посвятив последние годы своей жизни аскетической практике, представляет собой старейшую комнату для чаепития, размером, который впоследствии стал стандартом, в четыре с половиной длины коврика в поперечнике (около десяти квадратных футов). Буквально в двух шагах от этого строения Йосимаса воздвиг двухэтажный «Серебряный павильон» – Гинкакудзи. Дворцовый сад, созданный по проекту Сёами, просуществовал с 1450-го по 1530 год. В нем сочетались песок и вода, деревья и скалы. В то время как в других монастырских садах ощущался дух духовности, садово-дворцовый комплекс Гинкакудзи отличался природной гармонией и представлял собой произведение высокого искусства.

    Популяризация учения

    Японская аристократия впервые познакомилась с учением дзэн в период Камакура. Строгая дисциплина, отвага и безразличие к смерти – то есть то, что отличало практику дзэн, – соответствовало понятиям класса воинов-самураев. Однако изначально дзэн был открыт и для простых людей. Это подтверждают слова Эйсая: «Иметь в сердце сострадание бодхисаттвы и стать заботливым отцом для всех живых существ». Он набирал себе учеников из даймьё (феодалов) и аристократов, но при этом не отказывал ни одному бедняку, обратившемуся к нему за помощью и наставлением. Его сострадание к простому люду обусловливалось двумя предпосылками: религиозным идеалом бодхисаттвы и государственными соображениями. Религиозный гений Догэна был по своей природе универсален и поэтому взывал к сердцам как богатых, так и бедных. Основная часть его литературных трудов написана по-японски. Среди его последователей было немало мирян, и даже женщин. Китайский наставник школы Риндзай – Лань-цзи Дао-лунь из Кэнсёдзи – также допускал женщин до религиозной практики и, так как не говорил по-японски, общался с ними через переводчиков.

    С началом эпохи Муромачи связи с населением стали более тесными. Провинциальные храмы стали своего рода проводниками учения по всей стране. Наиболее известные дзэнские наставники проповедовали японский стиль (канахёго), доступный для понимания неграмотных слоев населения. Благодаря этому аутентичное дзэнское учение без ущерба для основных положений доктрины распространилось повсюду. Метафизическая сущность доктрины по-прежнему оставалась все той же – достижение природы Будды и обретение разума Будды.

    Не отличаясь большой оригинальностью, наставники того времени повторяли старые тезисы, давали прежние психологические советы и использовали былую терминологию. В поэзии того времени практически не появляется новых мотивов и не используются новые художественные приемы. Тем более поражают воображение энтузиазм и рвение наставников, которые воспламеняли сердца своих учеников. Однако в процессе исторического развития никогда не удавалось избежать досадных ошибок. Путь популяризации, который становится путем посредственности и упрощения, нередко становится коротким. В конце этого периода многие дзэнские наставники стали сочувственно относиться к людским слабостям и перешли ту грань, что отделяет Закон Будды от мирских способов решения человеческих проблем.

    В методиках того времени китайские элементы практики отходят на второй план. Отказываясь от привычных парадоксальных утверждений, наставники начинают рассуждать о дзэн как о некой понятийной категории. Они говорят об интеллектуальной ценности учения и дают методические рекомендации. Вольно толкуя доктрину о прямой трансформации сознания, они оставляли место для интерпретации сутр. Мусё, наиболее выдающийся деятель раннего периода Муромачи, искусно облек свое учение в японские одежды и сделал его доступным для всеобщего понимания. В его главной работе – «Мусю-мондё» – сущность дзэн объясняется в форме вопросов и ответов. Так же как и в случае с Догэном, его вера развивалась на основе осознания преходящей сущности всего мирского, что впоследствии дало импульс к духовному озарению.

    Сердце верующего впервые пробуждается, когда он «…приходит к осознанию непостоянства вещей и отказывается от честолюбивых и корыстных устремлений. Вчерашние мысли улетучиваются, а сегодняшняя жизнь становится несущественной. Дыхание жизни нарушается, стар и млад, и все живое должно погибнуть. Число мертвых возрастает, расцветающие бутоны увядают, и листья падают с деревьев. Все вещи, подобно морской пене, являются лишь сновидением. Подобно тому как рыба начинает трепыхаться на мелководье с отливом, так и жизнь угасает на исходе дня. Родители и дети, мужья и жены, которые любят друг друга, не могут продолжать земной путь вместе. Какова же цена высокой должности и богатства? Утром щеки покрывает румянец, но в ночи остаются лишь кожа да кости. Не доверять преходящей природе вещей, но следовать Пути Будды – значит пробудить сознание, страждущее Пути и веры в благородный Закон».

    Очевидно, в этих строках нет ничего оригинального. Тем не менее можно предположить, что Мусё пережил и понял то, о чем он пишет. Вдохновляемый искренней верой в Будду и придерживаясь синкретических тенденций своего времени по отношению к японским ками (богам) как воплощениям (аватарам) первичного Хото-кэ или Будды, он пытается привести в соответствие родной синтоистский культ с буддийским учением. Поэтому неизбежный кармический закон распространяется как на ками, так и на Хотокэ. Далее он пишет: «Можно быть уверенным в том, что даже ками и Хотокэ не избегут возмездия в мире грядущем <…>. Если сердце человека благородно и честно, оно соответствует благородному сердцу ками и даже без молитвы станет символом признания. Ками и Хотокэ нераздельны так же, как вода и волна. Один ками подобен десяти тысячам, а все ками подобны одному <…>. Следует поклоняться ками, ибо они повсеместно присутствуют во вселенной. Сердца живых существ, сердца ками и Хотокэ неизменны. Невидимые, они появляются на небесах и на земле; они молчаливо присутствуют в траве и деревьях, в облаках и ветре. Вне сердец живых существ ками не существуют. Почитать ками – значит почитать сердце. Послушное сердце подобно бесконечному космосу».

    В то время как Мусё стал центральной фигурой в Киото, более популярные наставники, Бассуй (1327–1387) и Гэттан (1326–1389), трудились в провинции. Они пользовались простым идеографически-силлабическим письмом (так называемым кана) и не проводили различий между собой и паствой. Невзирая на строгую приверженность законам Будды, они не отвергали мирских потребностей. Но просветление почиталось превыше всего остального, ибо «все вещи, отраженные в сознании, должны иссекаться на части алмазным мечом. Когда мирские вещи заявляют о себе, их следует отринуть. Когда о себе заявляют вещи из мира Будды, их также следует отринуть». Просветление подобно пробуждению от сна: «В этот момент [просветления] на засохшем дереве расцветают цветы и загорается лед. В этот момент вещи мира Будды и мира земного, все добро и все зло подобны вчерашнему сну. Появляется лишь Будда первозданной природы».

    Бассуй изложил сложную доктрину вселенского Будды доступным и выразительным языком. Однажды он привнес умиротворение в душу умирающего человека, указав ему на пустотность всего сущего, нереальность самой болезни и возвышенность природы Будды над болью и страданием:

    «Природа Будды, свойственная твоему сознанию, ни рождается, ни умирает, ни существует, ни не существует; она ни пустотна, ни облечена в какую-либо форму. Она не испытывает ни удовольствия, ни боли. Если ты хочешь знать, но не знаешь, что это такое, то в своей немощи испытаешь боль, и если ты сосредоточишься на том, что есть твое сознание, которое испытывает страдание, то эта мысль не оставит места для других мыслей, желаний и вопросов; если же твое сознание растворится в эфире подобно облаку и станет пустотным, то ты порвешь цепь перерождений и достигнешь внезапного освобождения».

    Гэттан же и пальцем не пошевелил для того, чтобы объяснить сущность основной доктрины дзэн своей прихожанке. Этот убежденный буддист потворствовал экзотерической форме ее религиозного служения, подразумевавшей веру в Чистую землю Будды, в рай и ад. В одном из своих писем Гэттан подчеркивает пустотность подобных понятий и ссылается на высокоценимую им «Лотосовую сутру». Своему ученику-мирянину он объясняет сущность самоотверженного пути к просветлению:

    «Во время дзадзэн с самого начала следует сосредоточиваться лишь на одном – на озарении Закона Будды; при этом сознание должно быть свободным от всех мыслей. Если разум использует всю энергию для очищения Закона Будды, он забудет о себе. Когда исчезает все, за исключением позы и движения тела в дзадзэн, внезапно возникает мгновение, подобное пробуждению ото сна. В этот момент исчезает привязанность к любым понятиям, будь то концепция бытия или небытия, становления или угасания, и открывается путь обретения истинной свободы».

    Просветление остается в повседневной жизни, возвышаясь как над Законом Будды, так и над мирскими законами. Гэттан стремится направить даже учеников-мирян к высшему уровню просветления.

    Наиболее заметной фигурой второй половины периода Муромачи был дзэнский наставник Иккью (1394–1481), который, подобно своему предшественнику Мусё, сочетал в себе глубокую религиозность с тонким художественным вкусом. Сравнение этих двух персонажей позволяет сделать вывод об отчетливой тенденции к отделению церкви от государства. В то время как художественные вкусы Мусё в значительной степени были продиктованы религиозным вдохновением, Иккью следовал веяниям своего времени. Это был период заката японского Средневековья. Феодальный порядок нарушен, нравы двора падают, и в целом власть сёгуната пошатнулась. Социальная и политическая нестабильность приводит к быстрому завершению этой исторической эпохи.

    Мы не располагаем точными сведениями относительно родословной Иккью. Тем не менее принято считать, что он был императорских кровей. Его мать, принадлежавшая к благородному семейству Фудзивара, была фавориткой императора Го-Комацу. Забеременев, она покинула двор и родила ребенка в бедной крестьянской хижине. В нежном возрасте мальчика отдают на воспитание монахам, которые знакомят его с основными положениями буддизма. В том же монастыре он изучает литературу и общеобразовательные дисциплины. Он становится поклонником поэзии, и тома его избранных стихотворений свидетельствуют о том, что он преуспел и на этом поприще.

    Иккью пришел к дзэн, исходя из личного религиозного опыта. Когда ему было двадцать четыре года, он услышал балладу слепого музыканта, посвященную обесчещенной царской дочери, которая отказалась от мира. Три года спустя крик ночной птицы пробудил в нем желание достичь великого озарения. После долгой и полной невзгод жизни он умер в храме Дайтокудзи в Киото, настоятелем которого являлся последние восемь лет.

    Иккью был очень близок, возможно, слишком близок к народу. Среди его знакомых и учеников были представители всех слоев общества. Он ел мясо и рыбу, любил саке и женщин и был отцом многих детей. Человек широких взглядов и враг всякой фальши, он исповедовал естественность религиозного служения, и это качество было весьма привлекательным для его прихожан. Обличая лицемерие монахов, он возвышался в глазах простых людей:

    «В былое время те, чьи сердца пробуждались к вере, шли в монастыри, но сейчас все они покинули храмы. Наблюдательный человек без труда заметит невежество обитающих там бонз. Они полагают, что сидеть в медитации обременительно, и отрицают практику коанов. Они позволяют себе излишества и большую часть времени проводят вышивая свои подушки. С пущей важностью они носят монашеские одеяния, но, несмотря на внешние манеры праведников, по сути они являются мирянами. Монашеская роба становится для них тенетами, а пояс – веревкой, связывающей тело и усиливающей муки».

    Последние слова перекликаются с современными представлениями об аде, к концепции которого Иккью относился весьма скептически.

    В учении Иккью отчетливо прослеживается мысль о преходящей природе всех вещей и о внушении безразличия к жизни и смерти. В первый день нового года он шествовал по улицам столицы с бамбуковым шестом, к которому был прикреплен его трактат «Скелет». На вопросы изумленных зевак он отвечал, что лишь скелет может считаться достойным знамением: «Если вы не будете, подобно этому скелету, на «ты» со смертью, то не познаете счастья». Он резко критиковал идеи о загробном мире, которые исповедовали приверженцы культа Амиды. Рай для верующего еще более неуловим, чем стремительный поток воды: «Если человек очистит свой разум и постигнет собственную природу, то не останется ни Чистой Земли для надежд, ни адовых мук для опасений, ни страстей для борьбы с ними, ни различия между добром и злом. Он освободится от круга перерождений. Он будет возрождаться в любом проявлении жизни по собственному усмотрению».

    Таким образом, Иккью проповедовал просветление в повседневной жизни. Он ниспровергал старые законы и высмеивал суеверную практику возжигания огней на похоронах, равно как и подношение еды умершему или погребальную декламацию сутр. Священные дары вселенной: дождь и роса, лунный свет, дуновение ветерка, тревожащего верхушки сосен, журчание воды в фонтане – вот те категории, которые постигаются при правильном чтении сутр. В одной из японских песен он поет: «Несите в дар арбузы и баклажаны или воду реки Камо».

    Иккью называл себя «сыном странствующего облака». Несмотря на некоторую эксцентричность, его отличал острый ум и искрометный юмор. В равной мере он негодовал по поводу спеси аристократов и убожества бедняков. Как первое, так и второе становилось объектом его колких насмешек. Сохранилось множество анекдотов и забавных историй, связанных с именем этого наставника. Однажды он, одетый в тряпье, просил милостыню у дома богатого землевладельца и в качестве подаяния получил лишь мелкую монету. В следующий раз, облаченный в богатый наряд, он навестил тот же дом. Его приняли во внутренних покоях и угостили изысканным блюдом. Вместо того чтобы отведать угощения, он встал, снял свой наряд, положил его напротив блюда и заявил, что угощение предназначается не ему, но его одежде. Оригинальность и независимость суждений Иккью вызывали восхищение окружающих. Его по праву можно считать одним из самых выдающихся бонз японского Средневековья. Его каламбуры и гаты звучат и по сей день. Ниже приводятся стихи, которые можно считать характерными для его стиля:

    Хэцурайтэ
    таносики йори мо
    хэцуравадэ
    мацусики ми косо
    кокоро ясукерэ
    Хоть тонкая лесть
    Порой ласкает душу,
    Я не поддамся сладостному обману,
    Но предпочту ему откровенную нищету
    И сохраню свое сердце в чистоте
    и безмятежности.

    Расцвет японской культуры

    Трудно переоценить вклад дзэнского движения в национальную культуру Японии. Культурное влияние было порождением самой сущности дзэн. В свою очередь, особенности японской культуры проливают свет на природу дзэн и выявляют многие духовные аспекты учения. Далее мы поговорим о культуре периода Муромачи в контексте дзэнского духа, порождением которого она и является.

    Задолго до того, как дзэнское движение распространилось в Стране тысячи островов, японский народ, обладавший тонким художественным вкусом и восприимчивостью к красоте, многое почерпнул из индийской и китайской культуры в течение периодов Нара (645–794) и Хэиан (794–1185), о чем свидетельствуют дошедшие до наших дней великие произведения искусства. Наиболее сильное влияние на японское искусство оказал буддизм. Даже в более поздние времена многие произведения искусства отнюдь не были порождением именно дзэнского духа, как утверждают некоторые энтузиасты. В этом смысле более уместно говорить о том, что дзэн стал частью японского быта и проник практически во все сферы жизни общества. После того как чань-буддизм укоренился на японской почве, обогащенная национальными японскими чертами техника дзэн способствовала значительному подъему культурного уровня общества в целом. Наряду с религиозной практикой в дзэнских храмах развивалось искусство, носившее национальные японские черты. Духовное и светское мирно сосуществовали. Вещи остаются вещами, но, несмотря на то что все вещи имеют земное происхождение, они озарены лучами Абсолюта.

    Все искусства, или «пути» (яп. — до), порожденные дзэн, процветали в дзэнских монастырях, будь то искусство фехтования, рукопашного боя или искусство стрельбы из лука, свойственные сословию воинов; садоводство, искусство икебаны, искусство чайной церемонии, предназначением которых было создание атмосферы умиротворения; поэзия, каллиграфия и живопись, которые в сознании европейца и считаются видами искусства как таковыми. Время от времени аристократы и знатные воины-самураи удалялись в монастыри, чтобы перед сражением укрепить свой дух в медитации. Многие известные ученые уединялись в монастырских кельях для изучения китайской литературы. В монастырях создавались несравненные произведения искусства и, более того, предметы повседневного быта. Японское поклонение всему прекрасному проявлялось не только в великолепном убранстве храмов, но и в оформлении любой вещи, которая в своей простоте и естественности отражала духовность ремесленника.

    В начале эпохи Муромачи признанным художником и покровителем искусств считался наставник Мусё. Он был известен не только как искусный каллиграф, но и как непревзойденный садовник. Садоводство издревле считалось в Японии искусством. Подобно многим другим, оно также было заимствовано из Китая. Согласно древним хроникам представление об ухоженном и приятном на вид саде восходит к периоду Нара или даже более раннему времени. В эпоху Хэиан существовали огромные великолепные парки с узкими тропинками, по которым прогуливались люди, прудами, под изящными мостиками которых проплывали небольшие лодки с отдыхающими, – чем не полная картина утонченного и изысканного социального устройства? Под влиянием дзэн сформировался новый стиль садоводства, целью которого была духовная гармонизация человека с природой. Сады Мусё являются старейшими произведениями этого искусства и считаются самыми красивыми в Японии. По своему стилю они являются переходными от стиля периода Хэиан к более позднему стилю возведения каменных садов в конце эры Муромачи.

    Мусё не пытался слепо подражать природе, но наделял ее объекты новым значением и духовностью. Для храма Тенрюдзи он разбил сад на живописных лесистых холмах, окруженных ближними и далекими горами. Первозданность природы сочеталась с глубоким символизмом. У внешнего периметра сада был обозначен водопад, хотя никакого источника воды не было и в помине. По центру располагалось озеро в форме китайского иероглифа, обозначающего «сердце», питаемое естественным родником.

    Чистая прозрачная вода озера символизировала сознание человека, достигшего просветления. В центре водоема располагался «райский остров». Каменный ансамбль изображал черепах и аистов – то есть животных, предвещавших удачу. Мост покоился на камнях, возвышавшихся из воды. Расстояние между импровизированными каменными сваями соответствовало числам 3, 5 и 7. По мнению китайцев, эти числа обозначают совершенную форму человеческой жизни.

    В саду царил абсолютный покой. Многие неразрешимые проблемы человека символизировал ручей, что также является заимствованием из китайской культурной традиции. Подобно тому как вода родника попадает в озеро, человеческий дух обретает покой, сливаясь с природой. Белый песок на границе пруда обладает той же очистительной силой для сознания, что и кристально чистая вода. Чистые воды вселяют в молодого карпа беззаветную смелость, когда он выпрыгивает из воды навстречу водопаду, – образ, знакомый японцам, ибо он символизирует Праздник мальчиков 5 мая, когда это событие (кои-нобори) отмечается. Чувства, которые вдохновляли Мусё во время работы над этим садом, угадываются в строках его стихотворения, написанного в китайском стиле:

    Постоянно и неиссякаемо стремится поток —
    Единый, глубокий и широкий.
    Не смотри на извилистый берег!
    С наступлением ночи лунный свет отразится в сердце волн.

    Не менее известен его сад изо мха близ храма Сайходзи, расположенного у подножия Арашиямы («Гора Бури») в Киото. Он также разбит вокруг пруда, форма которого напоминает иероглиф «сердце». Помимо множества деревьев и обилия цветов, в нем присутствует впечатляющий каменный ансамбль. В действительности сад символизирует идеальную Землю Дзэн, как она описана в «Хэкиганроку». Землю устилают более двадцати видов мха, и поэтому храм стал известен как «моховой храм» (кокэдэра).

    Сады Мусё оказали неизгладимое влияние на японское ландшафтное искусство. По всей стране расположено множество садов, обрамляющих сердцеобразный пруд (синдзи-икэ) и украшенных группами камней. Несмотря на то что их часто связывают с именем Мусё, эта связь представляется весьма проблематичной. Японцам свойственно стремление к подражанию, и каждый новый мотив в искусстве находит великое множество воплощений.

    С распространением светского искусства храмовая культура дзэн получила новый импульс к развитию. В течение длительного периода храм Дайтокудзи занимал лидирующее положение. В XV столетии наибольшее влияние на формирование японской национальной культуры оказал популярный и художественно одаренный наставник Иккью. Его ученик-мирянин Сукё (1422–1502), который был отдан в монастырь еще ребенком и вернулся в мир в возрасте двадцати четырех лет, был фактическим основоположником японской чайной церемонии. Как уже отмечалось, чай был завезен из Китая в более ранние времена, а традиция чаепития распространилась в период Камакура. Этот напиток, одновременно успокаивающий и активизирующий умственную деятельность, как нельзя лучше соответствовал духу дзэн, так как адепты этого учения стремились к самосовершенствованию в процессе умиротворенного медитативного бдения.

    В своей обители, названной Синдзюан и расположенной на землях храма Дайтокудзи, Сукё приспособил китайскую чайную церемонию применительно к особенностям японской национальной культуры. Один из его учеников по имени Дзёё продолжил дело учителя, а затем уже его ученик Сэн-но-Рикью (1521–1591) – выходец из богатой купеческой семьи из портового города Сакай близ Осаки – научился чайной церемонии у монаха из Дайтокудзи. Позднее, в качестве распорядителя чайной церемонии при дворе сёгуна Хидэёси, он довел это искусство до совершенства. Именно в таком виде церемония чаепития дошла до наших дней. Дом для чаепития был расположен среди строений роскошного дворца Хидэёси, Дзуракутэй. После смерти чайного мастера его дом был демонтирован и собран близ храма Дзукёин, неподалеку от Дайтокудзи, с настоятелем которого Рикью поддерживал близкие отношения. Помимо домика для чаепития, на новое место были перенесены каменный светильник и каменная лестница.

    Чайная церемония (ча-но-ю) тесно связана с учением дзэн. В Китае этот ритуал был «учрежден дзэнскими монахами, пившими чай из чаши перед образом Бодхидхармы, который дал указания по употреблению этого напитка, вызывающего восхищение среди мерзостей повседневной жизни». Несколько друзей встречаются в полумраке чайной комнаты, где их окружает радостная и умиротворенная обстановка. Фактически здесь их ожидает продолжение медитативной практики. Уютный и опрятный домик для чаепитий сродни дзэнскому залу для медитаций, но личное стремление к просветлению сглажено чувством общности с единомышленниками.

    Со времен Рикью интерьер комнаты для чаепитий не претерпел существенных изменений. Токонома украшена единственным свитком, а под ней стоит ваза с редким цветком или цветущим побегом. В полу сделано углубление для чайника. Тут же находится всевозможная посуда, окрашенная в разные цвета, имеющая асимметричную форму и подобранная с большим вкусом. Проход (родзи) ведет из чайной комнаты в комнату для гостей и далее к колодцу с чистой водой. Далее расположен чайный сад, где соблюдены все принципы японского садоводческого искусства.

    Примером такого садового комплекса может служить «сад ста камней» в Дзукёине, спроектированный Рикью.

    Покрытый мхом дерн, валуны и три невысоких холма, окруженные живой изгородью, придают этому месту особую атмосферу умиротворенности. Группа камней свидетельствует об извечном символизме моста, ведущего на «другой берег». Просветленный созерцатель уже достиг этой земли. Сад, колодец и низкая черепичная крыша чайного домика сливаются в совершенной гармонии.

    Рикью также преуспел в искусстве изготовления керамики и аранжировке цветов. Хронологически мастер принадлежит эпохе Момояма (1573–1614), но в чайную церемонию он привнес элементы дзэнской культуры, характерные для периода Муромачи.

    Чайным садам предшествовал стиль так называемого «плоского ландшафта» (хира-сансуй), который представлял высший уровень духовности того времени. В соответствии с этим стилем камни символизировали горы, а мох или песок, заменявшие воду, – бесконечный океан или вселенную. Подобный сад, как и коан, приводил наблюдателя в недоумение. Возникал естественный вопрос относительно общего замысла. Несомненно, основным символом был Будда, чье тело представляет собой вселенную или природу. В саду Синдзюан, который, как полагают, разбил чайный мастер Сукё, земля была покрыта отборным светящимся мхом. Редкой формы валуны, сгруппированные сериями 7, 5, 3, производили впечатление мощи и безопасности. Вид этого сада очищал сердце, успокаивал ум и способствовал самоуглублению.

    Самым известным дзэнским садом является каменный сад, прилегающий к храму Рьёандзи в Киото. Этот комплекс был спланирован в 1499 году для генерала Хосокавы Кацумото, проведшего свои последние годы в храме, который он же и основал. Проектировщиком садового комплекса был Сёами, автор многих художественных творений того времени. Сад имеет прямоугольную форму площадью примерно 102 на 50 футов и окружен низкой глиняной стеной. За стеной взору стороннего наблюдателя предстает прилегающий сосновый бор в окружении холмов и далеких гор. В саду нет ничего, за исключением песка и пятнадцати валунов, собранных в пять групп и покрытых скудным мхом. Песок символизирует воду, камни – горы или острова, а мох – лес. В саду нет ни тропинки, ни уступа, ибо там не ступала нога человека. Отсутствие животной и растительной жизни символизирует состояние чистого сознания, свободного от привязанности к любой форме. Он представляет «Ничто» или то, что Майстер Экхарт назвал «божественной пустыней».

    Тем не менее этот пустынный сад мистически обитаем. В нем живут камни. Они приводят в движение песок и, наблюдаемые восседающим снаружи созерцателем, расширяются до бесконечности. При солнечном свете поднимающийся поток света ослепляет, но когда серебристая луна роняет свой свет на белый песок, разум созерцателя уносится в горние выси, где нет противоречий и истинное Ничто чистого Духа пребывает в бесконечном свете. В просторечии сад в Рьёандзи называют «садом тигриного брода», так как «живые» камни напоминают головы и туловища тигрят, которых тигрица переводит через реку. Подобное толкование, естественно, не входило в намерения художника, который в своей работе стремился подчеркнуть эффект плоской поверхности, чтобы сочетать абсолютную абстракцию с конкретной реальностью. Простыми средствами он попытался выразить неисчерпаемую глубину духовности.

    В том же стиле выдержан другой известный сад, расположенный у храма Дайсэнин, неподалеку от Дайтокудзи. Впрочем, неизвестно, был ли этот сад творением рук Сёами. Прилегающие строения возведены в 1509 году, что позволяет примерно установить дату разбивки сада. В этом садовом комплексе природа во всем своем великолепии и многообразии сжата размерами ограниченного пространства. Тщательно подстриженные деревья в сочетании с каменными столбами изображают скалы и водопад. Широкие плоские камни представляют мосты и берега реки, русло которой обозначает полоска песка. Таким простым способом отражается многообразие мироздания с его десятью тысячами вещей. Ретроспектива достигается за счет выбора размеров дерева и растения. Подобно большому живописному полотну в саду просматриваются несколько мотивов, но общее впечатление от увиденного проигрывает в сравнении с совершенным каменным садом в Рьёандзи.

    Однако более всего дзэнский дух проявился в живописи. Пейзажи китайских и японских художников, вдохновленных религиозным видением мира, являются несомненным вкладом дзэн в сокровищницу изящных искусств. В XIII веке наиболее заметными дзэнскими живописцами были Ma-юань, Сиа-куэй и Лянь-кэй. В Средние века дзэнский монах Му-ци создал великолепные живописные работы, которые были завезены в Японию и оказали существенное влияние на развитие искусства рисования тушью (суми-э). В Японии этим занимались одаренные дзэнские монахи, выражая свое просветление с помощью кисти.

    Одним из пионеров нового стиля стал Као (умер в 1345 году), который, согласно некоторым сведениям, был монахом в храме Кэнниндзи в Киото. Столетие спустя Минсё (Сё Дэнсу) из Тофукудзи (1352–1431) в дополнение к объемному труду «Пятисотый архат» написал эскиз «Нирвана», портрет Сёичи Кокуси и несколько черно-белых пейзажей в китайском стиле. Его ученик Дзосэцу продолжал работать в стиле Ma-юаня и Му-ци, хотя и не достиг уровня китайских мастеров. Наиболее характерным примером его творчества является «Хиёнэн» – эскиз, изображающий дородного старика, тщетно пытающегося поймать сома с помощью сосуда из тыквы, который не идет ни в какое сравнение с глубоко символичным произведением Ma-юаня «Лодка рыбака».

    В первой половине XV века искусство суми-э развивалось благодаря усилиям Сюбуна из храма Сёкокудзи в Киото. Сёгун назначил этого художника главой государственного департамента живописи (э-докоро). Он был не только живописцем, но и скульптором. Рисунки тушью большей частью были подражанием картинам эпох Сун и Юань, завезенным в Японию из Китая. Творчество Сюбуна повлияло на стиль многих известных художников, таких, как Сётан, Нёами, Сёкэё (Кэё Соки), Дасоку и других. Однако более всех остальных прославился ученик Сюбуна Сэссю (1421–1506).

    Как в Японии, так и в Европе Сэссю считается «величайшим художником или, по крайней мере, величайшим из японских пейзажистов». И действительно, его по праву назвали «самым великим японским художником». Его жизнь и искусство сформировались под воздействием дзэн. Родившись в провинции Битсю, округ Окаяма, в возрасте двенадцати лет он стал послушником местного буддийского храма. Сэссю изучал дзэн в храме Сёкокудзи в Киото, а позднее некоторое время провел в Китае, культура которого оказала существенное влияние на его творчество. Китайцы оценили его талант по достоинству. Тем не менее он не подчинил свое творчество влиянию современной китайской живописи, но лишь искал вдохновения в произведениях великих мастеров эпохи Сун, и прежде всего в полотнах Ma-юаня и Сиа-куэя.

    Вернувшись на родину, он поселился в Ункокуане, в Ямагучи. Именно там его талант достиг творческой зрелости. Поздний период его творчества характеризуют истинные произведения искусства, исполненные дзэнского духа. Сама техника суми-э не позволяла вносить последующие изменения и требовала от художника высокой степени сосредоточенности, которую дзэнские адепты оттачивали в процессе религиозной практики. Каждый мазок кисти был филигранен и уникален. Точность и дерзость кисти Сэссю остались непревзойденными. Его питаемая дзэн религиозность говорит сама за себя одухотворенным языком живописного изображения природы. Коль скоро природа представляет собой тело Будды, последнее находится в постоянном состоянии становления. И тот, кто изображает природу, должен внутренне постигать бесконечность ее становления и обновления. Именно этот мотив стал основным в произведения Сэссю, который, как никто из других художников, прочувствовал смену времен года и постиг великолепие растительного мира.

    К последователям Сэссю можно отнести Сюгэцу и Сэссона, принадлежавших к школе, носившей имя последнего пристанища мастера – «Ункоку». Дзэнская живопись все еще оставалась популярной, но художественные вкусы изменились в сторону большей декоративности и светскости. Во второй половине периода Муромачи особой популярностью пользовались работы известных художников из семьи Кано. Основатель этой школы Масанубу (1454–1550) был учеником Сюбуна и Сотана. Его творчество также испытало на себе влияние дзэнского духа. Тем не менее в картинах этого художника отчетливо ощущается уход от духовности в сторону светскости. Его сын Мотонобу (1476–1559) работал как тушью, так и акварелью. Его приверженность дзэн ощущается в картине, на которой изображены три образца просветления – Шакьямуни, Бодхидхарма и Линь-цзи. Но в целом его работы носят более легкомысленный характер и по стилю напоминают раннюю японскую живопись (ямато-э).

    Дальнейшее развитие живописного искусства в период Муромачи свидетельствует о последовательном отходе от позиций дзэн в пользу светской проблематики. Монастыри, которые ранее служили источниками культурного развития, пришли в упадок и испытывали период духовного застоя и нравственной деградации. Такова была безрадостная картина времени, когда начинается современная эра японского дзэн.






     


    Главная | В избранное | Наш E-MAIL | Добавить материал | Нашёл ошибку | Другие сайты | Наверх