• Школа Обаку
  • Обновление дзэн
  • Басё и любовь к природе
  • Глава 13

    Современная эра японского дзэн

    Во времена Средневековья буддизм имел огромное влияние на простых людей благодаря культу Амиды и проникновенной силе дзэн. Великолепные произведения буддийского искусства в сочетании с существенным вкладом религиозных деятелей в образование способствовали повсеместному распространению этого учения. Однако к началу современной эры дзэн интеллектуальная и общественная жизнь страны протекала в жестких рамках правительственных ограничений. Во времена сурового правления династии Токугава источники, питавшие культуру японского народа, иссякли. Под давлением авторитарной власти религия и религиозные сообщества превратились в послушный инструмент в руках политиков.

    По приказу сёгуна были составлены списки всех храмов и святилищ. Буддийские школы и секты были классифицированы в соответствии с их принадлежностью к главным храмам (хондзи) и их филиалам (мацудзи). Каждая японская семья была вынуждена принадлежать к той или иной религиозной общине. Это было сделано для претворения в жизнь эдикта против христиан. Исходя из неких государственных соображений, буддизм подвергался жесткому контролю, который распространялся даже на доктринальные вопросы[32]. Любые новшества встречались в штыки, а споры между буддийскими школами разрешались в пользу представителей главных храмов, что ущемляло интересы провинциальных монастырей. С другой стороны, насильственное примирение разных точек зрения имело и положительный эффект, так как в стране воцарилась стабильность, экономика стала постепенно возрождаться и в монастырских пределах возводились новые строения. И все же, несмотря на материальное благополучие, буддизм во многом утратил свое былое внутреннее содержание.

    Общественный строй в период Токугава был основан на конфуцианской этике, которую неоконфуцианцы трактовали прагматически. Политические идеалы тоталитарного строя ставились превыше интеллектуальной жизни, и государство душило любое проявление свободомыслия. В результате такой политики с 1600-го по 1868 год многообещающие начинания христиан, привнесших в Японию идею самосознания и новые научные взгляды на мироздание, не получили дальнейшего развития. Так или иначе, дзэн, подобно другим буддийским школам, примкнул к реакционным силам.

    Правительственные ограничения и правила распространялись на все без исключения буддийские школы, в том числе и на дзэн. Вспомним о том, что Догэн проклинал сектантский буддизм и сознательно отказывался признавать существование школы Сото как таковой, хотя сам являлся прямым правопреемником по этой линии. Дзэн толка Риндзай развивался вне строгой организационной структуры вокруг «Гор» Киото и Камакуры, равно как и в основных провинциальных храмах. Тем не менее в начале периода Токугава дзэнская школа со всеми ее ответвлениями впервые была обозначена в общебуддийской классификации. Перепись всех храмов и монахов, принадлежавших разным течениям в буддизме, была осуществлена дзэнским бонзой Сёдэном (умер в 1633 году) из киотского храма Нандзэндзи, облеченным большой властью и принимавшим активное участие в гонениях на христиан. Так же как и монах Тэнкай (умер в 1643 году), принадлежавший к школе Тэндай, он был одним из наиболее влиятельных буддийских лидеров своего времени. Человек железной воли и неистощимой энергии, он не только подчинил авторитарному режиму жизнь религиозных сообществ, но и активно участвовал в международных и торговых делах, за что был щедро вознагражден сёгуном.

    Другим дзэнским наставником, связанным с политическими кругами, был Такуан (1573–1645). Он также состоял на службе у сёгуната, выполнял важные политические поручения и был в близких отношениях с правителем Йемицу. Такуан был воспитанником храма Дайтокудзи в Киото, но позднее по просьбе сёгуна перебрался в Эдо – новую столицу династии Токугава. Он жил, работал и умер в храме Тёкайдзи в Синагаве и там же был погребен. В начале периода Токугава он был наиболее видным дзэнским деятелем. Высокообразованный и одаренный, Такуан прекрасно владел как китайским, так и японским письмом и легко находил общий язык с представителями всех сословий. Его сердце принадлежало простому люду, представители которого отличались простодушием и детской непосредственностью в почитании Будды. Превратности судьбы отвратили его от земных благ и не оставили места для колебаний по поводу необходимости проявления милосердия к ближним.

    В своем исследовании «Дзэн и японская культура» Судзуки цитирует длинный отрывок из трактата по искусству владения мечом, где Такуан, обращаясь к мастеру Ягую Тадзима-но-ками, указывает на несомненную связь этого воинского искусства с дзэн. В искусстве владения мечом, как в дзэн, все зависит от правильного отношения, которое заключается в том, что безмятежный разум проявляется в безостановочном движении. Ни одна мысль не должна омрачать чистое зеркало сознания, которое должно мгновенно реагировать на любой раздражитель. Секрет владения мечом состоит в способности к спонтанному и беспрепятственному проявлению просветленного сознания. Подобно тому как просветленный воспринимает события по мере их проявления и реагирует на них сообразно их характеру, так и в бою удары мечом следуют в одной неразрывной последовательности. Ненужные мысли изгоняются из сознания, и прежде всего мысли о жизни и смерти. Лишь тот, кто возвысился над этой извечной дилеммой, достигает абсолютного бесстрашия, отличающего совершенного воина.

    В руководстве XVII века по бусидо («Пути воина»), озаглавленном «Хагарурэ» и написанном в дзэнском духе, указан путь для преодоления страхов, и, в частности, страха смерти. Дзэн значительно повлиял на конечное формирование «Пути воина», основанного на конфуцианских принципах, практиковавшегося в Средние века и окончательно систематизированного в период Токугава конфуцианцем Ямага Сокё (1622–1685). Японские рыцари-самураи применяли на практике основной принцип дзэн, а именно возвышались над жизнью и смертью. Впрочем, история человечества убеждает нас в том, что бесстрашие перед лицом смертельной опасности отнюдь не является главной из человеческих добродетелей. Игра с жизнью и смертью может породить звериную жестокость. Так, страстный поклонник бусидо, сёгун Йемицу имел обыкновение гулять по ночным улочкам Эдо и пробовать острие своего меча на телах людей, как живых, так и мертвых[33].

    Школа Обаку

    С появлением в Японии школы Обаку духовная жизнь дзэн несколько оживилась. В действительности связи между китайскими и японскими храмами никогда окончательно не прерывались. С торговыми судами в страну постоянно прибывали буддийские монахи, привозившие с собой новые священные тексты и учения. Большинство китайских наставников толка дзэн проживали в трех «храмах блаженства» (фукудзи) в Нагасаки – Кёфукудзи, Фукусайдзи и Сёфукудзи. При жизни китайского наставника дзэн Йин-юаня (яп. — Ингэн, умер в 1673 году) все три храма принадлежали секте Обаку.

    Несмотря на свой шестидесятилетний возраст, Йин-юань наконец откликнулся на очередное приглашение посетить Японию, несмотря на то, что незадолго до этого его ученик Йе-лань уже стал жертвой кораблекрушения. По прибытии в Японию в 1654 году Йин-юань остановился в Нагасаки в храме Кёфукудзи, но на следующий год переехал в Киото, где основал главный храм своей секты. Правительство сёгуната, хотя и не испытывало особых симпатий к буддизму, отнеслось к этому доброжелательно. Новый храм, возведенный неподалеку от Удзи, на юго-восточной окраине Киото, в соответствии с китайской традицией был назван Обаку-сан Мампукудзи («Храм тысячекратного блаженства на горе Хуань-по»).

    Несмотря на строгие ограничения законов периода Токугава, новое учение быстро распространялось. Йин-юань привез с собой около двадцати учеников; впрочем, половина из них вернулась в Китай. Однако к оставшимся монахам вскоре присоединились японские последователи, одним из которых был Му-ань (яп. — Мокуан, умер в 1684 году), который стал преемником Йин-юаня и получил от него печать Просветления. Вначале большинство монахов были китайцы, но вскоре религиозное рвение, вдохновленное новым учением, породило целое поколение японских последователей.

    Одним из выдающихся японских монахов был Тэтсу-гэн (1630–1682), который, услышав о славе Йин-юаня, поспешил в новый храм, где со временем достиг просветления под руководством Му-аня. Тэтсугэн стал ревностным популяризатором идей секты Обаку. Благодаря его усилиям увидело свет собрание сутр и священных текстов всех буддийских сект, которое насчитывало 6956 томов. Этот наставник уважительно относился к сутрам и поставил целью своей жизни повсеместное распространение буддийского канона.

    Таким образом, сутры играли важную роль в дзэн школы Обаку, представители которой отрицали грубые формы синкретизма и сочетали изучение священных писаний с практикой дзэн (киёдзэн ичи). В своей аскетической практике эта секта напоминала школу Риндзай. Иными словами, признавая возможность внезапного просветления для особо одаренных учеников, не отрицалась необходимость постепенного постижения истины для людей более скромных умственных и духовных способностей. Постепенный путь к просветлению также мог предполагать элементы амидаизма (нёмбуцу). Однако последователи школы Обаку понимали поклонение Будде Амиде в рамках монистическо-идеалистической доктрины. Амида не рассматривался в качестве некоего высшего существа, наделенного сверхъестественными силами. К нему относились как к Духу Будды, воплощенному в каждом живом существе. Вне сознания Амида не существует, равно как не существует Чистая земля вне пределов человеческого сердца. Подобно практике коанов, техника нёмбуцу служила для реализации природы Будды.

    И поныне в своих ритуалах и образе жизни адепты школы Обаку сохранили черты китайской традиции. Сутры декламируются с китайскими интонациями, присущими периоду Мин, и в сопровождении игры на китайских музыкальных инструментах. Строения храма Мампукудзи повторяют китайский архитектурный стиль того времени и сильно отличаются от дзэнских зданий. Со временем китайские формы несколько уступили элементам японской культуры и быта. Например, японские соломенные сандалии вытеснили китайскую обувь. Но способы приема пищи остались китайскими. Монахи едят из общей миски, используя традиционные палочки. Влияние китайской культуры и религии в период процветания секты Обаку несравнимо с тем влиянием, которое оказывали дзэнские наставники в Средние века. Китайским монахам, которые прибыли в Японию в конце минской эры, было далеко до тех выдающихся наставников, которые появились в стране в предыдущие столетия. Впрочем, школа Обаку не добилась существенного влияния на умы, в значительной степени в силу внешних обстоятельств. В период правления Токугава пресекалось любое проявление гражданских свобод, будь то свобода воли или свобода духовного самовыражения. Поэтому распространение идей секты Обаку носило эпизодический характер, а храм Мампукудзи с его обитателями оставался своего рода китайским островком в океане Японской империи.

    Обновление дзэн

    Одной из наиболее отличительных черт интеллектуальной жизни в эпоху Токугава было стремление к обновлению и поиск новых идей на основе духовного наследия прошлого. Интерес к изучению древней конфуцианской литературы сторонниками движения Когаку и синтоистской секты Кокугаку был порожден желанием вдохнуть новую жизнь в первоисточники. Несмотря на то что их творческий потенциал был несравним с европейским периодом эпохи Возрождения, попытки нового осмысления религиозно-философских основ были очевидны. Среди буддистов наиболее рьяными сторонниками обновления были адепты дзэн. Начиная со второй половины XVII века они выступают как реформаторы и глашатаи новой религиозной жизни. Режиму Токугава не удалось сломить естественное стремление людей к поиску духовных идеалов. Мы приведем имена лишь нескольких выдающихся людей этого времени, слава которых, впрочем, меркнет по сравнению с величием Хакуина.

    Мандзан Дёхаку (1636–1714), адепт школы Сото, активно боролся со злоупотреблениями при передаче печати Дхармы, которые начались с конца Средних веков и участились в его время благодаря ненасытной жадности бонз. Он был категорически против правил, установленных сёгунатом, относительно главенства тех или иных храмов. Его энергичная деятельность принесла несомненные плоды. Спустя поколение другой монах школы Сото по имени Тэнкэй (1648–1735) добился заметных результатов в области религиозного обновления. Его одухотворенные и проникновенные проповеди пользовались большой популярностью.

    Бунан (1603–1676), ученик настоятеля монастыря Мьёсиндзи Гудё (умер в 1661 году), по линии которого унаследовал Хакуин, провел свои последние годы в обители Сидёан. Он любил людей и предостерегал их против практики, ведущей исключительно к личному просветлению, достигнув которого человек взирает на мирян свысока. Подобных бонз он считал «величайшим злом на земле и на небе. Они проходят свой земной путь, не сделав ничего полезного, и поэтому подобны отъявленным ворам». Свое понимание дзэн он выражает следующим образом:

    «Человек строит дом и живет в нем, в то время как Будда обитает в его теле. Домовладелец постоянно проживает в своем доме, а Будда проживает в его сердце. Если дела человека незамысловаты, его сердце очищается, и в чистом сердце возникает Будда. Для того чтобы очистить свое сердце, сидите в медитации и откройте свое сердце Совершенному. Сидя в медитации, отвратитесь от дурных привычек своего тела в сторону Совершенного. Сделав это, вы станете буддой. <…> Просветленный всегда следует природе – когда он идет, стоит, сидит или лежит».

    Бунан свободно владел японским стилем кана и написал известный коан. Сохранилось и его собрание «слов дхармы».

    Наставник Банкэй (1622–1693) был человеком публичным. Непревзойденный оратор, он собирал толпы слушателей. По свидетельству некоторых источников, его аудитория достигала пятидесяти тысяч человек. Банкэй свободно цитировал и трактовал сложные высказывания будд и патриархов; объясняя сущность Пути простым людям, он прибегал и к таким средствам убеждения, как окрики и битье. «Грядущее сердце Будды» было его коньком: «Если вы живете в согласии с сердцем Будды и не поддаетесь искушениям, у вас нет необходимости в дальнейшем просветлении. Лишь сидите с сердцем Будды, живите с сердцем Будды, спите и просыпайтесь лишь с сердцем Будды, пребывайте лишь с сердцем Будды! Если вы ходите и стоите на месте, сидите и лежите как живой Будда, то вам нечего больше делать. Удовлетворенное сидение в сознании сердца Будды называется дзадзэн. Дзадзэн – это вечное состояние, но не то, которое поддерживается только во время занятий в зале для медитаций».

    Вдохновленный мистическим понятием прямодушия, Банкэй без труда находил ответы на вопросы, связанные с повседневной жизнью, и давал простые и понятные советы. Однажды крестьянин спросил его: «От рождения я вспыльчив и несдержан. Крестьянский труд и заботы по дому занимают все мое время и не позволяют мне следовать сердцу Будды. Так как же мне следовать грядущему сердцу?» Наставник ответил:

    «От рождения все люди наделены сердцем Будды, и ты не впервые ищешь путь, по которому надо следовать. Если ты выполняешь свои обязанности с должным усердием, то ты уже следуешь грядущему сердцу. Если ты мотыжишь поле и одновременно разговариваешь с людьми и мотыгой, то ты мотыжишь, разговаривая, и разговариваешь, мотыжа. Но если ты мотыжишь, испытывая гнев, то твой гнев является злом, которое заслуживает адских мук, а твой труд становится тяжелым и утомительным. Но если ты работаешь с легким сердцем и не ведаешь других страстей, то твой труд становится легким и приятным. Такая работа исходит из сердца Будды и является грядущим и вечным трудом».

    Банкэй наставлял в житейских делах представителей всех сословий. Каждому он указывал путь к просветленной мудрости, давал конкретные советы по преодолению страстей и единению с грядущим бессмертным Абсолютом.

    Своего апогея обновление японского дзэн-буддизма достигло с появлением Хакуина (1685–1768). Он достиг высокой степени просветления и возродил школу Риндзай в ее первоначальной строгости и чистоте. Судзуки считает его «основателем современного японского дзэн школы Риндзай»[34]. Отчетливые следы его влияния можно обнаружить во всех последующих направлениях дзэн. Но каким бы существенным ни было его значение для дзэн-буддизма – а об этом мы подробно поговорим в следующей главе, – интеллектуальная атмосфера в период правления Токугава формировалась под доминирующим влиянием конфуцианства. При этом следует отметить Реставрацию синтоистской школы Кокугаку и традиционной школы Мито, которая также внесла свою лепту в религиозное обновление.

    Буддизм в целом и дзэнские секты в частности были ограничены жесткими рамками государственного контроля. Политика большей открытости японского общества ничуть не изменила плачевного состояния дел в этой области. Лишь постепенно буддизм сумел оправиться после гонений, которые начались в начале периода Мэндзи (1868–1912). Времена былого величия и влияния на национальную культуру безвозвратно прошли. В периоды Мэн-дзи и Тайсё (1912–1926) влияние дзэн ограничивалось отдельными сообществами, во главе которых стояли известные наставники. Каждое новое поколение порождало уважаемых мастеров, дерзких и оригинальных, но в то же время дружелюбных и скромных, которые проводили свои дни в тихих храмах, напоминавших об увядающих красках вечернего небосклона. Таких монахов и поныне можно наблюдать, особенно в деревенской местности, где сохранилась непоколебимая вера в парадоксы, слетевшие с уст китайских наставников в эпоху Тан.

    Следующей важной главой в интеллектуальной жизни страны стала ее модернизация применительно к условиям современности, проходившая под отчетливым влиянием западной культуры. Однако сейчас еще не пришло время для исторического анализа этого периода.

    Басё и любовь к природе

    Дзэнский дух породил величайшего японского поэта. Мацуо Басё (1644–1694), хотя и не был монахом, принадлежал к светским приверженцам дзэн. Он получил литературное образование в школе Данрин. Басё сумел выразить сущность просветленного взгляда на природу, которым он был обязан прежде всего дзэн, в простой и строгой форме эпиграмм, состоящих из семнадцати слогов (хайкай, или хайку). После долгих лет творческого поиска и учебы он достиг мастерства в искусстве, в котором почувствовал свое призвание, а именно в уникальном японском жанре фюга. Его известное высказывание по поводу художественной силы фюга как средства творческого осмысления жизни, содержит строки, в которых он оценивает себя как поэта и человека. Он говорит о себе как о монахе, чья риза трепещет на ветру (фюрадо):

    «Долгое время он был влюблен в поэзию, пока она не стала его судьбой. Временами он вынашивал мысль покончить с ней; порой он вновь ощущал прилив творческого вдохновения. Пока эта борьба продолжалась, его душа не знала покоя. Когда он делал попытку преуспеть в этом мире, муза вставала на его пути. Препятствия возникали и тогда, когда он пытался наставлять невежественных. В итоге он расписался в своем бессилии. Итак, он полностью отдался во власть одному традиционному направлению. То, что Сайгьё пытался выразить в песне, Сёги в поэме, Сэссю в живописи, а Рикью в чайной церемонии, – все это нашло отражение в одном.

    Тот, кто постигает фюга, следует природе и становится другом всех четырех времен года. Что бы он ни наблюдал, он созерцает цветок. О чем бы он ни помышлял, он думает о луне. Тот, кто не способен узреть в форме цветок, является варваром. Тот, чьи думы не озарены лунным светом, подобен животному. Не будь варваром и не уподобляйся зверю. Следуй природе и повернись к ней лицом»[35].

    Среди упомянутых Басё предшественников лишь два имени принадлежат несомненным приверженцам дзэн. Сайгьё (1118–1190), прежде чем прийти к дзэн, жил как влюбленный в природу странствующий монах и поэт. Несколько столетий спустя по его стопам пошел поэт-монах Сёги (1421–1502), принадлежавший к школе Тэндай. Но по своему духу творчество Басё созвучно с живописными работами Сэссю. Оба художника постигали природу душой, всеми фибрами которой чувствовали естественный ритм жизни, проявлявшийся в лунном цикле; происходившим в природе изменениям оба мастера находили соответствующие формы самовыражения. В хайку Басё чувствуется глубокое понимание и любовь поэта к сезонным изменениям, которые происходят в природе. Он воспевает великолепие утра и весенних цветов. Но на Земле восходящего солнца, где цветение сакуры продолжается лишь несколько дней, ни одно время года не говорит так много сердцу человека, как осень, увядающая красота которой преображается отблеском вечности. И даже осень не приводит в уныние просветленного адепта дзэн. Для него смерть и рождение – неотъемлемые элементы жизни, порождаемые природой и возвращающиеся в природу. Во многих песнях Басё слышится мотив осеннего ветра. Скорбя о безвременно ушедшем из жизни молодом друге, поэте Иссё, он вверяет свою чистую печаль дыханию осеннего ветра:

    Тзука мо угокэ
    вагэ накигоэ ва
    аки но кадзэ
    Разверзнись, могила!
    Слезно взывает мой скорбный голос,
    Подобный осеннему ветру.
    Караэда ни
    караси мо тамарикэри
    аки но куре
    На сухой ветке
    Восседает ворон —
    Глашатай осени.
    Моно йеба
    кусибири самуси
    аки но кадзэ
    В попытке молвить слово
    Стынут губы,
    Встречая осенний ветер.

    Белый цвет символизирует пустоту и одиночество. Поэт взирает на белые утесы, и постигаемая им белизна окрашивает осенний ветер:

    Исияма но
    иси йори сироси
    аки но кадзэ
    Белизной лучится камень
    На горном склоне, но белее
    Осенний ветер.

    Одиночество – это чувство, посредством которого душа соприкасается с Абсолютом. В практике дзэн предусмотрено одинокое и безмолвное созерцание Пустоты. Басё, который прошел суровую школу под руководством дзэнского наставника Буцё, взлелеял эту тишину в собственной душе и непрестанно вслушивался в природу, где все звуки сводятся к состоянию покоя, что подчеркивает ее исключительность. В своих путевых записках «Оку-но-Хосомиси» он рассказывает, как однажды постиг тишину природы. Именно тогда он написал свою самую прекрасную песню о тишине, которую мы можем оценить по ее первым строкам:

    «В округе Ямагата есть удивительно чистое и спокойное место на горе, где расположен храм Риюсакудзи, основанный Дзикаку Дайси <…>. Мы поднялись к храмовому комплексу. Скалы громоздились друг над другом, сосны и дубы представали в своей первобытной красе, первозданную поверхность земли и камней покрывал скользкий мох. Раздвижные двери покоящегося на скальном основании храма были закрыты. Ни один звук не долетал до наших ушей. Пробравшись сквозь лес камней и валунов, мы поклонились священным образам Будды. Великолепие ландшафта и звенящая тишина пронзили наши сердца.

    Сидзукадза я
    ива ни симиири
    семи но коэ
    В тишину одиночества
    Каменистого утеса
    Проникает лишь стрекот цикады».

    Стрекот цикад не нарушает покоя природы. Течение жизни не является помехой для того, кто знает, но лишь возвышает внутреннюю тишину. Согласно древней восточной мудрости, которую дзэн взял на вооружение, следует искать «покой в движении, а движение в покое». Погружаясь в покой природы, Басё погружается в ее движение. Он – вечный странник, путь которого окрашен «тоской по ветру и облакам». В его путевых дневниках тут и там появляются изысканные хайку. На собственном опыте он познал преходящую сущность жизни, не раз смотрел в лицо опасности и суровым испытаниям, но при этом избегал красивых жестов и самолюбования. Ко всему, с чем он сталкивался на жизненном пути, Басё относился со спокойствием, присущим тому, кто знает. Для него человеческая жизнь была бесконечным странствием, не имеющим ни начала ни конца. Иными словами, он жил согласно буддийскому учению о цикле перерождений и Срединному Пути, обозначенному между бытием и небытием, между вечным и преходящим. В природе все подвержено переменам: солнце и луна, ветер и облака. Разве не следует человеку сопутствовать им в этом бесконечном странствии? Ответом на этот вопрос он начинает свою известную книгу «Оку-но-Хосомиси»:

    «Солнце и луна – это вечные странники. Так же приходят и уходят годы скитаний. Тот, кто проводит жизнь на палубе плывущего по морю корабля, приближаясь к исходу лет, приобретает выносливость лошади неутомимого путешественника. Странствие становится его прибежищем. В древние времена многие люди умирали в пути.

    Какое-то время и я, манимый облаками и ветром, испытывал потребность к странствиям. Прошлой осенью я вернулся с побережья в свою ветхую хижину, расположенную на берегу реки, и, пока я сметал паутину, минувший год завершился. Демон в моем сердце неудержимо побуждал меня перейти границу Сиракавы под туманным весенним небом. Я услышал призыв богов дороги и не смог более работать…»

    Итак, поэт покидает свою убогую лачугу и банановую пальму, название которой дало ему имя, вошедшее в историю. Он отправляется в путешествие и посещает многие живописные уголки своей страны. Он поклоняется святилищам, встречается с друзьями и беседует с людьми разных сословий. Повсюду человеческая жизнь является для него высшей ценностью. Повсюду он остается верным сыном Матери-природы. Он исходил страну вдоль и поперек, и, наконец, посох странника выпал из его дрожащей руки, и он берется за кисть и записывает свой последний хайку:

    Таби ни яндэ
    юмэ ва карэно во
    какэмэгуру
    Устав от скитаний
    По бесплодной пустыне,
    Погружаюсь в сон.

    Поэзия Басё многопланова. Не возьмусь судить, определялся ли выбор тем его поэтическими наклонностями или дзэнским мировосприятием. В сферу его интересов входили мелкие зверушки и цветы, ветер и облака, и луна, свет которой отражает водная гладь, сравнимая с сознанием человека. Он видит вселенную в каждой пылинке, в лягушке, в кукушке, в воробье, в стрекотании цикады, в соловье, испачкавшем рисовый пирог на веранде, – во всем и вся он ощущает жизнь Будды.

    Судзуки толкует наиболее известные хайку поэта в свете дзэнского опыта. Лягушка, прыгающая в воду, оживляет вселенную, раскрывает последнюю тайну реальности: «Что есть жизнь, как не звук, врывающийся в тишину, звук глупого начала и скорого конца?»

    Гундерт переводит хайку следующим образом:

    Фуру икэ я
    кавадзу тобикому
    мидзи но ото
    О, старый пруд!
    Прыжок лягушки
    Заставил воду зазвучать.

    Басё стал одним из величайших лириков всех времен. Подобно другим лирическим поэтам, он крайне сложно воспринимается в переводе. Его жизнелюбие и гуманизм выражены в простых стихах, воспевающих радости повседневной жизни. Он глядит на жизнь глазами невинного ребенка. Он любит детей как цветы жизни:

    Ко ни аки то
    мосу хито ни ва
    хана мо наси
    «Я не люблю детей», —
    Для тех, кто скажет так,
    Не расцветут бутоны.

    Несмотря на глубокую религиозность, Басё мало интересуется разными формами буддийского учения:

    Цукикагэ я
    симон сисю мо
    тада хитоцу
    Мерцание луны!
    Четыре входа и путей четыре
    Во множестве своем едины.

    Его естественная религиозность лишена личностной окраски. В его строках нет и следа безудержных страстей. Люди и их дела остаются вне сферы его видения. Человек по имени Басё полностью погружен в созерцание природы. Он сливается с космосом. Ограниченность его поэтического самовыражения обусловлена натуралистическим мироощущением, которое не позволяет судить о его личных качествах. Человек не может занимать главенствующего положения во вселенной, равно как и не располагает «царской природой» (Грегори из Ниссы), позволяющей подчинить землю его воле.

    Человеческая жизнь не имеет решающего значения. Она не может рассматриваться как уникальный, единственный в своем роде феномен, но является лишь мгновением в общем природном цикле. Абсолют также поглощен космическим процессом становления. Не раздираемое противоречиями сознание природы является выражением натуралистического взгляда на мироздание, не сравнимого с личной религией. Именно такой точки зрения придерживался последователь Карла Барта японский теолог Китамори Кадзё, который после анализа аскетизма религиозных чувств Басё назвал их «псевдорелигией», а сам аскетизм – «врагом» истинной религии.

    В письме к Кроче Бенедетто, своему другу, Карл Фосслер писал: «Я убедился в том, что монизм всегда приводит к натурализму и интеллектуализму». Дзэн-буддизм, который дистанцировался от монистического интеллектуализма Махаяны, несомненно, вписывается в рамки натурализма. В Китае великие дзэнские наставники эпох Тан и Сун исповедовали натурализм даосской окраски. Благодаря утонченному восприятию природы в Японии дзэн обогатился новым художественным осмыслением действительности, получившим вербальное отражение в творчестве несравненного Басё.

    В Японии натуралистическое мироощущение не является исключительной прерогативой приверженцев дзэн.

    Несмотря на конфуцианское воспитание, выдающийся просветитель и предтеча Реставрации Мэйдзи Йосида Сёин (1830–1859) перед смертью нашел в себе силы вернуться назад, к природе. В своем послании из тюрьмы он пишет: «Каковы бы ни были суждения других людей, я отдаю себя во власть природы. Я не хочу умирать, но и не отказываюсь от смерти». В качестве одного из первых адептов школы Кокугаку Камо Мабуси (1697–1769), посвятивший свою жизнь обновлению синтоизма, усматривал жизненный идеал в «гармонии с небом и землей», которая осуществляется в соответствии с естественным порядком вещей.

    Китамори цитирует популярного современного романиста Нацумэ Сёсэки как последователя аскетического натурализма. Не составляет труда привести другие имена из всех областей религии и искусства. Дзэн не является единственной причиной и, уж конечно, далеко не первопричиной натуралистической тенденции, пронизывающей все сферы интеллектуальной жизни в Японии, но он, несомненно, созвучен чувствам японцев к природе. Вероятно, это стало одной из причин, вследствие которых дзэн пустил глубокие корни на японской земле и породил богатую культурную традицию.






     


    Главная | В избранное | Наш E-MAIL | Добавить материал | Нашёл ошибку | Другие сайты | Наверх